NonEstSilentium

— А что так несмело? Если решил мимикрировать под колонку, отрабатывай на полную.

Алиса села на пол, внимательней вслушалась, хотелось хотя бы сузить территорию поиска. От движения руки по ковру на пальцы намоталась пара волосков. «И что вам на голове не жилось?» Давно пора обзавестись домовым, он бы навёл тут порядки, но ни один пока не согласился. Алиса и призывала, и в службу обездомленных обращалась. Придут, носом покрутят да исчезнут. Не то что-то да не так как-то. Последний на два дня задержался, а потом как застонал: «Пусти, родненькая, сил моих нет». Кудри стояли дыбом, глаза на выкате и брови торчком — только дверь успела открыть, а уже и нет его. Чудные они.

— Не колонка я, а там дальше неприлишно, я такое петь не буду.

Алиса подскочила, навострив весь свой слух и нюх заодно. Заговорил наконец. Откуда только?

— А горланить в чужом доме «прилишно»? Выходи, срок меньше будет.

— Ша, ты меня не пугай, не таких видывали.

Шум шёл из коробки в углу комнаты: осталась от переезда, в неё Алиса складывала всё, что выкинуть жалко, а применить некуда. Оттуда торчал пластиковый корпус настольной лампы, а рядом подрагивало смотанное пано. «Вот ты и попался, домушник писклявый». Девушка в три широких шага оказалась у коробки и запустила туда руки, шерудя ими между разным хламом.

— А-а, трогают, лапают. Щекотно же. Пусти, вреднюка, пусти меня. Это неприли-ишно!

Алиса вытащила за загривок существо ростом от силы в две ладони, шерсть колючая и жёсткая, глаза светились жёлтыми огоньками, и усы кошачьи смешно топорщились. Дух дёргался, лопоча что-то невнятное, и норовил вцепиться в руку.

— Да придушишь же, дурная башка.

Алиса тряхнула сильнее. Ещё один такой забег по комнатам в его поисках совсем не прельщал.

— А за дурную башку и развоплотиться можно. Живо говори, зачем завалился? Я таких, как ты, не звала.

— Как раз и звала, — обиженно ответило существо. Перестав дёргаться, оно сложило лапы на груди и качалось в такт подрагивающей руки Алисы. Весило это нечто, несмотря на рост, прилично.

— Нет.

— Да.

— Я лучше знаю.

Дух фыркнул и попытался отвернуться, но только сильнее себя раскачал. Алиса свободной рукой тёрла лоб, вспоминая прошедший вечер. В гости зашёл Марк, принёс домашнее вино, оно и ударило в голову, а потом они решили… погадать. На суженых-ряженых, птичками не обгаженных. Кажется, конечный заговор, подкинутый в голову самодельным алкоголем, звучал именно так. Алиса простонала сквозь зубы. Ладно бы это было в первый раз, но с другом вечно всё шло наперекосяк.

— Непохож на суженного ты, — протянула в задумчивости Алиса.

— А это вы только раскачивались, а потом как пошло́, да всё по́шло. Не боись, не по тому направлению я. Плакалась ж, что домовые не приживаются, так вот он я. — Дух раскинул толстые лапки в стороны.

— Ясно.

— Эй, чего это удумала, ты куда?

Куртка съехала с вешалки, как только Алиса потянула дверцу шкафа, упав к ногам. В спешке уже в коридоре она поняла, что шапка осталась в комнате. Идти в грязных ботинках по коврам желания не было, ей же потом и убирать. «Домовой» норовил улизнуть, пока она одевалась, перекидывая его из руки в руку. Да и не был он домовым, в них она уж разбиралась. Вызвалась какая-то пакость мелкая на их пьяные головы, но и на опасного он не тянул. Этот рождественский подарок Алиса с чистой совестью собиралась передарить Марку. Но подарок брыкался всё сильнее, уже у двери он вцепился когтями в косяк и заверещал, будто его резали.

— А-а-а, ты не дурная башка, у тебя её вовсе не-е-ет. Как можно на улицу выкидывать, я же там зачахну. А-а-а, люди добрые, глядите, что делается.

— Я здесь уже почти полгода живу и точно скажу: добрых тут нет. Зря орёшь, я тебя другу отнесу, он такое любит, думаю, сживётесь, а не понравится — сам сбежишь, кто ж тебя держит.

Существо косяк не отпустило, наоборот, и ногами вцепилось, но орать перестало. Алиса пару раз дёрнула без особой надежды, в ответ только скрип дерева и пыхтение.

— Это к тому, с которым вы тут неприлишничали? Не, к нему не пойду, мне твой дом нравится. Хоть что делай, а я уже всё решил, здесь мне жить, тут и помирать… когда-нибудь.

На дереве оставались длинные царапины. Сумку Алиса ногой подпихнула ближе: духа оттянуть, забросить внутрь, а дальше пусть хоть охрипнет. Зазвучал сигнал стрекотания кузнечиков, на экране высветилось «Марк — недогадалка». Рука начинала ныть и подрагивать. Хватка чуть ослабла, существо тут же подтянулось и тяжело задышало. Алиса включила громкую связь.

— Лиска-Алиска, не бросай друга в беде, выйди за меня сегодня, я адрес отправил.

— А мне за это будет…

— Спасибо?

«Домовой» хрюкнул. Сейчас Алиса была с ним полностью согласна. Друг не друг, а за просто так она гадалкой позориться не пойдёт. Не её это.

— Да что хочешь, то и будет. Лис, там клиентка богатая, наговори ей, чего-нибудь, только с уклоном в позитив, а там я натрактую, если не сбудется. Даже силы не трать. Таинственности только напусти, я уже сказал, что ты потомственная ведьма, еле уговорил тебя заскочить на денёк ради такой важной персоны. Алис.

— Ты, эт, хозяйка, возьми меня, я полезный в этих делах, напущу, чего хочешь. А там и решишь, себе меня оставить или не отдавать никому, а?

— Лис, не знаю, кто это, но я поддерживаю.

Умоляющий тон друга слился с таким же взглядом «домового», работали они слаженно. Алиса угукнула в телефон и закончила звонок. Дух, что-то разглядев в ней, быстро отпустил несчастный косяк, пригладив оставленные борозды: «Потом починю, чесна-чесна». В голове созрело твёрдое решение, никогда больше не пускать Марка в дом и не гадать.

***

Небольшой офис задекорировали под место работы «медиума». Фиолетовые шторы затемняли комнату, они тяжёлыми полотнами свисали с карниза и собирались складками на полу. Металлические полумесяцы, собранные в гирлянды, обычно бликовали от прикреплённых к стенам небольших ламп. Но сегодня те не работали. За столом сиротливо жалась помятая коробка с десятком свечей, несколькими колодами карт в мешочках и травами в пакетиках, на этикетках мелким почерком теснились надписи «Для дыма. Для запаха. Расслабляет. Нагнетает». По щелчку пальцев одна из свечек зажглась. Игры с будущим и прошлым не особо интересовали Алису, сил они отнимали много, а ответы были слишком размытыми. Но она неплохо ладила с мелкой пиромагией. Хотя основным профилем была проверка на наличие зловредных духов в домах. Вот её новый «домовой» опасным не был, просто неправильным. Алиса придерживалась, пожалуй, одного принципа в работе: не вредит — не изгоняй на самом деле. Она устраивала яркое шоу с дымом и искрами, но если дух был сговорчивый, а хозяева непробиваемо упрямы, забирала с собой, а потом пристраивала в надёжные руки. Ирония крылась в том, что к ней пристраиваться помощник отказывался, до сегодняшнего дня.

— Фумку, открой, фоместь поимей, хофяйка.

Вжикнула молния, наружу вылезли шерстяные ноги, из нутра сумки раздавались неразборчивые ругательства. Через минуту «домовой» кубарем выкатился, столкнувшись сботинками Алисы. Он старательно стряхнул с себя мелкий мусор, с пренебрежением отлепил фантик от бока. Наведя порядок, закрутил головой, прошёлся по небольшому помещению, потыкал когтистым пальцем в давно некрашенные стены, подёргал шторы и заглянул в коробку, с которой недавно возилась Алиса.

— Он шарлатан, что ль? Хозяйка, а мы на что подписались?

— Скорее, двойной агент. Для обывателей — то, что в коробке. Это финансовый приток. Для знающих — вот, — плавно выехал средний ящичек, на добро внутри «домовой» уважительно кивнул. — Это на репутацию.

— Хорошо, что мы сегодня на финансах, — тихий шёпот утонул в грохоте из коридора. Электрик ярко выражал желание чинить проводку непонятно кому да под праздники.

Отсутствие света играло им даже на руку. Через небольшую щель меж штор тонкая полоса света делила комнату на две неравные части, рассеиваясь ближе к двери. Одной свечи оказалось мало, ещё пара расположилась по краям стола и на полу. Алиса пригрозила пальцем, попытавшемуся играть с огоньком «домовому». Шар для гадания она подсветила фонариком телефона, пристроив его в выпиленную нишу.

— С тебя атмосфера по ситуации, завыть можешь, толкнуть что-нибудь в комнате, только без вредительства. Дым нагонять умеешь? — «Домовой» покрутил пальцем у виска. — На тогда, над свечой подкинешь и подуешь. Только не перестарайся. Нам лёгкая экзальтация нужна, а не обморок. Обморочные не платят.

Существо стало почти неразличимым в сумраке комнаты. Появился мелкий клуб дыма, тут же рассеявшийся, и надрывный кашель — потренировался. Алиса показала большой палец и устроилась на стуле, накинув дешёвую мантию, валявшуюся комом рядом с рабочим местом медиума Маркариума.

В дверь постучали. Вошла женщина бальзаковского возраста, каблуки простучали до столика, пока клиентка не опустилась напротив Алисы. Лицо показалось хищным и нездорово острым. Губы отливали синим, но сейчас и не такие оттенки найдёшь, была бы выдумка. Два веера карт легли под уверенными движениям рук Алисы рубашками вверх, пальцы перебирали их, подыскивая нужную.

— Что у карт узнать желаешь?

Женщина молчала, голова склонилась к плечу. В офисе стало прохладней. Алиса постучала носком ботинка об пол. Из угла повалил дым под натужное сопение помощника. «Старается», — мелькнуло в голове. Но клиентка ей нравилась всё меньше, от неё веяло чем-то промозглым и подгнившим. Неприятный человек, но Марк же не дурак, чтобы совсем непроверенных брать. От скручивающего движения пальцев огонь свечей стал ярче, он подсветил впалые щёки, паутинку венок под кожей и тусклые глаза. Алиса отстранилась, ножки стула гадко заскрипели.

— Не тот красавчик, конечно, но тоже ничего. На каждого вора свой найдётся, а я много не возьму, не дёргайся. — Губы клиентки раскрывались механически, голос был чужим, сухо вырывался из горла.

Припечатало к стулу знатно, вдохнуть удалось с трудом. И как этот идиот мог проморгать подселенца. «Я гадать буду, мне эти подробности все не нужны, Алиска». Как ещё дожил до своих лет, только везение, верно, и спасало. Вот только сегодня оно обернулось не той стороной уже Алисе. Не убъёт, наверно, но обидно и погано будет долго. Свалить бы свечку на неё, чтоб скинуть оцепенение, а уж выгонять Алиса умела. Как глупо попалась, совсем расслабилась. Но пальцы будто примёрзли к подлокотникам. На лице напротив расползалась улыбка, она контрастировала с безжизненными глазами.

— Чёрт бы тебя…

Огонь пыхнул и зачадил, опалил высветленные волосы, блузка на клиентке затлела. Алису отпустило, она мигом рухнула на пол. Свечка перевернулась и затухла. Вой женщины заглушил все звуки.

— Тварь!

Шерстяное существо отлетело к стене, перевернулось и бросилось назад, раздирая коготками одежду и кожу на руках женщины. Подселенец огня испугался, но не покинул тело. Алиса подцепила из покосившегося ящичка стола блокнот, в пару движение собрала звёздочку, не шик, но за оберег сойдёт. Не зря в школе оригами учат складывать. «Главное — сильно верить, что план не идиотский».

Шерсть летела в разные стороны, уже было не разобрать чьи завывания громче — «домового» или клиентки. Но, к удивлению, новоиспеченный помощник не струсил и не сбежал, он кусался и размахивал когтями изо всех сил. Ползком она подобралась к ним, вцепилась женщине в ноги, повалив на пол, впечатала бумажную звёздочку в лоб. Руки клиентки ослабли, а тело обмякло, глаза закрылись, она мерно вдыхала и выдыхала, погрузившись в глубокий сон. Надо передохнуть, а там и закончить работу. А ссадины на клиентке — для острастки, мол, столько из вас изгнала, порча так и рвалась, надо бы ещё на пару чисток вам сходить. Справа раздался стон, потом ещё один и ещё, каждый всё жальче. Алиса перехватила несчастный комок под мышки и притянула к себе, крепко обняв. Чужой вес давил на грудь, но она согревалась и сама баюкала теперь своего «домового».

— И кто ещё дурной.

— Бедный я, несчастный. Досталась мне неблагодарная хозяйка. И невезучая ещё-ё-ё.

Объятия стали крепче, к причитаниям и прибеднению придётся привыкать, но кто без причуд.

— Я, ведьма, носящая имя Алисия, в быту Алиса, приглашаю тебя домовым охранять наш дом и поддерживать порядок. На срок неограниченный и прерываемый по соглашению сторон. Согласен?

— Я не домовой, — настороженно пробухтело существо, заворочавшись.

— Ну, жить в доме будешь? В доме, значит, домовой. А так это формальность.

— По рукам, хозяйка. Но питание должно быть прилишное. И не обижайся, но я этого твоего в дом не пущу после такой подставы.

— Замётано.

Провожатый снова застыл у дерева, голые пятки, облепленные невесть откуда взявшимися тут хвоинками, озорно сверкали, пока малец тянулся на носочках, силясь увидеть что-то в пустой кроне совсем не дуба. Штаны да рубаха из грубой ткани, одна штанина короче другой, из заплаток можно складывать созвездия, но что ворот, что рукава расшиты мелкими завитками — пожелание долгой беззаботной жизни, а как на поясок поистрепавшийся взглянешь — видно, что ждала мать сынка. «Разве не любили тебя, что так скоро позабыл дорогу домой?» 

— А? Сказали что, тятенька? 

— На клён больше похож, не думаешь? — Малец только почесал голову, с сомнением переводя взгляд с Серого на дерево и обратно. — А впрочем, кто их разберёт, когда листвы нет. Верно говорю, малец? Думается, передышка не помешала бы. 

— Ну, если вы, тятенька, так устали сильно, то куда уж дальше идти. Стареньким надо отдыхать. 

— И то верно. 

Тепло от костра трусливо касалось протянутых ладоней, лизало их, как собачонка, но от неловкого движения убегало прочь. Мальчишка тормошил костерок палкой, радуясь искрам. Серый, смотря на него, вспоминал десятки таких детей, что на его памяти прибивались к лесным хозяйкам, кого-то удавалось вывести, а иным лучше было остаться с духами. Вспоминал слёзы и проклятья тех, кому помочь не сумел, и благодарности тех, кому повезло больше. Все эти лица смешались, слились в гримасы, что во снах водили дурные хороводы вокруг него, но среди этих людей он не видел ни семьи, ни друзей, все остались далеко позади, давно позади. 

— Сморите, тятенька, будете так сильно думать — замёрзнете. 

С головы скользнули растревоженные детской рукой снежинки. Одни скользнули в пламя и сгинули, другие взвились в воздух. Множество схожих льдинок парили вокруг и медленно оседали на голые деревья и остывшую землю. От резких движений мальчишки, они кружились и танцевали, не спеша опадать, и совсем не таяли, касаясь бледной кожи. Нарезвившись, мальчишка завалился рядом прямо на совсем молодой сугроб и, открыв рот, ловил снежинки, которые щедро сыпались с неба. 

— Тятенька, а откуда снежинки берутся-то? Ни летом, ни весной их нет. А тут как посыпятся, так не остановить. 

— А это весной молодые облака рождаются, а к зиме подрастают и в путешествие отправляются, интересно им, чем наша земля от их неба отличается. 

Мальчишка перестал ловить снежинки языком, даже сплюнул растаявший снег подальше, с усердием потирая язык ладошкой, под насмешливым взглядом Серого. 

— Значит, их там не любят, — голос надорвался от обиды. 

— Отчего же? — удивился Серый. 

— Если бы любили, то облачка не сбегали бы, а дома с мамкой и папкой сидели. А раз уходят и не возвращаются, значит, дома их не ждут и не любят. 

— Их очень ждут… 

— Тогда почему не заберут? Зачем отпускают? Почему не держат крепко-крепко? Врёте вы мне или сами не знаете. 

— Откуда ж мне знать, — вздохнул Серый. — Да только я так думаю: отпускают — потому что любят сильнее всего на свете и не могут в неволе держать, не забирают лишь от того, что не могут. Сам посуди, если и старые облака спустятся вниз, то кто же будет их звать домой? Как дорогу обратно найдут? Да и весной вот растают наши земные облака, солнце их поднимет высоко-высоко, а там мамки с папками зовут и направляют, так к лету и встретятся снова. А облачка, насмотревшись на мир, поймут, что дома лучше, и останутся там. 

— А мен-ня н-не позову-у-ут. 

— А ты прислушайся, Ванюша, может, зовут, а ты и не слышишь. 

Ваня размазывал непослушные слёзы и хлюпал носом, дрожал от коловшего иголками холода впервые за всю их встречу. 

— Укройся-ка, а то околеешь, — Ваня замотался в плащ, как одеяло, мелко подрагивая. 

— Мне не… Слышите? Тятенька, слышите? — снова закрутил вихрастой головой на тонкой шее. 

— Куда уж мне, старый я, Ваня. А ты иди, посмотри, кто там зовёт. 

Мальчишка закивал головой, так бежал, что только пятки и сверкали из-под плаща, а от бега изо рта вырывался пар. Оттаял. 

Сидел Серый, пока мальчишка не превратился в точку и не исчез совсем, сидел и потом, пока не прогорел костёр, пока не укрылась вся земля без проплешин. Пока не почувствовал, как холодные руки легли на плечи. 

— Невежливо без спроса заявляться и свои порядки наводить. 

— Отчего ж свои. Всё как заведено: лишних выпроводить, нужных к вам проводить, тут помочь, там подсобить. 

Минуты тишины тянулись невозможно долго. Серый помнил нрав хозяйки леса, не угадаешь, когда похвалят молчаливо, а когда и мутной водой окатят с ног до головы. Оттого змейка холодного воздуха, дёрнувшая за ворот так, что он затрещал, лишь развеселила. 

— Раз так, нечего рассиживаться, принимайся за дела. 

— Эх, дела-дела, даже дома не отдохнуть.

Холодок, как он её прозвал, так как имя Алину не соизволили сообщить, потому что «мы всегда рядом, ты можешь меня коснуться, зачем как-то звать?», даже не повернулась в его сторону. Поначалу он думал, что Холодок шутит или притворяется, но она правда многое привычное людям считала бессмысленным. Она была прямая, как спина солдата, стоящего по стойке смирно, и непробиваемо спокойная. 

Однажды Холодок увлеклась фольклором, Алин готов был вешаться, ведь всё понималось девушкой дословно. После односторонней ссоры ему пришлось очень быстро мириться и убеждать её, что он не обижен, а очень даже счастлив тому, что Холодок сдала его стражникам. А он, между прочим, украл взял во временное пользование те книги для неё. И Холодок, конечно, приняла их, но при первом же вопросе стражи вывалила всё как на духу. А как иначе? Ведь вранье — пустая трата времени. Правда возвращать отказалась, они ведь ей нужны. Когда, отбрехавшись и частично откупившись, оскорблённый Алин вернулся, она, уточнив обижен ли он, ушла. Чтобы вернуться с ведром воды. 

«На обиженных воду возят, а ты как раз обиделся, нужно соответствовать». 

Тяга к знаниям — страшная сила. 

Сейчас же его компаньонка, за «очеловечиванием и привыканием к людским устоям» которой, как сказали ему при выпихивании из привычного места службы, он должен был приглядывать и всячески помогать, методично осматривала несчастного Бернса. Не нащупав пульса на шее, она тыкала в запястье, недовольно хмурясь. Алин со вздохом направил её руку, удержав на одном месте. 

— Не надо тыкать куда попало, он всегда в одном месте. Что ты делаешь вообще? 

Рядом лежала раскрытая тетрадь, пол-листа уже покрывал мелкий почерк, заваливающийся влево и скачущий, как блоха, вверх-вниз. Пришлось сощуриться, чтобы разобрать хоть пару слов. 

— Ды-ш-ани-е, дыхание, — сообразил Алин, — пре-ры-вис-то-е, не-рав-ное. Через о пишется, кстати. Что тебе нужно от Бернса? Нам его ещё вместе с кристаллом живым и здоровым нужно вернуть на службу. 

Так и не отпустив руку Холодка, Алин читал записи, положив подбородок ей на плечо. Девушка не возмущается, а ему шею тянуть не нужно, удобно. Тяга к исследованиям у Холодка была неуёмная, порой слишком, а потому нужно быть начеку. Им уже лимит поставили на скандалы и «несчастные» случаи, и в этом месяце он исчерпался. 

— Делаю замеры. Как ведёт себя ваше тело, когда вы видите то, что вам нравится. Нужен эталон для сравнения. 

«Такой себе ты эталон выбрала», — со скепсисом подумал Алин, вспоминая, как Бернс чуть ли слюнями не истекал от одного лишь намёка на встречу с «непередаваемо красивой» иноходкой. 

— А без сознания он, потому что… 

Уже к концу второй недели их знакомства Холодок поняла, что такие предложения нужно заканчивать ей, объясняя происходящее. Небывалый успех — как считал Алин. Она пожала плечами, задев потерявшего бдительность Алина. Зубы звонко клацнули, чуть не прикусив кончик языка. 

— Я думала, это часть восхищения. Но, судя по замерам, он испугался, вот смотри. — Холодок перелистнула пару страниц и ткнула пальцем в верхние строки. — Дыхание, пульс, зрачок — всё сходится. Он испортил эксперимент. Мне нужен другой экземпляр. 

Алин только поблагодарил всех богов, в которых не верил, за то, что он почему-то в этот раз не подходит на роль подопытного. Поднявшись на ноги, Алин с хрустом размял спину, прокряхтев от удовольствия. 

— Будет тебе другой, только этого нужно в себя привести, а то ещё помрёт. А я копать могилу не пойду, потому что ты ни бегать, ни врать нормально не умеешь. 

Причитания продолжали литься, как вода из кувшина, Алин не особо думал о том, что говорил. И как-то пропустил момент, когда озадаченность на лице его компаньонки сменилась решимостью. А это очень плохой знак. 

— В целом достаточно тех показателей, что были заметны в первую минуту общения. 

Тихий голос Холодка сменился чавкающим звуком. «Не-ет», — простонал внутренне Алин, не решаясь повернуться. Это он слышал не в первый раз, но надеялся, что в последний. Чудесная способность Холодка. Крепко зажмурившись, Алин сбивчиво затараторил: 

— Так, ни слова, говорить с местным некро-врачом буду я. Ни слова, просто ни слова не должно слететь с твоих прекрасных губ. Холодок, у нас закончилось разрешение на твои «опыты». Боги, помогите, если вы есть. Держи то, что ты достала, а я потащу его и быстро, должны успеть. Как думаешь, у него отшибёт память или настолько нам не может повезти? 

Что-то пошло неправильно, совсем. Что-то мягкое и ещё пульсирующее в руках Алина не входило в его планы ни на сегодня, ни на ближайший год, ни в целом на всю его жизнь. 

«Говорила мама, иди в кузнецы, почему я её не послушал?» — последняя мысль затухла вместе с сознанием Алина, которое не собиралось свыкаться с человеческим сердцем в его руках.

***

Приходил в себя Алин нехотя, скорее даже цеплялся за небытие всеми конечностями, умоляя не возвращать его обратно. Там плохо, всё плохо: он с кровавыми руками и труп рядом — как будто бы нельзя сказать «это не то, о чём вы подумали». Первым, что он увидел, стала Холодок, она прижимала холодную ладонь к его лбу и хмурилась. Закрадывалась мысль, что девушка всё-таки не знает, зачем так делают люди, и просто повторяет. 

— Что… Где он?! — Алин подскочил, поняв, что Бернса нет, никакого: ни живого, ни мёртвого. 

— Дома. 

— Ты отнесла его тело домой? Холодок, это худшая идея в мире, у него старая мать. Боги, не говори, что на нас теперь два трупа? 

— Он живой дома. Всё, как ты просил, без слов притащила некро-врача, он всё сделал как надо. Бернс как новенький, только волосы почему-то белые. Это какая-то ваша реакция? Ты тоже так можешь? 

«С тобой я скоро так и сделаю». 

Хотелось удариться затылком об пол так, чтобы снова откатиться в чудное забытье, а может, и того, совсем, за грань, и пусть с ней мучается кто-то другой. 

— Я уродливая? 

— Нет! — опешил Алин, вопрос был совсем некстати. 

— Тебе не понравился подарок? — продолжала допытываться Холодок, всё сильнее хмурясь. 

— Какой подарок? При чём тут это всё, Холодок… 

— Сердце. Я отдала тебе своё сердце. Сначала забрала, чтобы оно было моё, потом отдала тебе, а ты разлёгся. Не понравилось? Ты же сам говорил, что вы, люди, отдаёте сердце тем, кто нравится. 

Осознание стучалось, но Алин не открывал. Его нет дома, приходите как-нибудь потом, никогда, например. Он точно не готов к таким потрясениям. Ему подарили сердце… Сердце… Человеческое сердце, демон побери этот мир, который сошёл с ума. Он открывал и закрывал рот, не находя нужных слов. 

— Или у меня плохой характер? 

Холодок смотрела на него, сжав ладони в кулаки, Алин подозревал, что его просто готовятся ударить. Как он пропустил момент, когда «очеловечивание и привыкание» прошли успешно? Счастливая улыбка расползлась на лице. Как же изменилась его жизнь, если такое признание уже не кажется ему чем-то диким и безумным. Это ведь просто Холодок, у неё всё не как у людей. 

— Нет, но, знаешь, если бы ты была принцессой, то храбрые рыцари шли бы спасать дракона. Но я бы спас тебя.

— Антон уже рассказал вам о снах? — Лада только кивнула, не желая нарушать тонкую решительность клиентки. — Обычные сны, как у всех… Но потом она начала говорить. Каждую ночь спрашивает у меня, как её зовут и почему я её не люблю. Каждую ночь она смотрит на меня и спрашивает. А я не знаю, я её не знаю. Весь кошмар начался, когда я ответила, что не знаю. Она разозлилась и начала швырять вещи и кричать, что я должна вспомнить. 

Марина всхлипнула, скинув ладонь мужа, она царапала костяшки пальцев, нервно сжимая и разжимая ладонь. Её дыхание участилось, голова безвольно повисла. 

— Я не верил, думал, просто сны, кошмары, — заговорил супруг. — Мы ходили к психологу, но не помогло — ни сессии, ни снотворное. Честно, я бы так и считал всё это кошмарами, но началась чертовщина. Кажется, мы просто сходим с ума. 

Они оба замолчали, Лада видела это не раз, люди схлопываются, как моллюски в раковинах, защищают своё нежное я от страшного мира. Нужно больше, чтобы всё рассказали, не разделяя на бред и настоящее. Осталось придумать, как подковырнуть эти раковины. 

— Возможно, за чаем наш разговор пойдёт проще? 

— Да конечно, я сейчас-сейчас. 

Марина подскочила с дивана, будто только ждала предлога, чтобы убежать хоть куда. Отказавшись от помощи, она скрылась в коридоре. Послышались стук фарфора о стол, щелчки чайника, дверки открывались и закрывались. Лада отошла к окну, что-то цепляло взгляд, но издалека было не понять. Она скользила взглядом по подоконнику, раме, стенам рядом. 

— Что же вас заставило поверить снам жены? 

Ответом Ладе была тишина, но она никуда не торопилась, пока она ищет, мужчина будет думать. Может, не находясь под пристальным взглядом, ему будет легче говорить. Обычное пластиковое окно, только без ручки. Стёкла в разводах, будто их пытались помыть, но выбрали явно не ту тряпку. Пыльный пустой подоконник с мелкими трещинками, в которые забилась земля. Пальцы коснулись белого пластика, внимание так и магнитилось сюда. Лада не видела причин, но верила интуиции. Чувствовалось тепло. «Наверно, с утра лучи падают прямо сюда, ещё не остыл… Или остыл». Лада напряглась, под пальцами ощущалась прохлада. «Прохлада, земля, цепляет, холоднее, откуда земля, тень». Вот оно, на подоконник падала тень, будто что-то на нём стояло. Уши заложило неприятным свистом, и Лада спешно отошла к книжному шкафу. 

— Любите комнатные растения? — спросила Лада. 

— Да, — Двоеглазов развернулся в её сторону, впервые улыбнувшись, но сразу же нахмурился. — Нет, у нас нет цветов, Марина говорит, они не вписываются в интерьер и от них много грязи. 

Лада закивала головой, продолжая делать вид, что её очень интересует собрание книг, но в ушах шумело так, что было не до чтения названий. Какая-то дрянь ворочается, недовольная вопросами, а значит, они правильные. По ощущениям Лада прикинула, что можно ещё задать без особого риска вопроса два, не больше. 

— А что с окном, ручка сломалась? — Лада прижала пальцы к вискам, а может, два это и много или слишком в лоб. — Хочу у себя обновить, боюсь деньги на ветер выкинуть. Некрепкие или сами сняли? 

— Опасно… 

Антон снова замолчал. «Ну же, думай-думай, почему опасно, что не так, думай, Антоша», — Лада мысленно просила мужчину не отмахиваться, хоть и понимала, что это пустое, он ведь её не услышит. Но так хотелось получить ещё зацепки. 

— Вы живёте на первом этаже, ко… — казалось шипение стало осязаемым и сжимало голову обручем. «Понял, не дурак, был бы дурак, не понял», — подумала Лада. Откашлявшись, продолжила: — Почему опасно? 

— Так ведь она может… 

— Чай готов, я сахар не сыпала, вдруг вы с ним не пьёте, вот сахарница. 

Марина вернулась с кухни, поставила на столик поднос и присела возле мужа. Казалось, ей полегчало. «Как не вовремя». Было ясно, что Антон уже потерял нужную мысль, а второй раз она не рискнёт к ней вести. 

— О, подайте, пожалуйста, сахарницу. Спасибо. Расскажите, что странного происходило в доме после снов. Может, шум или вещи пропадали? — Лада помешивала чай и говорила с Мариной, смотря в её отражение в воронке, мысленно повторяя: «Пока кружится вода, не смолкает она». 

Марина смотрела в её чашку, не отводя взгляда. Сама она будто обмякла и сгорбилась, чуть покачивалась, обняв себя руками. В комнате слышался только мелодичный звон ложки о чашку. 

— Да-да-да… Она во снах злится, вещи кидает, однажды кинула расчёску в рамку с фотографией нашей свадебной, а та на самом деле раскололась. Я когда проснулась, встала, а на полу осколки. Антон не верил, говорил, я спросонья задела и не поняла. Но потом и без снов началось. На стёклах надписи появлялись «Как меня зовут?», вещи падали, разбивались. Она сперва ласковая была во снах, мамой называла, а потом… Сейчас она только злится, спрашивает и злится. Я спать уже не могу. 

В комнате стало прохладней, краем глаза Лада видела чьё-то недовольство. Тени в углах подрагивали, шипение не слышалось, но его заглушал заговор. Это плохо, тяжелей понять, насколько оно недовольно. Пора заканчивать. 

— А когда вещи в вас летят, они попадают или отскакивают? 

— По-разному, но было, что ножницы летели, я как застыла, только ждала, что воткнутся и всё это закончится. А они остановились и дрожали так, будто с двух сторон давят, а потом упали, и всё успокоилось. 

— Красивый цветок на подоконнике стоит, а как называется? — Ладу мелко трясло, от звона раскалывалась уже голова, она клялась, что это последний вопрос и она остановится. Бросок наугад, наудачу. 

Марина подняла глаза от чашки и ласково улыбнулась, она была ещё в трансе, потому, не задумываясь, ответила: 

— Орхидея, оранжевая, как она лю… 

Лада так увлеклась, что забыла об Антоне. От тяжёлого удара по столу, воронка сбилась. Марина обмякла на диване без сил. Её муж перевалился через столик, нависнув над Ладой. Теперь девушка услышала, что шипение перешло в высокий свист, самая грань. Под руками Антона металлический поднос гнулся, а стол недовольно поскрипывал. Руки немели от холода, комната размывалась. Мужчина широко улыбнулся, но глаза остались стеклянными. 

— Ла-ада, — протянул одержимый Антон. Его голова дёрнулась, лицо скривилось. — Соврала? Умница, но не лезь, я своё беру. Вижу, не отстанешь, ну что ж. 

Руки Двоеглазова попытались вцепиться в её шею, но Лада скатилась на пол, проползя под столом, она кинулась в коридор. «Говорила мама, иди на боевые искусства, ох, мамочка, настойчивей стоило быть». Промахнувшись с поворотом, она оказалась на кухне, вход в которую тут же загородил Двоеглазов. «Ну, конечно, зачем нам ручки в окнах». Она озиралась, пытаясь найти выход, но его не было. «Дура-дура! Вот поэтому и надо двойками ходить». Впервые её сковывал настоящий страх. Она всегда ходила в паре для подстраховки, а тут случай выглядел лёгким, не захотела ждать, и вот результат. Лада схватила нож с подставки, она размахивала им перед собой. Но если задеть Двоеглазова, то умрёт только он, а твари хоть бы что, надо знать, что за дух, чтобы изгнать его. А для этого Лада узнала слишком мало. Тварь уловила, что Лада опасается ранить человека, и начала подступать смелее с той же широкой улыбкой. 

— Давай, этого можно и в могилу, он ненужный. Ну же, твоя жизнь ведь дороже? 

Тварь зажала её в угол и перехватила руку, нож выпал. 

— Может, скажешь имя? Тебе оно уже без надобности. Как тебя зовут? — шёпот звучал внутри головы, сминал возражения. 

— Ид… 

Кончиков пальцев коснулось что-то холодное. Тонкая змейка металла легла, ладонь сжали, призрачные пальцы толкали руку Лады вверх. Она махнула свободной рукой, в надежде ударить этим чем-то Двоеглазова и отвлечь. Перед лицом мелькнула цепочка с кулоном-солнцем, лучи оставили царапины на скуле. Тварь отшатнулась, остановившись взглядом на кулоне. 

— Стой, злой, стой час, бревном стой, не двигайся, не приближайся, — прошептала Лада, голос почти пропал. 

Тварь замерла. Но девушка долго так не задержала бы её, заговор старый, да и от страха он слабеет. Тому, что бояться нельзя, их-то учили, а вот как не бояться, когда ты почти труп, как-то не рассказали. Лада ворошила всё, что слышала на обучении, но всё было не то. Как изгнать духа, когда имя известно, каждый знает. А как быть, если не знаешь, с кем борешься? «Не зная, с кем дело имеет, только дурак лезет. А дураки быстро мрут, естественный отбор, Синькова, — всплыли слова учителя, — но если так уж случилось, то нужно не прогонять, а звать хозяина тела. Найдёшь слова и дозовёшься — повезло, а нет — земля, камень да крестик с цветочками». 

— Спасибо, Михаил Михайлович, — еле выдавила Лада, но облегчённо выдохнула: может ещё говорить. 

— Благодарности перед смертью решила раздать? Не забудь и прощения попросить. 

— Не забуду. — Лада качнула кулон на цепочке, привлекая внимание твари, и заговорила: — На солнце гляди, да к нему иди, голос мой, что ручей, вдоль него иди, тело своё верни. 

На миг показалось, что сработал заговор, Антон вздрогнул, пошатнулся, но тут же снова расползлась ненавистная улыбка. 

— А ты неплоха, но кто ты ему, чтобы звать? 

На плечи будто навесили по гире, что тянули к полу, рука, подрагивая, опускалась, спадал сдерживающий заговор. И правда, знакомы они пару часов, никто она ему, потому и не выведет голосом, что ни говори, а связи нет. Кулон уже был на уровне пояса, но тварь не нападала, а следила за ним, ждала. Детали защёлкали в голове: девочка, похожая на Двоеглазовых, имя, защита на окнах, оранжевый, кулон с короткой цепочкой. «Конечно, не только слова держат, кулон, вот что мешает». Лада вскинула руку, мышцы болели, не желая и дальше бессмысленно напрягаться, спину сводило судорогой. Но она держала подвеску-солнце прямо перед глазами Антона. 

— Не на мой голос иди, а на смех детский, к той иди, что любил да позабыл. Орхидея манит, солнце тянет, к ним иди, тело своё верни! 

Голос окончательно сорвался, Лада осела на пол, ноги не держали. Она зажмурила глаза, ожидая удара. Хотелось верить, что получилось, но не верилось. Минута-две, ничего не происходило. «Может, я уже померла? Вжух и всё», — всплыла дурная мысль. Похлопав себя по бокам, Лада удостоверилась, что она слишком материальна для духа и слишком подвижна для трупа. Напротив стоял Антон, он часто моргал и переводил взгляд с Лады на погром на кухне и обратно. 

— Руку-то даме подадите? — беззлобно спросила Лада. 

Антон помог ей подняться, на лице читалась бурная мыслительная деятельность. В целом это хорошо, но сейчас Лада не хотела отвечать, а самое важное она и так узнала. Сил не было, а потому оставалось быстро смыться и передать дело выше. Минут двадцать, а если очень верить в свои заговорческие способности, то и тридцать будет спокойно.

*** 

— Доклад в письменном виде подашь завтра, с подробностями, а не как ты любишь. 

Лада, как только убедила Двоеглазовых, что всё теперь будет хорошо, отзвонилась и в общих чертах описала ситуацию. Дело довели до конца без неё, но её доклад не сходился с тем, что подала другая двойка. А потому она больше часа пересказывала всю историю и отвечала на вопросы. Ели честно, Лада уже сама путалась в деталях, не помня, что рассказывала, а что утаила. Над письменным вариантом придётся постараться, а то не отцепятся. Наконец на неё махнули рукой и отпустили, вдогонку выдав отработку в архиве за то, что пошла одна и подвергла опасности людей. «Ну а то, что я же героически всё и исправила, не считается. Ну или почти всё, неважно». 

Архив был на верхнем этаже, а лифт, как всегда, не работал. Лада уже обдумывала вариант улечься прямо на ступеньках, чтобы отдохнуть, но, как свет в конце тоннеля, замаячила дверь с табличкой «Архив». Над буквой «в» кто-то старательно поработал с ножиком. Теперь она больше походила на «е», превращая хранилище в Архие. Появилось жгучее желание и после себя оставить след, например, подтереть букву «х» до состояния «у». Мысль о мелкой мести придала сил, и Лада наконец поднялась. 

Время тянулось, пылинки неспешно летали по комнате. Лада, потратив час на честный труд, решила, что своё она отработала. Иногда взмахивая рукой, она направляла пылинки в новом направлении. Ноги совсем затекли, Лада поднялась, чтобы размяться, и схватилась за ногу, что-то кольнуло в бедро. Она с запозданием вспомнила про кулон, из-за которого и были все беды с докладом. Лада сама себе не могла объяснить, почему решила его скрыть. Украшение легло на ладонь, маленькие лучики чередовались с большими, инкрустированными мелкими стекляшками, а в центре был какой-то камень оранжевый, как будто мёд капнули. Лада бездумно водила пальцем по кулону, думая, у кого бы узнать, что за камень в нём. 

— Опал это, Синькова. Что училась, что не училась, — знакомый голос вызвал улыбку. 

— Ну, Михаил Михайлович, могу я один камень не помнить на вид или нет? 

Михаил Михайлович ничего не ответил, но по его лицу Ладе явно читалось всё, что он думает о её памяти. Мужчина вытер несуществующую грязь со стула и сел напротив. Он потянулся к украшению. Лада только решила одёрнуть руку, отчего-то совсем не хотелось, чтобы кто-то его касался, даже учитель, но из ниоткуда прилетел комок бумаги. 

— Не хочешь, значит, ладно, не отберу, не переживай. 

— Да я и не переживала. 

— А я и не с тобой. Вот ты, Синькова, духа к нам притащила и не заметила? 

Лада повернулась в сторону, откуда прилетела бумажка. За ней стояла маленькая девочка, солнце путалось в её ярко-рыжих волосах. Девчушка мяла края платья в цветочек и улыбалась. Лада бы тоже непременно улыбнулась ребёнку, если бы не разглядела, чем она кидалась в учителя. 

— Да я же часами писала эти списки! — оскорблённо вскрикнула Лада. 

Девчушка ойкнула, выкинула вторую бумажку, будто это не она, и исчезла. 

— Напугала ребёнка, прям часами, чай, пописала чуток да штаны просиживала. 

Лада недовольно пыхтела, но не находила, что сказать. «Ладно, рыжая, с тобой мы ещё разберёмся». 

— Не притаскивала я никого. 

— А кулон кто стащил с места происшествия и не доложил о нём, а? — хитро прищурясь, спросил Михаил Михайлович. — Не пыхти, а рассказывай, как всё было, вместе подумаем, как отчёт твой написать так, чтоб не забрали. Без тебя она всё равно буянить станет. 

Посомневавшись, Лада решила не скрывать ничего. Михалыч хоть и вредный, а за учеников своих горой. Может, и по делу объяснит то, что самой было непонятно. 

— …Вот так. Только не всё складывается тут. Демон есть такой, что детей забирает, если имя знает. Но такое происходит, если ребёнок нежеланный и мать сама хочет избавиться. А Двоеглазовы хотели детей. Да и нет у этого демона сил так делать, чтобы про ребёнка все забывали, будто и не было его, — Лада смотрела на учителя в ожидании. 

— Что моргаешь глазками красивыми, все вопросы вываливай, тогда и отвечу. 

— Хорошо, — кивнула Лада, — почему девочку не забрал? Имя, выходит, родители сказали, а она застряла. Почему не пошёл другого ребёнка забирать, раз тут не вышло? 

Мужчина покрутил в руках брошенный в него комок, столкнув его в мусорку, заговорил: 

— Да, демон сам по себе слабенький, но откуда-то раздобыл мелки. Про них-то хоть помнишь? 

— Ну-у, — протянула Лада, пытаясь вспомнить, чтоб уж совсем не позориться, — на первом году какую-то сказку рассказывали, что есть артефакт — мелки семицветные, у каждого своя сила, а какая — никто не знает, но они очень опасные. 

— Хоть что-то. Для вас сказка, а для нас вещь важная. Существуют они, красный может прошлое менять, оранжевый, выходит, стирать память о человеке, все следы его существования. Думается мне, так всё было, обернулся кем-то, кто детям безопасным кажется, а пусть продавец леденцов будет. Леденцы-то нравились тебе? 

Вновь проявившаяся девчонка шмыгнула за спину Лады, прижавшись к ней. Девушка попробовала погладить её по голове, на удивление рука не прошла насквозь, а девочка только крепче прижалась. 

— Имя она, наверно, сама и сказала, а там мелком чирк-чирк и готово. Удобно, если бы как обычно демон действовал, то мы бы быстро на него вышли, а так неизвестно, скольких он «стёр». А только не так что-то пошло. Проказницу-то твою Анной зовут, она так и сказала, а не вышло. И демон всё к матери цеплялся, выспрашивал во сне. Я её посмотрел, она дочку Анной-Марией назвала, а в быту все Аней звали. Вот и не сработало до конца. А Аннушка молодец, до последнего помогала, и надписи стирала, и маму защищала как могла, и тебя дурёху к окну манила, кулон дала. Ты с ним аккуратней будь, куда он, туда и девочка. 

Мужчина поднялся, расправил костюм, в пару шагов оказался уже у двери, пока Лада обдумывала его слова. Что-то ещё не складывалось, что-то… 

— Но почему не оставил их семью? 

— А кое-кто мелки стащил, не так ли? — Михаил Михайлович обернулся, с хитрецой смотря за спину Лады. — Всё, лавка ответов закрыта. Списки пиши, не филонь, с Аннушкой не балуй, отчёт тебе завтра в обед принесу, век должна будешь. И не смей портить табличку, взяли привычку. 

— И в мыслях не было, Михаил Михайлович! — как можно искренней воскликнула Лада. 

Учитель ушёл, хлопнув дверью, пылинки снова затанцевали, а Аннушка подтолкнула ближе бумагу и ручку, мол, искупаю вину, помогаю изо всех сил. «Сил мне и терпения», — весело подумала Лада.

Но как вкопанная Бажена застыла за шаг и двинуться не смогла, заледенели ноги, примёрзли к земле, будто кто теперь хладными руками вцепился в стопы, держа. Сердце в ушах отдавало стуком, заглушая и смех, и выкрики. 

— Зайцы умные звери, они от огня бегут, а не к нему. 

Родные руки легли на пояс, крепко обняв, и оттянули от игривого костра. Оттаяли ноги, и сердце билось быстрее, но уже не от страха. Друзья только махнули на них рукой, продолжив забавляться. А Бажена отогревалась в тёплых объятиях, укутывалась в нежность. 

— Трусишка ты, Баженушка, точно зайка серая. Сколь лет идёт, а ты всё так же только любуешься, да жмёшься около дерев. 

— Ратмир! Не дразни, знаешь же, не люблю. 

Бажена извернулась в объятиях, недовольно хмурясь. Но и мига не продержалось недовольство на лице, сдалось виноватой улыбке Ратмира. Невесомым поцелуем коснулся он лба Бажены, крепче обнимая. Отступив на шаг, Ратмир протянул руку. 

— Веришь? — Бажена молча вложила свою ладонь, уверенно кивнув. — Закрой глаза, Баженушка. 

Не сомневаясь, девушка сомкнула веки, погрузившись в темноту. Она следовала за Ратмиром, не боясь оступиться или зацепиться за ветви. Он направлял её и оберегал от любых препятствий. Недалеко они ушли, но шум празднества был почти неразлечим. Услышав тихое «можно», Бажена открыла глаза. Они остановились на небольшой поляне, окружённой деревьями, если не знать тропку, то и не найти. По траве плясали тени, отбрасываемые небольшим костерком. Она удивлённо ахнула, разглядев, что устлана поляна белыми цветками. На тонких стебельках склонялись головки с белыми лепестками, источая еле различимый пряный аромат. 

— Как снегом укрыта, — прошептала девушка. 

— Дрёма, ночью только цветёт. Нравится? 

Бажена лишь улыбнулась не в силах отвести взгляд. Только вскрикнула от неожиданности и вцепилась в ворот рубашки Ратмира, когда почва пропала из-под ног. Закружил Ратмир, сливался смех их с шелестом леса, радушно спрятавшего от чужих глаз. 

— Завтра же зашлю сватов в твой дом. Не откажешь? 

И видела Бажена в глазах его будто страх, но как можно подумать, что откажет, когда сердце от мысли одной только бьётся звонче. А от встречи случайной не свести улыбку с лица до конца дня. 

— Никогда не откажу, всегда рядом буду, — прошептала Бажена. 

— Спасибо, свет мой. 

Трава мягкой подушкой примялась под спиной, щекотно касаясь ног. Ласково плечи Ратмира девушка оглаживала, чувствуя, как поцелуи тропкой ложатся по шее до плеча, с которого соскользнула рубаха. Воздуха не хватало, сколь ни вдохни — всё мало, спирает грудь. 

— Заметят если, — выдохнула Бажена, но вопреки словам потянулась к завязкам на рубахе Ратмира. 

— Не до нас, не бойся. 

Стянутая рубаха легла рядом, позабытая. Жарче поцелуи становились, кружили голову, согревали от прохлады ночи лучше любого костра. Только сказать хотела Бажена, что готова, как руку, раскинутую на траве, ударило что-то, оцарапав. Вскрикнула девушка, отдёрнув руку и резко сев. Пребольно столкнулась лбом с плечом Ратмира. «Что камень», — мелькнуло в голове. От желания и страха будто пелена пред глазами стояла, не позволяя понять, что случилось. Снова руки родные прижали, пряча от всего и утешая. 

— Всё-всё, Баженушка, зверь то пробежал. Засмущали, видно, серого. Ничего. А может, своего в тебе признал? — не удержался от шутки Ратмир. 

Странно то, звери тут с людьми знакомые, знают, что сторониться нужно. А этот чуть не сам в руки скакнул. Тревога заворочалась в груди, сжимая сердце. Мелькнул отсвет будто вдали, или привиделось от испуга. 

— Ратмир, пахнет так, будто тлеет что-то. 

— Да кажется, — начал парень и стих, тревожа Бажену. 

Разжались объятия, вглядывался он куда-то вдаль. Неспокойно на душе совсем стало. 

— Вставай скорее, Бажена, лес горит! — крикнул Ратмир, хватая её крепко и таща за собой. 

«Неужто на празднестве не уследили? Все ли целы?» — вопросы один за другим возникали, но некому задать их было и не время. Бажена только чувствовала, как сильно тянет за рукав Ратмир, боясь потерять, бежала за ним не разбирая дороги. «Только бы верный путь выбрали, коль окружит огонь, уже не выйдем». Ветки хлестали по лицу, оставляя царапины, а камни безжалостно царапали босые ноги. Казалось, трещит совсем рядом, думалось Бажене, что обернись и увидишь, как огонь пожирает деревья, пережёвывая стволы и ветви и выплевывая только пепел, а как завидит их, так пожрёт, не жалея. Зацепил корень ногу, как ловушка, что на зверя ставят, оступилась Бажена и упала. На миг лишь зажмурилась, а как открыла глаза, так одна осталась. Не могла от боли встать, только головой крутила, выискивая Ратмира, не мог он бросить её так, не мог. Звала его бессильно, но лес молчал, только треск и жар подступали, заставляя отползать дальше и дальше. Пока рук не коснулась влага, хлюпнувшая неприятно. Пламя неудержимо приближалось, опаляя исцарапанные в кровь стопы. Поднялась Бажена из последних сил, не осталось веры, не спасёт уже никто. Стекала кровь со стёсанных ладоней, питая землю, заставляя шипеть пламя, пока не окрасила багряным болото. Казалось услышала Бажена своё имя, но видела только яркие звёзды, пока не сомкнулись воды.

*** 

— …Как наваждение, держал крепко, вёл за собой, а как из леса выбежал, — ком в горле встал у Ратмира. — Как выбежал, так в руке только ткань от рубахи её и была. Не мог я её оставить, не мог, не мог! 

С трудом Ратмир вспоминал, как ножом по незажившей ране резал. Самый светлый день покрылся копотью, запах гари следовал за Ратмиром по пятам, не отпуская ни днём, ни ночью. Никто не винил его, но сам простить себя не мог. Не уберёг, не вывел, каждый день он клял себя за то, что ушли они ото всех. Да только кляни не кляни, а назад не вернуть. 

— Не оставлял, болотник то тебе теней навёл, да забрал себе, что приглянулось. 

О старухе ходили не лучшие слухи, имени её никто не знал. Не жаловали ведьму в деревне, но, как нужда прижимала, боязливо под покровом ночи приходили за помощью, благодаря в лицо и открещиваясь за спиной. Старуха водила рукой над спутанкой волос Бажены, что собрал незаметно Ратмир с гребня её в тайне от семьи. По стенам плясали тени от коптящих фитилей, погружённых в чаши с жиром. Тёмные силуэты тянулись к гостю, но, не дотягиваясь, в недовольстве отскакивали на пол. Понимал Ратмир, что доброго ждать не стоит, только без Бажены одинаково всё было: и светлое, и тёмное. 

— Себе её в болото забрал, только ошибся, не держит нечто красу твою: ни злости нет, ни обиды. Не винит тебя, светла, как солнце. Не стать ей духом, не удержит. Только тебе то неинтересно, так? — старуха сощурилась, отбросив спутанку на пол. 

Ратмиру показалось, что тени набросились на неё, как псы на кость. Но он лишь отмахнулся, чего не привидится. Молчал, не зная, что ответить. 

— Вернуть хочешь, то можно, да не быть ей живой. Духом станет, кровью к лесу да болоту привязанным. Хочешь такой участи свету своему? 

— Всё сделаю, чтобы жила Бажена, хоть как, — стиснув зубы, ответил Ратмир. 

— Твоя воля. Найди болото в лесу, да поливай три дня землю у кромки его кровью животин. Только сам убить каждую должен, хоть птиц таскай, хоть мышей, хоть кого. Коль зацветёт земля, значит, удержал Бажену свою. Но мало того. Останется она с тобой, пока питать её будешь. За каждый прожитый ею день, должен кто-то своими днями платить. Уходи теперь. 

Старуха хлопнула сухой ладонью по столу, сама по себе распахнулась дверь, выпроваживая гостя. 

— Спасибо… 

— Не благодарят за такое, пожалеешь ещё. Да только сможешь ли остановиться? 

Ратмир отвёл взгляд. Чтоб на пути не встало, не отступится, не оставит её больше никогда. 

Шептались люди, что с годами лес будто обмирал, а зверь весь пуганный стал. Да только пугало и гнало что-то из лесу. Недобрые слухи ходили, что то после несчастья с Баженой сталось. А кто-то и старуху-ведьму винил, мол, терпим её, а она наговоры шлёт, мяса да меха деревню лишает. Ратмир кивал, соглашаясь со всеми слухами, кивал и уходил ночами в лес. Ведь тогда на исходе третьего дня зацвела поляна дрёмой по кромке болота. Ведь ждёт его там та, что дороже всего на свете. Одно только тревожило Ратмира: в деревне начинали поговаривать о том, что пора наведаться в лес да разузнать, пока худо не случилось. Не смог бы он и дальше незамеченным дело своё делать, а отпустить Бажену не в силах. Хоть и отговаривала его старуха, стращала, что грех то распоследний, а поведала способ, как одной жертвой удержать Бажену уже навсегда.

*** 

— Закрой глаза, любовь моя. 

Бажена снова шла за ним, доверяясь. Знала, чем платят за каждый день, что вместе могут провести, но утешалась тем, что так и так бы съел их кто, или люди поймали. Не творят они с Ратмиром зла, как могут любовь свою сберегают. Не винила ни в чём, но видела, как иногда тускнеет взгляд возлюбленного, гложет что-то его. Но на расспросы лишь отмахивался Ратмир, увлекая в поцелуи. 

Но сегодня не время грустить, ладонь в ладони, пусть и не согреется уж никогда. Следует Бажена за мужчиной шаг в шаг, не отставая. Остановился резко, повторяя «не открывай глаз, Баженушка, пока рано, не открывай», садится Ратмир и её за собой тянет в траву, со спины обнимая. Чувствует Бажена, как вздымается его грудь и дыхание тяжёлыми выдохами оседает на шее. Что-то прохладное вложил Ратмир в ладонь её и сжал своею. 

— Только верь мне. 

Поднимается рука её, зажатая чужой, готовясь с силой опуститься. Не ослушалась бы Бажена, но различила всхлип, тонкий такой, будто… Будто ребёнок плачет. Закаменела, не поддаваясь Ратмиру, распахнула глаза, не веря тому, что видит. К дереву жался ребёнок, Ждан, она помнила его. Когда ещё не случилась та беда, часто с ним играла, маленький Ждан был сиротой, у одной вдовы жил, как родной. Улыбался всегда и смеялся звонко, будто ручеёк. А сейчас в ужасе вжался в дерево, не мог ни закричать, ни двинуться, только смотрел на них и трясся. Слёзы стекали крупными каплями по щекам, прячась в вороте одежды. 

— Баж-б-баж-же-ена, — захлёбываясь вырвавшимися рыданиями, проговорил Ждан. 

— Я же просил не открывать глаз, — Бажена чувствовала, как сильнее давит на руку мужчина, — так нужно, только он и больше никто. Это правильно, верь мне. 

Оборвалось что-то в Бажене, в глазах ребёнка она видела их отражение. Не люди, и это неправильно. 

— Прости меня. 

Не давая себе усомниться, Бажена разжала ладонь, ловя нож другой рукой, одним движением она вонзила его в грудь того, кого любила больше жизни. Хватка на руке ослабла, по спине заструилась чужая горячая кровь. Бажена уложила его на землю, не могло болеть мёртвое сердце, не могла рваться на часть загубленная душа, но всё равно было больно. 

— Прости меня, прости-прости, — повторяла Бажена, сжимая слабеющую ладонь. 

— Это я должен молить, — булькающий кашель мешал говорить, — свет мой. 

Ратмир в последний раз коснулся ладонью лица девушки и закрыл глаза.

*** 

— И всё так грустно закончилось? А что было с Баженой, а Жда-а-ан? — зевая и не засыпая из последних сил, спрашивала девочка. 

— Много будешь знать, скоро состаришься, засыпай уже, — отмахнулся мужчина, мягко улыбаясь. 

Малышка заворочалась, но потрескивание огня убаюкивало, уже через мгновение она посапывала. Все вопросы откладывались на утро. Мужчина подкинул дров и откинулся на ствол дерева. 

— Детей по лесам водишь? — Рядом присела девушка, она, как всегда, подошла неслышно. 

— Ничейная она, прибилась по дороге, доведу до поселения да и сдам какой-нить семье сердобольной. 

— Посмотрим. Узнал? — гостью всегда волновало одно, но пока он не мог дать ей желаемого. 

— Для тебя нет, а так на-ка держи, — мужчина подбросил в траву близ девушки гребень. — Ей подарка будет достаточно, если захочет принять, а нет, так мавкой станет, будет тебя развлекать. 

Девушка нахмурилась, но гребень подобрала, поднялась резко, всколыхнув пламя. 

— Бажена, я вернусь, если узнаю. 

— Не зови так, — Бажена остановилась, задумчиво оглядывая девчонку. — Не сдашь, захочешь, а не отвертишься, за тобой хвостиком ходить будет. 

Договорив, девушка растворилась в воздухе.

Ваня на мгновение почувствовал укол стыда, но почти сразу опомнился, ведь пострадавшая сторона тут он, а не бумажка, место которой мебель при ремонте закрывать от краски. Но не успел и рта открыть, как схлопотал вновь по голове.

— Не вам, молодой человек, судить о том, чему и где место. Своё бы нашли сначала. Эх, снова замял, — покрутив в руках несчастный кусок бумаги, старик перекинул его парню. Уже развернувшись спиной, продолжил. — Вставай, работу же искал. Считай, нашла она тебя сама.

Газета развернулась на коленях, страница пестрела астрологическими знаками. На глаза попался родной знак зодиака и статья рядом: «День обещает быть непростым, но судьба вам благоволит и посылает сигналы. Сегодня вам поступит предложение, от которого тяжело отказаться. Но будьте…» Конец было не различить, дешёвые чернила смазались от попыток разгладить газетёнку. Ваня не особо верил во все эти предсказания, но на душе стало неспокойно. Хотя и опасности нечего ждать от старика, и на собеседование он всё равно опоздал. Иван решил встать, чтобы продолжить разговор, но от резкого подъёма всё на миг потемнело, тело неприятно затекло от неудобного положения. Незнакомец, видимо, сочтя молчание за согласие, уже отошёл и продолжал быстро идти, несмотря на свой возраст. Потому Ваня ускорился, пытаясь его нагнать.

— Постойте! А как вас зовут? И что за работу вы хотели предложить? Просто у меня… — мысленно Ваня закончил словами «руки не оттуда растут». Но вслух после запинки сказал. — Опыта нет, совсем.

Попытка догнать собеседника и одновременно задать все вопросы привела лишь к тому, что дыхание окончательно сбилось и сил не осталось. Пришлось остановиться, чтобы отдышаться. Иван чуть ли не пополам согнулся, упёршись руками в колени.

«Вздохнуть, ещё маленький вздох и выдохнуть. Хотя это, кажется, для успокоения или засыпания. Ладно, главное — верить, что помогает».

Придя в норму, Иван разогнулся и посмотрел вперёд в полной уверенности, что странного старика и след простыл, но понял, что тот стоит прямо перед ним, держа руки за спиной. Под его взглядом становилось неуютно, совсем он не похож на пенсионеров, соседей Вани. От общения с теми становится тепло, спокойно, а тут мороз по коже. Вот что ещё не давало покоя: мороз, холодно на улице, а старик только в пиджаке и незаметно, чтобы мёрз, тем временем как сам Иван весь продрог.

Нужные слова никак не хотели подбираться, тишина начинала давить. Парень будто вновь попал в детство, когда в ответ на вопросы малознакомых людей мог только смотреть и молчать, поджимая губы. Мама говорила, что он стеснялся, Иван же точно помнил, что не хотел говорить с теми, у кого глаза недобрые. Повзрослев, он больше не наделял глаза «характером», был одинаково приветлив со всеми, с кем его сталкивала жизнь. Но этот человек не вызывал доверия.

— А я верить-то и не прошу, на что мне твоё доверие? На полку не положишь, не отдашь, не обменяешь. Бестолковое оно. Коль я страшный такой, оставайся, автобус редко, но ходит. А можешь прогуляться со стариком-то, уважить. Не понравится работа — рядом остановка, там чаще ходят.

Стало даже стыдно, понапридумывал всякого про человека. На задворках сознания скреблась мысль о том, что вслух он такого не говорил, а незнакомец слишком складно ответил, будто в голову залез. Но Иван гнал её от себя, запихивая подальше. «Так и до парнойи недалеко: и рекламы со мной говорят, и газеты подсказки дают, и люди в голове копаются. Хватит». Молчание уже переходило все грани вежливости, пора было принять решение. «Что ж, направо пойдёшь — домой нескоро попадёшь, прямо пойдёшь — работу найдёшь, налево… А вот про лево ничего не сказали, ну, допустим, во дворы попадёшь. Кривоватая сказка выходит, а, ладно, прямо так прямо». Иван махнул рукой на свои размышления и заговорил.

— Отчего бы не уважить старика, — заметив неодобрение, Иван стушевался и продолжил, уже не подражая манере речи собеседника, — то есть пойдёмте.

Старик, так и не представившись, покачал головой и развернулся. Иван направился за ним, не отставая ни на шаг.

***

Путь оказался недолгим, но они столько раз поворачивали, что, даже захотев, Иван бы уже не вспомнил, как вернуться. Город вокруг стал более оживлённым: машины сновали по дороге туда-сюда, водители раздражённо сигналили медленным пешеходам, те в ответ сонно переругивались. Судя по детям с большими рюкзаками, чудом не перевешивающими их, которые сбивались в группки и шли в одном направлении, где-то недалеко была школа. «Как муравьи, спешат в школу-муравейник». От этой картины нахлынули воспоминания. Шумные третьеклашки, которые облепливали его каждый день, пока он работал в школе, походы в театры, попытки выстроить парами толпу галдящей малышни, которая уже отучилась уроков пять и хотела лишь играть, а не идти куда-то. Вспомнил, как его добивали и смешили вопросы в духе: «А число писать?», заданные через секунду после того, как он говорил: «Ребята, пишем число, как на доске». До сих пор было жаль, что отучился четыре года в университете, а работать не смог. Его засыпало горами бумаг, отчётами, совещаниями и срочными распоряжениями, на детей не оставалось уже ни сил, ни желания. Потому и уволился, пока совсем не выгорел. «Когда-нибудь вернусь, попробую ещё раз, надо только стрессоустойчивость раздобыть. Может, моя где-то под кустиком лежит и ждёт? — нервный смешок прорвался наружу. — А пока сойдёт любая работа».

Тем временем старик уже открывал дверь, ключ проворачивался в замке с ужасным скрипом, будто в последний раз они встречались лет сто назад, если не больше. Но всё же механизм поддался, мужчина под удивлённым взглядом Ивана три раза постучал в деревянный косяк и зашёл в помещение, из темноты крикнул гостю:

— Не стой столбом, постучи три раза и заходи, но на порог…

Не дослушав до конца, Иван сделал, как было сказано, и шагнул вперёд. Но застыл от ощущения тяжёлого взгляда, он растерянно сделал шаг назад.

— Что? — чтобы разрядить обстановку, парень задал вопрос и улыбнулся.

— Не наступай, — запоздало закончил старик. — Ничему вас, что ли, не учат. Наступил уже, заходи, дурень. Дверь захлопни, сама закроется. Вешалка у двери, потом проходи.

Старик продолжал шёпотом сокрушаться, но слов Иван уже не мог разобрать. Пожав плечами на такие причуды, он повесил куртку, но она тут же свалилась на пол. «Петля, что ли, оторвалась?» Но внимательный осмотр показал, что одежда цела. Насмотревшись вдоволь, Иван убедил себя, что в темноте просто не попал. Ещё одна попытка закончилась тем, что он по-глупому махнул курткой, будто ловил кого-то. Вешалки не оказалось там, где она стояла мгновение назад. Парень старательно моргнул пару раз, надеясь, что это как-то поможет. «Вешалки не пропадают, не скидывают одежду», — успокаивал он себя.

— Не шали, — раздалось откуда-то из темноты.

Только Иван собрался, сказать, что не шалит, хотя слово казалось таким странным и чужеродным, что даже произносить его не хотелось, как вешалка вернулась на место. Ещё и покачивалась, будто посмеивалась над ним издевательски. «Почудилось». В этот раз куртка цепко держалась и не падала. Отходя, Иван ещё пару раз резко оборачивался, чтобы убедиться, что всё на месте.

Следуя в ту часть помещения, откуда был слышен голос, парень осматривался в полутьме, но различил только шкафы, стоящие рядами. Через десяток несмелых шагов за ещё одним закрытым шкафом через щель между дверью и полом пробивался свет. Уже не зная, чего ждать от дома и его хозяина, Иван постучался в дверь, на всякий случай три раза.

— Заходи уже. Едет Емеля, а ждать его неделю, — старик махнул рукой в сторону стула.

— Да я бы быстрее пришёл, но темно было. И вешалка… Неважно, просто не видно ничего.

Старик лишь хмыкнул и поставил на стол чашки с чаем, выудил бумаги с ручкой из ящичка, отложив их на край.

— Зовут меня Афанасий Афанасьевич, шутки про отсутствие фантазии у родителей отклоняются. — Иван лишь поднял руки, мол, и в мыслях не было, и взялся за чашку. — Вот и славно. Это книжный магазин. Я не молод, нужен помощник. Работа несложная: заполнять списки книг — проданное исключать, новым дополнять, клиентам помогать и за порядком следить. Технику я не жалую, оттого журнал с продажами бумажный. В восемь пришёл, к четырём уж свободен, как птица. Выходной один, но любой день выберешь. Плачу двадцать тысяч. Согласен, аль тяжело для тебя?

Чай как раз закончился, а ответа не было. Так всё хорошо складывалось, что не верилось. Так и тянуло поддаться на подначку, заспорить, что с такими поручениями он точно справится.

— Нетяжело, но подумать нужно, у меня ещё…

Афанасий Афанасьевич со стуком опустил чашку на стол, сбив Ивана. Добродушное выражение лица сменилось уставшим.

— Что ещё? Вахтёром будешь в политехническом нашем? — хозяин лавки рассмеялся. — Одно ищут только, не держатся люди долго. Работать ночью, а студентики, даром, что дети, всякое вытворяют. Вот и уходят работники. Больше тебе там не предложат, но ты сходи, конечно, сходи. Что это я пугаю тебя. А коль хочешь все деньги мира заработать, так работай днём у меня, а ночью там отсыпайся. Так что, Ваня?

За время разговора мужчина незаметно оказался рядом, стоя за спиной Ивана, пододвинул бумаги. Постукивая пальцем по месту, где требовалась подпись, продолжил:

— Читай внимательно, чтобы не жаловался потом, да подписывай, а завтра на обучение придёшь.

От духоты закружилась голова, или от чая так разморило. Иван скользил взглядом по листу бумаги, читая договор. Что-то в разговоре не давало покоя, вроде и условия хорошие, и вовремя подвернулось предложение. В ушах непривычно зашумело. «Давно уже такого не было». Читать замысловатые выражения было непросто, предложения складывались в текст, но смысл ускользал. Давило и продолжавшееся постукивание по столу, будто отсчитывающее секунды.

«Ладно», — внутренне согласился Иван, поставив подпись. Тут же исчез шум, и температура будто снизилась. Листы договора старик забрал, сложил их в бумажный конверт и вернул в ящик стола. В тот же момент Ивана осенило, что было не так. Имя с фамилией и отчеством были впечатаны в договор, его имя, и в разговоре старик назвал его, хотя парень не успел представиться.

— Постойте, там, в договоре, было имя. Откуда? — Иван поднялся из-за стола.

— Юноша, вы что-то путаете, сами вы его вписали, своей рукой. Кто я, по-вашему, если мысли читаю? — уверенный голос сбивал с толку.

— Нет, и имя вы моё назвали, но я не говорил его.

— Верно, устал ты, запамятовал. На остановке и назвался Иваном, спросонья и не запомнил. Отоспаться нужно перед работой, ступай. На улице свернёшь направо, там остановка, любой автобус до центра довезёт. Вот держи, завтра не опаздывай.

Старик засуетился, направляя опешившего Ивана к выходу из лавки. Уже у порога, почти выталкивая его, всунул в руки куртку и картонку. Дверь захлопнулась перед самым носом, отрезая возможность задать вопросы. Парень так и пошёл с курткой в руках, не чувствуя холода. Картонкой оказалась визитка магазина «Книжная лавка А. А. Худова» с адресом на обороте. Иван засунул её в карман.

Отвлекая от раздумий, к остановке подъезжала маршрутка со знакомым номером, она бы его довезла до самого дома, парень ускорился, не веря своей удаче.

«А договор… Может, в самом деле я всё придумал. Спать нужно больше, это точно».