Миниатюры
4 поста
4 поста
19 постов
10 постов
15 постов
Часть первая Лесная болезнь
Часть вторая Лесная болезнь
Часть третья
Проснулся от яркого утреннего света и запаха чая. На печке булькала вода всё с той же картошкой в кожуре. За столом сидел Сансаныч над книгами. Часы показывали девятый час. Пётр подскочил, стал одеваться.
- И вас с добрым утром, молодой человек, - сказал криминалист, не отрывая взгляда от книги. - Сейчас завтракать будем.
- Так ехать же надоть... А Кошелев где?
- Ким ещё до рассвета отправился на обыск и изъятие материалов для следствия к охотникам. Позже поедем. Как рана-то, не беспокоит?
Плечо Петра налилось тяжёлой дёргающей болью, но он привык не обращать внимания на такую малость.
- Умывальник во дворе. Сегодня солнечно, льдинки в нём растаяли. Место для размышлений о бренном за избой. Правда, козы уже там, но как-нибудь разберётесь, - сказал Саныч и сделал жест рукой, мол, не отвлекайте.
Крапчетов умылся и сполоснул нехорошую тёмную рану на плече. Догадался, о каком месте для размышлений говорил криминалист, и обошёл избу. Козёл тут же поднял голову от травы, глянул и Петра и помчался к дыре в заборе. Козы испуганно кинулись за ним.
Потом Пётр налил себе крепчайшего чая, почти чифиря. Саныч пододвинул к нему кулёчек с сахаром. Время тянулось, сладкий чай делал свою целительную работу, Пётр приходил в себя и думал, что слишком уж он разоткровенничался с Кошелевым. Теперь у хороших, знающих людей будут большие неприятности. Нужно было сказать как-то по-другому, но после Олежкиного зова у него всё перемешалось в голове.
Заявился Кошелев и сказал:
- Саныч, дуй в отделение. Там для тебя работы непочатый край: одежда и обувь задержанных, ружья, личные вещи. Ну а мы с Крапчетовым и всей нашей честной компанией на место происшествия, в Черемисин лог, двинем.
У отделения уже стояла "честная компания". Это были следак Вениамин, мужичок в наручниках, двое сотрудников и солдатики из ближней воинской части, нагруженные, как верблюды, рюкзаками, ружьями и лопатами. Вениамин на них покрикивал. Пётр по разговорам понял, что они доставили в здешний морг суицидника, и до появления военной прокуратуры начальство дало разрешение на их эксплуатацию в виде тягловой силы. "Газик" из части тоже был к услугам следственной группы, и Кошелев порадовался, что они проедут намного дальше, чем то место, где застряла в прошлый раз "буханка".
Пётр немного расстроился, что его игнорировали ещё больше, чем задержанного. Да и посадили их рядышком, только руку задержанного прицепили наручниками к стойке предыдущего сиденья. Когда выехали из Куванска, Пётр спросил охотника:
- На вас напали сразу же?
Задержанный с ненавистью покосился на Крапчетова, но всё же буркнул:
- Нет, на нас не нападали. Тела уже букашки облепили, запах был. Мы развернулись и в Куванск побежали.
- Ответь: сразу напали или следом пошли? Я Крапчетов из Загайска. Слышал обо мне? - стал настаивать Пётр.
Мужичок побагровел, из мясистых век выкатились слезинки. Он прошептал:
- Мы ни при чём.
- Я знаю, - тоже шепнул Пётр. - Но та тварь, которая такое сотворила, может всё ещё быть там же. Или даже четыре твари.
И охотник сломался:
- Одна она там.
Но тут же выкрикнул:
- За что задержали, дом весь перерыли? Мы ни при чём!
На него все обернулись. Пётр, как никто другой, понимал задержанного. Люди рисковали, защищали не только себя, но всякого, кто может спуститься в лог за клюквой или добыть жирующую птицу. А теперь им грозит статья за убийство. И правду рассказать нельзя, потому что время такое... А ещё Крапчетов подумал, что не зря их устроили на одном сиденье. И не мог найти ответа, кому помочь: охотникам или следствию.
Через три часа машина встала у бурелома, к которому вела узкая тропа и скрывалась под нагромождением ветвей.
Следователь в тайге чувствовал себя не очень уверенно, поэтому предложил перекусить перед большим переходом. Солдатики тут же занялись костерком, по всем правилам сделали рогатку, выкатили бутыль из газика, налили воды в чайник. Один из сотрудников пустил по кругу две буханки хлеба с кругом колбасы, другой отнёс еду для задержанного в машину. Пётр отказался от хлеба с остро пахнувшей чесноком и пряностями колбасы, дождался кипятка. Следак Лучников неожиданно присел рядом, вытащил из кармана куртки квадратную упаковку и сказал:
- Это тебе от нас с Кошелевым. Помоги, товарищ. Только помоги доискаться правды.
Крапчетов видел в сельпо лишь кусковой сахар и песок, поэтому удивлённо похрустел нарядной пачкой и попробовал один рассыпчатый квадратик на зуб. Потягивая чай, подумал, до чего же смешны люди. Правда-то рядом, а им нужна небывальщина. И они готовы измучить сослуживцев, несчастного задержанного, себя, наконец, чтобы подтвердить то, чего не было - вину людей. Следак-то ладно, он человек явно городской, но милиционеры, если судить по внешности, местные, с примесью северных кровей. А Кошелев? Сам подранок, деретника видел и хотел убить, так не-е-ет... Ему нужно всё случившееся под документ подогнать... Ну почему люди не могут принять законы, по которым земля жила с того времени, как её сотворили?
Следак завёл разговор с сослуживцами, отчего Черемисин лог, или падь по-местному, так называется. Один из милиционеров, постарше, рассказал, что по её дну протекает ручей Токнок, далее становясь притоком большой реки, которая считается золотоносной. Ручей поганый, по весне бурлит не слабее реки. Падь местами заболочена, клюквы там немерено. Полтора века назад старатель Черемисин основал заимку из трёх изб, хотел фарт свой здесь найти. Но всё завершилось пожаром. Спасся ли кто, неизвестно. Ещё раз там селились люди, но снова стали погорельцами. Место пожарища сожрала тайга, а название осталось. На место заимки указывает огромная лиственница, до половины обглоданная огнём. Но верхушка у неё ещё зелёная.
Один из солдат, подставив осеннему солнышку юное лицо и закрыв глаза, сказал:
- Хорошо-то здесь как! Воздух смолистый, осенняя прель грибами пахнет... Только птички почему-то не поют. Всё равно, век бы отсюда не уходил!
Крапчетов и Кошелев переглянулись. Только они знали, почему молчат птицы. А милиционер, рассказывавший про лог, сначала перекрестился, потом что-то неодобрительно пробурчал на родном языке и за неимением водки плеснул на землю чая. Всё равно остался недовольным и попросил у Крапчетова сахара. Поднялся под пристальным взглядом опера наверх и положил подношение под одну из уже осыпавшихся лиственниц.
Следак раскомандовался:
- Для естественных надобностей по трое поднимайтесь в лес. Один своими делами занят, другие по сторонам наблюдают, оружие к бою. Водителю из кабины не выходить. Если появится кто-то один из нас или вообще незнакомый, стрелять на поражение. Мы вернёмся к вечеру. Все вернёмся. По тропе идём цепочкой. Рядовые срочники открывают и закрывают движение. Крапчетов следует за задержанным.
"Ага, всё-таки убедил Кошелев Веньку не глупить. Непонятно, как в первый раз группа целой осталась. Наверное, в это время деретник на Новожилову Андрюху охотился", - подумал Пётр. А ещё он принял решение держаться правды. Охотников он не сможет защитить. Это под силу только Кошелеву, умному, образованному, настрадавшемуся. Законнику по работе и духу. Надо открыться ему, помочь разобраться с тварями. А за это он пусть не даст подвести под расстрел невинных людей.
Арестованного еле выволокли из машины, сковали руки за спиной. Пётр перехватил его взгляд, полный укора и ненависти. Тропа нырнула под ветки бурелома. Ею пользовались, потому что часть прутьев и тонких стволов оказалась обломанной и спиленной. Крапчетова ноги несли сами, потому что его взгляд был прикован к затылку арестованного. Примерно через час Пётр заметил, как побелели, словно у покойника, уши мужичка, торчавшие из-под картуза, как задрожали его пальцы. Потом его просто замотало из стороны в сторону.
- Алейников, осторожнее! - крикнул опер, следовавший за Петром. - Век здесь прожил и не знаешь, что со склонов по весне воды чуть ли не овраги прорывают? Свалишься!
Крапчетов увидел довольно толстый ствол, обструганный в виде кола, отметины на краю тропы. Повернулся к оперу и сказал:
- Здесь!
Кошелев осмотрел край тропы и довольно осклабился, потом скомандовал солдатам:
- Ребята, лопаты в руки! Видите, здесь край тропы долбили, чтобы пласт земли столкнуть вниз? А что это значит? Это значит то, что перед нами этакая импровизированная могила! Спуститесь осторожненько да раскидайте наваленное сверху!
Задержанный плюхнулся на колени, поднял лицо с зажмуренными глазами вверх и завыл:
- Не мы это! Не мы!
Пётр даже не глянул на трупы. Он и так знал, что увидит. Его заботило совсем другое. Он подошёл к оперу и шепнул:
- Товарищ Ким! Их нельзя поднимать! Я же говорил вам...
- Не учи батьку детей строгать! - ответил опер. - У нас в целях и задачах работы - полнота собранных доказательств для обвинения. Веник, ты всё там осмотрел? - крикнул он следаку. - Не застревай, впереди ещё полно работы. Ребята, зарывайте тела.
К ним поднялся слегка побледневший Лучников и едко сказал:
- Не буду мешать вашей интимной беседе. Убийство, понятно, произошло не здесь. На сколько метров бьёт гладкоствольное охотничье ружьё? Мы с Семёном поищем гильзы или пыжи. Хоть вспомню прежнюю практику. Вася пока будет утешать воющего товарища.
Видимо, имя следака искажали не зря. Он сработал действительно как веник, примерно в пятистах шагах нашёл, в отличие от Семёна, два пыжа и одну гильзу.
Вскоре группа двинулась дальше. Солдатик, наслаждавшийся осенним лесом, уже не обращал внимания на красоты пологого спуска к пади.
На месте трагедии обнаружились словно выжженные на земле силуэты. Кошелев объяснил Петру:
- При тёплой погоде труп быстро начинает течь. Видишь, под телами трава потемнела и пожухла. Жертвы, наверное, дня четыре пролежали, пока их нашли подозреваемые. Если они не врут. Могли убить, а потом вернуться и перенести.
-Не учи, - буркнул Крапчетов, но не в отместку.
Просто знал, что кое-где есть выжженные места пострашнее. В разговор вмешался Лучников:
- Вот здесь валялся фанерный горбовик. Жертвы даже к клюквеннику спуститься не успели.
- Они пошли втроём с одним горбовиком? - спросил Крапчетов.
Лучников согласился:
- Правильный вопрос. Мы не доработали в прошлый раз, больше ёмкостей не нашли. Вася, ты отвечаешь за задержанного. Стреляй, не стесняйся, в случае чего. Остальные по трое ищут поблизости другую тару для ягоды.
- Мы с Крапчетовым вдвоём управимся, - категорично заявил Кошелев.
- Конечно, конечно, - ответил Лучников, как показалось Петру, больше ревниво, чем по обыкновению язвительно. - Крапчетов же у нас всё знает.
Пётр устало ответил, заслонившись здоровой рукой от повернувшего на закат солнца:
- Да, я знаю. Гляньте вон на ту ель, что ближе к оврагу, - сказал Пётр.
Лучников прищурился:
- То ли бликует... то ли белеет...
- И это стальной горбовик, - дополнил Пётр.
Следак удивился:
- Ничего себе силища нужна, чтобы туда его закинуть... И главное: какой смысл швырять его на ель?
- Подозреваемые поиграться захотели, - засмеялся Кошелев. - Ладно, нужно ещё один найти. Пётр, может, ты знаешь?
Крапчетов знал, но помотал головой. Ему нужно было переговорить с опером наедине.
- Солдаты-то будут молчать? - спросил он, когда все разошлись.
- Мы подписочку возьмём. Ты просто не знаешь, как молчаливы бывают армейцы. А демобилизуются, разъедутся - пускай болтают что хотят.
- Товарищ Ким, это ты виноват в нападениях деретников. Похоже, твой Дамирка к тебе подтянулся. Не дёргайся, я точно не знаю. Может, даже я виноват. По мою душу пришёл деретник. Чужаки по малолетству и сиротству меня в ученики к шаману определили. Ох, и помучил он меня! Каждый день я жалел, что на свет родился. Нижний мир узнал не по слухам. А потом меня люди нашли. Я к дяде Вове сразу прикипел. Через него хорошее во всём увидел. И остался. Увечным, но знающим. Одиноким, но среди своих. А шаман тот помер после камлания, из Нижнего мира не смог выйти. Я могу ему покой дать, занять его место.
- Шаманом станешь что ли?
- Нет. Юёром, хозяином здешних мест. И ни один из деретников людей больше доставать не будет: ни Андрюха, ни Олежка, ни твой Дамирка.
- И что тебе для этого нужно будет сделать?
- Не умею я объяснять. У Сансаныча спросишь. Только охотников освободи. Пойми: без этого ни тебе, ни мне покою не будет. Никогда.
- Ты вроде прощаешься что ли? - встревожился Кошелев.
- Дальше я один пойду. Так всем и скажешь. И помни про то, что невиновные страдать не должны.
- Постой-ка! Скажи, почему под мою пулю подставился? - крикнул опер.
- В Нижнем мире деретника найти труднее, - ответил Крапчетов и рукавом вытер глаза.
Кошелев даже не уловил момент, когда Пётр исчез. И что теперь делать? По согласованию с подполковником Крапчетов оставался под негласным надзором. Вернее, под наблюдением. Где теперь его искать в тайге? Может, он у себя в избе или своём любимом отделении милиции найдётся?
Но чутьё подсказало: не найдётся... Кошелева пронзило странное чувство - не досада на исчезновение лица, за которым нужно присматривать, а горе от потери чего-то очень важного. Но тут раздался радостный вопль Лучникова, и опер поспешил на крик.
Следак почему-то торжествовал, как мальчишка. Он первым углядел круглый берестяной туес в ветвях сосны. Было бы чему радоваться...
Лучников здорово психанул, когда узнал, что Крапчетов собрался добираться своим ходом до Загайска, пообещал оперу выговор.
Но его гневу быстро пришёл конец, потому что налетел холодный ветер, нагнал угрюмых туч, которые превратили ясный день в сумерки. А вскоре небо словно треснуло от раската грома. Но на землю не упало ни капли дождя. Надвигалась так называемая сухая гроза, чреватая пожарами.
Тут ещё задержанный Алейников вздумал каяться: снова упал на колени и заорал, что детьми клянётся: они увидели мертвяков и сразу же повернули к Куванску. Потом кто-то из них обернулся и заорал от ужаса - их догонял покойник, который только что лежал и протухал под солнцем. Причём второй спускался сверху на тропу, а третий карабкался снизу. Когда охотники отмерли от страха, сначала бросились бежать. Потом самый старый и опытный крикнул: "Деретники это! Стреляйте". И они поступили, как древний обычай велит: пристрелили их и, пока твари валялись без движения, отрезали им головы. Вытесали два кола, оттащили туда, где почва позволяла, столкнули трупы, да и присыпали их. Кающегося пришлось поднимать чуть ли не пинками - кому были нужны его бредовые откровения на пороге реальной гибели от таёжного пожара?
Семён предложил не идти под ветвями бурелома, а обойти опасное место поверху.
- Хрен редьки не слаще, - засомневался Кошелев.
И правильно сделал, потому что полоса бурелома оказалась очень длинной, и путь увеличился втрое. Но от молнии вспыхнуло лишь одно дерево - та самая лиственница, которая стояла у погибшей заимки Черемисиных.
Когда группа спустилась к "газику", хлынул кратковременный ливень, оставив после себя ощущение чистоты от всяческой нечисти. Даже задержанный успокоился.
К Куванску подъезжали почти в потёмках. Во всех окнах райотдела сиял свет. Перед зданием стояли три чёрные "Волги", воронок-автозак, катафалк. Кошелев и Лучников узнали, что за суицидником приехали из военной прокуратуры, а за их подозреваемыми - из Управления внутренних дел области. Оперу и следователю велели сдать все материалы, а сегодняшние протоколы отправить курьером. Противиться приказу было бесполезно. Охотников увезли.
- Веник, ты понимаешь, что нас кинули и на нашу работу плюнули? - спросил Кошелев.
Лучников вздохнул:
- А то! Не в первый раз, между прочим. Раньше-то я в Новосибирске служил. Давай нажрёмся?
- Не, пошли к Сансанычу. Хоть разживёмся результатами экспертиз.
Бывший профессор и бывший зэк встретил их за столом со скатёркой, бутылкой беленькой вместо чая, банками шпрот, большими жёлтыми огурцами и всё той же "знатной картошечкой" в мундире. Такая сервировка означала, что он ждал коллег и ничего им не скажет.
- Приказ есть приказ. Я слишком стар и болен, чтобы его нарушать. Хочу пенсию заработать, - объяснил он своё отступничество от самых близких друзей.
Кошелев и Лучников потоптались и присели к столу. В принципе, они все здесь были в одной связке людей-пешек, проигравших системе. За весь ужин не прозвучало ни одного тоста.
Сансаныч, бледный до желтизны, не разрумянился даже от выпивки, но хотя бы оживился, напившись чаю:
- Кстати, в одной книге я нашёл статью Алексея Кулаковского о северной мифологии. Так вот, меня поразили материалы о живых трупах, местные их называют "дэриэтинниками". Каюсь, Ким, вчера я подслушал ваш разговор на крыльце.
- А об юёре ничего не прочли? - поинтересовался Кошелев, почему-то заранее холодея от ужаса.
- Разумеется, прочёл. Это невидимый хозяин местности. Как правило, им становится особо злобный шаман, но после смерти. Действующие шаманы ему прислуживают, потому что в его власти отнять добычу, наслать болезни, обеспечить защиту от других злобных духов. Но и с ним можно бороться. По преданиям, если его сжечь в расщепленной молнией лиственнице, то он исчезнет. Может, Пётр Крапчетов, которого я почему-то за этим столом не вижу, называл лесной болезнью именно превращение человека в деретника или юёра.
Кошелев поднялся из-за стола и вышел, пошатываясь, на улицу. Так вот как Пётр избавил людей края от деретников. Сгорел вместе с лиственницей. За это ему была обещана защита охотников. Опер вернулся в дом и заорал на Лучникова:
- Чего расселся? Давай сочинять протоколы! Да такие, чтобы задержанных отпустили!
- Чего вопишь? Давай... - согласился следак.
***
Только в марте следующего года прошла информация по делу охотников. Их признали невменяемыми, особо опасными для общества и отправили на пожизненное принудительное лечение. Это было хуже, чем расстрел. Кошелев и Лучников словно взбесились, вломились к подполковнику, тряся своими бумагами. Охотники не могли убить, потому что пришли на место преступления, когда трупы уже стали разлагаться. Горбовик и туесок под ягоду были заброшены высоко на деревья. До таких ли игрищ троим испуганным людям? Это дело каких-то залётных преступников, которых нужно ловить. А то, что на вещах приговорённых следы разложившихся тканей, объясняется простым переносом - они же были на той поляне! Подполковник щёлкнул сотрудников по носам словами: "Получены чистосердечные признания". Кошелев спросил, чувствуя, что проиграл: "А тела где?" Начальство ответило, что тел, увы, не нашли, но есть же главное - признания! Кошелев и Лучников переглянулись: деретников "засветили", и они оказались в своём Нижнем мире? Чтобы потом снова подняться на землю... Успел ли их забрать Пётр? Кошелев, если бы был слабаком, в петлю полез бы от чувства вины: Пётр свою жизнь отдал за правду, а он протокол написал и успокоился.
После двух выговоров и предупреждении о возможном понижении в звании Кошелев перевёлся в Загайск. Разместился в избе Крапчетова, стал обживаться. Никогда не был аккуратистом, а тут вдруг пристрастился к порядку. Сдружился с Кругляшом и новыми сотрудниками, обрёл популярность в четырёх деревнях леспромхоза. Участок-то действительно был благополучный и спокойный по сравнению с Куванском, хотя и там больше никто не пропадал без вести.
Покой заканчивался ночью, несмотря на выпитый сладкий чай. Ким спал с открытыми глазами и видел вокруг себя чудовищный мир: сморщенное обугленное небо, пепельную пустыню, камни с бугристой коркой и себя, еле волочившего ноги по пеплу. Он вздымался облачками и долго висел в пространстве без единого проблеска света. Ким надеялся, что этот путь скоро кончится, но всё брёл и брёл, теряя силы, чувствуя, что вот-вот сам рассыплется кучкой праха. Однажды он наткнулся на следы и обрадовался: здесь кто-то ещё искупает свою вину и несдержанное обещание! Но потом понял, что это его собственные следы... И нужно идти по кругу, иначе его утром найдут в постели без признаков жизни. Кругов становилось всё больше, и Ким не выдержал, взмолился: "Юёр! Хозяин!" Сначала пепел пришёл в движение, поднялся вверх. И Кошелев увидел, что к нему тянутся из сыпучей субстанции миллионы жаждущих рук, мелькают головы с жадно распахнутыми ртами, а в их пустых глазницах пересыпается всё тот же пепел. Узник Нижнего мира смирился с тем, что скоро станет таким же, и осторожно двинутся дальше.
Предутренний сон без жутких видений приносил облегчение, и Кошелев спокойно и деловито обслуживал себя, дом, выполнял работу. А однажды зимним вечером, потушив свет и улёгшись на кровать, почуял резкий запах брезентового плаща, болота, сырой земли и гари.
- Пётр! Крапчетов! Это ты? - выкрикнул капитан Кошелев.
Но ответа не получил. Ким соскочил с койки, бросился к стене, зашарил по ней, но так и не смог нащупать выключатель. Зато без всякого света увидел Крапчетова таким, каким он предстал перед ним в последний раз. Вот только... Лица у знающего человека не было. Сквозь остатки коричневой плоти просвечивала кость да клубился пепел в пустых глазницах.
Кошелев, захлёбываясь словами, закричал:
- Пётр, я знаю, ты сгорел в грозу с лиственницей, чтобы спасти край от деретников... Но сейчас я мучаюсь тоже...
- Не сгорел, - перебил его негромкий, но гулкий голос. - С меня сняли кожу, с живого. Хочешь избавиться от муки? Иди сюда!..
И фигура в плаще протянула руку с кривым ритуальным ножом.
Часть первая Лесная болезнь
Часть вторая
Часть третья Лесная болезнь
- Давай знакомиться ближе. Меня Кимом зовут. Сумерничашь, чаёк гоняешь, - по-свойски начал капитан, без спросу садясь за стол. - Хорош хмуриться на меня. Ну, умыли вы нас, показали, что всех своих, как облупленных, знаете... А за то, что правду сказал, хвалю. Я бы не отважился на такое - просто взять и заявить про лесную болезнь, ведь не те нынче времена... Торжество материалистического мировоззрения! И ты себя не вини. Чайком-то угостишь?
Пётр взглядом указал на полку с нехитрой алюминиевой посудой и чайник на плите. Кошелеву было плевать на явное негостеприимство, он взял кружку, налил кипятка, высыпал остатки сахара из банки. Хозяин дома тоже старался сделать вид, что ему всё равно, но не выдержал и спросил:
- С горлом-то что? Зверь?
Капитан обрадовался сдвигу в отношениях и быстро ответил:
- Правду скажу. Я ж в военные годы младшим лейтенантом в НКВД служил. Задача была - найти злостных уклонистов от призыва. Тайга-то большая. Только у Кругляша на территории показатели были отличные, а в других районах... лучше не спрашивай. Шли мы по следу четверых. Ты ж знаешь: чем дальше на север, тем крепче помощь рода... Самого подстрелить могут... Но горло мне рассадил мой же напарник.
Пётр заметил, глядя на шрам:
- Не похоже на рану от ножа...
Кошелев отставил кружку в сторону и заговорил с трудом и болью, будто бы впервые рассказывал о происшедшем:
- Наш майор на одном пункте лесозаготовок собрание проводил. А нас отправил в окрестностях заимки поискать. Зимовья проверить. Одно показалось странным. Окно и дверь выбиты, а человеком тянет... Знаешь такое ощущение: вроде пусто, а не верится, что изба необитаемая? Уже завечерело, мы решили там заночевать. Огонь, понятно, разводить нельзя. Поели сухпайка, водой из фляжки запили. Решили отлить на ночь. Первым пошёл я к подветренной стороне, заодно осмотрел округу. Ночь в тайге не подкрадывается, она падает на землю, превращает мир в чёртову задницу. Потом отправился мой напарник и лучший кореш Дамир. Так вот, слышу, что он за северной стеной, той, которая без окна, возится. И так мне нехорошо, тревожно стало... Провёл рукой по его плащ-палатке, а он, зараза, свой ППШ вопреки всем инструкциям не взял! Подскочил я, Дамиркино оружие под перевёрнутую лавку сунул, своё - в положение "к бою" и на полусогнутых ногах вышел. Иду, и каждый мой шаг по сухой траве громом кажется... Прижался к углу зимовья и осторожно выглянул. Скорее понял, чем увидел, что кто-то чёрный, чернее ночи, Дамирку давит. Уселся ему на грудь... Дамиркины руки-ноги дёргались всё тише и тише... Вот этот-то звук я и слышал в зимовье.
Кошелев взял кружку, глотнул, сморщился и подлил ещё кипятка. Потом продолжил:
- И тут мысли в голове таким клубком завертелись! Дать очередь, пока напарник жив? А вдруг этих уклонистов-бандитов с оружием в лесу полно? Оба сгинем. И тогда я с отчаяния как выпрыгнул из-за угла, да и правым сапогом по затылку чёрного чвяк! Он сразу свалился. Спрашиваю Дамирку: жив? Он глухо так ответил: да... А может, мне это почудилось. Я его голову ощупал. Вся в крови: из носа, ушей, изо рта... Гимнастёрка мокрая. Приподнял его - вроде держится. Глядь, а чертяки этого, убийцы-уклониста или ещё там кого, уже нет! Думаю: быть такого не может, чтобы успел оклематься и удрать. Притащил я Дамирку в зимовьё, сказал, что спать не будем, бандиты эти непременно вернутся. Отбиваться нужно. А Дамирка-то мой даже не спросил, где его ППШ! Тут луна взошла, зрачки моего напарника по-кошачьи бликанули и закатились. Я к его груди ухо прижал, стука сердца не услышал. Так и просидел всю ночь рядом с мёртвым другом, ожидая нападения. Но всё обошлось. Сделал волокушу, потащил друга к пункту лесозаготовок. И тут начались странности. При моём приближении птицы замолкали. Я думал, что за мной кто-то следом идёт, причём не бандиты-уклонисты, а крупный зверь. Опять же обошлось. После сопки, на которую еле волокушу втащил, обернулся глянуть на труп. Батюшки-матушки! Дамиркины ноги оказались согнутыми, словно бы он встать собирался! Видать, сапогами упирался, а я думал, отчего так тяжко тащить! Я его затормошил, заорал на весь лес: "Дамирка, друг мой, дай знать, коли в тебе хоть капля жизни есть!" Но где там: ни пульса, ни биения сердца - ничего... Да и задеревенел уж мой друг, даже запах пошёл. Уселся я возле него, всё перед глазами от непролитых слёз расплылось. И вдруг... почувствовал движение возле своей шеи! Короче, удавить меня захотел Дамирка, но только когтём кожу зацепил. Большим, чёрным, нечеловечьим. Я хотел его руку оторвать от горла, ничего не вышло. Навалился всем весом и придавил, пока рука не хрустнула. А после все кости ему переломал и связал покрепче. Вот тогда-то лес ожил, птички запели.
Притащил волокушу на лесозаготовительный пункт, да и прямо к майору. Он уже на крыльце стоял, сиял, как масленичный блин: после его бесед с населением привели связанного уклониста. А тут я с мёртвым Дамиркой... Сдуру всё рассказал ему да ещё какому-то общественнику, который с нами приехал из области. На меня тотчас наручники надели и с уклонистом увезли. Посчитали, что это я товарища порешил, потому что вся моя гимнастёрка была в его крови. Год в тюрьме просидел: допросы, угрозы, побои. Потом - штрафбат и смерть каждую минуту поблизости... Выжил, потому что правду зарёкся говорить. Ты вот первый после майора, кто всё узнал, как дело было... Что скажешь?
- Бывает, - бросил коротко Пётр, пряча глаза.
Он понимал, что Кошелев не просто так перед ним раскрылся, а в надежде на его откровенность. Но свою правду Крапчетову никому говорить нельзя. Может, оперу будет достаточно того, что Петька рассказал дяде Вове? При мыслях об отце, старшине милиции, горько и остро зашлось сердце. Настойчивый опер понял, что из Петра слова клещами не вытащишь, и зашёл с другой стороны:
- Ты сам-то какого роду-племени будешь? Вроде не русский... а глаза светлые, вовсе не северные...
Крапчетов таиться не стал:
- Мой отец приёмный, дядя Вова Росляков сказал, что я из долган.
- Почему? Редкий в этих местах народ.
- Дядя Вова попервости всё пытал, откуда я такой взялся. Я тоже чистую правду сказал: отец был охотником, но я его не запомнил. Племя решило, что мать снова должна замуж идти. А обычай такой был, что жених должен невесту в бою победить. Трое пытались, но не смогли. Мы с мамой убежали из племени, зимовали в медвежьей берлоге. Однажды мать с охоты не вернулась... Дядя Вова объяснил, что это не мои воспоминания, а сказка долганская, которую все знают. Значит, я из долган.
Опер похвалил Петра:
- Так вот откуда твой острый взгляд охотника и храбрость. Я тут поговорил с людьми и узнал, что ты в детстве одолел волчицу-гнездарку. Как это тебе удалось?
- Это была не гнездарка. Самка, оставшаяся без главного самца и поубивавшая старших волков. Я её в прыжке остановил и повалил. А потом впился пальцами в горло. Она стала другую руку грызть, а я ухитрился её в пасть сунуть и язык в глотку втолкнуть. Молодняк меня рвал, но почуял, что самка сдохла, и разбежался.
- Но это же невозможно!.. Обычному человеку...
- Попробуй, вдруг и у тебя получится.
- Не стану. Я же лесной болезни не перенёс, - сказал опер.
Пётр оцепенел: Кошелев его подловил на самом главном. И очень хорошо, что опер сам этого не понял.
Крапчетов надолго замолчал, а потом спросил:
- Что надоть-то?
- Дело раскрыть "надоть". И чтобы правды никто не узнал. У тебя в этом опыт большой. Венька, или Веник, или старший следователь Лучников Вениамин Иванович на тебя вышел по отчётам вашего Кругляша. Он в каждом деле отмечал не "помощь населения", а твоё имя. Венька, как волк, впился зубами в этот факт. Сказал, что не может такого быть, чтобы в каждом успешном деле фигурировал один и тот же человек. Он или гений сыска или... преступник-провокатор. А тут у нас тройное убийство...
- Вы же сказали побег...
- Ну... это и есть та ложь, что правде помогает. Для населения - парни в тайгу убежали. А на самом деле их три охотника на северном крае заповедника нашли. Прибежали в дикой панике и доложили: ребята поубивали друг друга с особой жестокостью. Мы их еле-еле уговорили сведения не разглашать, даже подписки с них взяли. Наша бригада в полном составе туда отправилась, с Венькой, операми, криминалистом.
Кошелев замолчал, дожидаясь реакции Петра. Но тот молчал. Опер не выдержал:
- Так поможешь или нет?
- Ты, Ким, человек образованный, умный, бывалый. Сам в переделке побывал. Чем же я тебе помогу-то?
- Поделись своим знанием. Ведь тебя так и называют - знающим. Помоги хотя бы вашего Андрюху Новожилова спасти.
- Кабы мог, давно бы спас. А что, когда ваша эта... бригада на место прибыла, тел не нашла?
Кошелев покачал головой.
- И тогда, в войну, твой мёртвый напарник из морга исчез?
Кошелев кивнул.
- Вот видишь, человеку такие дела не под силу. Нет толку связываться с тем, что даже понять не можешь.
Опер встал из-за стола и горько сказал:
- Значит, прав Венька, что ты в нашем деле бесполезный человек.
- Значит, прав, - согласился Пётр.
Он еле дождался, пока этот надоедливый опер уйдёт, потому что уже не было сил сдерживать муку. Его трясло, колотило, выгибало дугой. И даже сахар не помогал.
***
Поздним вечером следующего дня Кошелев и следователь Лучников молча курили на крыльце Куванского райотдела, расслабляясь после жарких обсуждений с подполковником деталей предстоящей операции. Кошелев первым заметил, что из-за угла вынырнула странная фигура - человек в болотниках, по пояс мокром плаще с налипшей травой и заплечным мешком. Ходок дышал часто и шумно, как собака, выбившаяся из сил от быстрого бега. Видимо, шёл напрямик через болото, в обход дороги.
Пётр Крапчетов подошёл к крыльцу, вцепился в перила, отдыхая, а потом уставился опухшими от укусов позднего таёжного гнуса глазами на Лучникова и с трудом сказал:
- Не возьмёте с собой... следом пойду. Не помешаю... даже не заметите...
- Что случилось, Пётр? - обеспокоился Кошелев и отбросил папиросу.
- Олежка... Олежка Анночкин... Прямо из комнаты, где квартировал... Так сопротивлялся, что на подоконнике следы зубов остались... Пропал...
- А Новожилов с Романовым? - быстро спросил опер.
- Романов уже у тётки... Андрюха так и не вернулся.
Лучников тут же выплеснул на Крапчетова всю желчь, на которую был способен:
- А сигнализировать телефонным звонком нельзя было о пропаже работника милиции? Ах да, это же не загайская манера работы. Вы же, как горе-охотники, в пустое небо стреляете и ждёте, не пролетит ли утка. Не пролетит - не судьба, ничего не поделаешь.
Кошелев перебил его:
- Возьмём, конечно. А сейчас быстро ко мне, то есть к Сансанычу, я пока у него живу. Обсохнешь, обогреешься. Заодно и расскажешь всё.
Лучников возмутился:
- Ким, не гони упряжку. Нужно сначала согласовать с подполковником.
- Нечего согласовывать. Это помощь населения, понятно? - оборвал его Кошелев.
Опер привёл Петра к небольшой избе без забора и палисадника в тупике за райотделом. Она пряталась в густом травостое. Собаки, понятно, не было. Зато имелся фонарь, поставленный, наверное, в честь близости к районному отделу милиции. Вокруг дома паслись козы. Навстречу вышел матёрый пёстрый козёл и нагло уставился на пришедших, перекрывая узкую тропку. Кошелев рявкнул так, что Пётр вздрогнул:
- Нале-е-ево! Строевым шагом - марш!
Козёл тут же развернулся и резво поскакал за дом. Козы двинулись следом.
- Вот ведь вражина, - развёл руками опер. - Пока команду не услышит, к дому не подпустит. Уж и не знаю, кто его к этому приучил. Сансаныч - человек штатский, до войны профессором был. Интеллигент в нескольких поколениях. Но зону топтал, да... Только недавно реабилитировали.
Изба криминалиста была точь-в-точь, как у Крапчетова, если бы не стена, увешанная полками с книгами, и топчан. Да ещё жар от печки, который согревал навек промёрзшие кости бывшего зэка - сутулого, худого, в круглых очках с металлической оправой. Зубы у старика были тоже металлические, плохо вставленные, лязгнувшие при приветствии:
- О, гостюшки дорогие. А вы помните римскую поговорку: поздно приходящим кости? Вот и я уже отужинал.
На столе перед Сансанычем стояла мисочка с картофельной кожурой и стакан недопитого чая.
Крапчетов поговорку не понял, но полез в вещмешок за хлебом. Кошелев вытащил из отвисшего кармана неаккуратного пиджака банку тушёнки. Сансаныч по зэковской привычке наедаться впрок сходил в сени за картошкой со словами:
- Ну и я тогда с вами ещё раз откушаю. Соседи знатной картошечкой угостили, мелкой, но вкусной.
Он развесил на верёвке мокрую одежду Петра, захлопотал у печки, разогревая тушёнку на сковородке, и сразу продолжил разговор, который, видимо, состоялся в райотделе раньше:
- Я, дорогие коллеги-товарищи, криминалист, а не этнограф и не психиатр. В эти болезни - шаманскую и лесную - не верю. Вот в развитые до предела способности восприятия и интуиции, как у Петра, верю.
Он обернулся к Крапчетову со словами:
- Да-да, молодой человек, сколько работаю в Куванске, столько и слышу про Петра Крапчетова, знающего человека. Если бы получили образование, цены вам бы как сыскарю не было. Однако, пока вы, Ким, с Вениамином спорили и друг друга за грудки хватали, я в своих книжках покопался... и накопал кое-что нужное. А вы, Пётр, хоть раз шамана видели?
Крапчетов, смущённый тем, что его при пегих от седины волосах назвали молодым человеком, кивнул. И вправду, в последний год войны он со старшиной Кругляшом сопровождал отряд НКВД, разыскивая уже не уклонистов, а беглых зэков, которые вырезали на заимке две семьи, и шамана действительно видел. Но мёртвого. Он не вернулся после камлания из каких-то неведомых миров.
Сансаныч включил настольную лампу, внимательно посмотрел на Петра. Стёкла его очков блеснули. И бывший профессор принялся вслух читать, что написано про "шаманку" в большой книге.
- А про лесную болезнь нигде материала не нашёл. Вы бы просветили нас, Пётр.
Крапчетов вздохнул. Исчезновение Олежки Анночкина изменило многое. Как когда-то дядя Вова взялся помогать Петьке, так и Пётр принялся опекать стажёра. Олежке это не нравилось, он стыдился Крапчетова, передразнивал, вредничал. Это ничего не меняло. Видно, для каждого человека в жизни наступает тот миг, когда приходится возвращать миру полученную заботу и привязанность. Да и по возрасту Анночкин годился в сыновья Крапчетову. А вот "просвещать" он опера и профессора не станет. Они же пожалеют, что у них глаза есть, когда увидят тот "свет", который таился в душе Петра. Лучше он им подскажет, что делать нужно, чтобы понять всё про лесную болезнь. И Крапчетов выдавил из себя:
- Место тайное в лесу искать надоть. Я отведу.
Профессор головой покрутил и махнул рукой:
- Ладно, хватит всякими сказками заниматься. Завтра рано выезжаем, давайте спать. Только где я вас уложу-то? Кровать да топчан у меня.
Пётр отодвинул свой табурет к стене и сказал:
- Здесь отдохну, сидя.
Возражений он слушать не захотел. Опер улёгся на топчан, причём не раздеваясь, хотя жара в избе была адская.
Тикали деревенские часы на стене, а Крапчетов только делал вид, что заснул. Он слушал. Слушал сны районного Куванска, ночную темень над дорогами к посёлкам леспромхоза, слушал тайгу, пытался дотянуться до звуков Нижних миров, хотел почуять тех, кому нет приюта в земле... И услышал же!
Тоненький, далёкий голос:
- Дя-я-ядя Петя...
Крапчетов мягко и беззвучно поднялся, очень осторожно, боясь любого шороха, поднял крючок, на который запиралась дверь, неслышно ступая босыми ногами, вышел в сени, грудью лёг на дверь и толкал до тех пор, пока она не открылась... Прихваченная заморозком трава издавала едва ощущаемый шелест, мороз пробирался под нательное бельё... Но это ничего, потому что высыпавшие звёзды вообще могут обжечь глаза таким холодом, что всё вокруг три дня будет казаться как в тумане... Пётр уже сам стал частью этой ночи...
- Ты куда это собрался? - Крепкая рука опера схватила его за плечо. - Чего молчишь? Не слышал, как я подкрался? В транс впал что ли?
Крапчетов перехватил запястье Кима Кошелева так, что тот зашипел сквозь зубы от боли и убрал руку с плеча Петра.
- Олежка Анночкин ещё жив. Наверное... Пойду я.
- Вот так, полураздетый, босиком? Твоя воля, иди. Только скажи, какого рожна ты к нам прибежал? Искал бы сам своего Олежку.
- Забоялся, что один не справлюсь.
- А сейчас, значит, уже не боишься? - хмыкнул Кошелев.
- Голос услышал... Позвал меня Олежка...
Кошелев сматерился, махнул рукой, мол, уматывай, коли тебе приспичило, сам уже было развернулся к избе... но вдруг крикнул:
- Стоять! Ты кто такой?
И вытащил наган из кобуры, которую не снял даже перед сном.
Пётр глянул в сторону. На них плавно надвигался как бы двойник Петра - босоногий, в нижнем белье человек. Но голова у него была Олежкина. Те же светлые курчавые волосы, глаза, пухловатые щёки. А вот рот... Он скалился. Да и вместо юношеского румянца кожу исчертили тёмные тяжи вен. А шея была разворочена так, что было неясно, как голова держится.
- Стоять! Стрелять буду! - рявкнул опер.
И действительно пальнул и запаниковал: ему показалось, что Пётр оказался на линии огня. Но нет, тот остался в стороне, только зажал рукой рану на плече.
Захлебнулись лаем проснувшиеся собаки, но на ночной улице ни в одном окне не вспыхнул свет.
Белая фигура исчезла. Кошелев подхватил Крапчетова, развернул, пробормотав: "Пуля навылет прошла". А потом свистящим злым шёпотом принялся выговаривать:
- Это что за хрень?.. Я не мог промахнуться, да и ты в стороне находился. А-а... Это ты, скотина тупая, вместо этой нечисти мне подставился, да? А ну ответь: подставился или нет?! Значит, пусть тварь по свету гуляет, людей давит? А ты своего Олеженьку жалеть будешь? Пули вместо него принимать? Да ты первый враг, тебя под арест нужно!
Пётр ответил едва слышно:
- Такой же враг, как ты... Недобиток деретника... Жалеть уже некого... Так нужно было...
В избе Сансаныча вспыхнул свет. Он выскочил на крыльцо, сжимая берданку.
- Кажись, стреляли? Коллеги, вы как?
Кошелев крикнул:
- Иди спать, Саныч. Хулиганьё маленько припугнули. Всё нормально.
Сансаныч, наученный жизнью не соваться не в свои дела, помедлил, но в избу вернулся.
А Кошелев, не жалея раненого, дёрнул его за больную руку:
- А ну идём! Сейчас ты мне всё расскажешь. Или я засажу тебя в кутузку надолго. Венька мне поможет упечь тебя подальше. Иди же, ну! Не прикидывайся, у тебя даже крови почти нет.
Пётр уже твёрже сказал:
- И у тебя крови почти не было... когда твой друг полшеи когтём распахал...
- Вот-вот, об этом на крыльце потолкуем.
Опер так и не убрал наган, держал его, уткнув в рёбра Петра. И Крапчетову пришлось рассказать:
- Нет уже среди людей ни Олежки нашего... ни Андрюхи Новожилова... - начал Крапчетов. - Не пережили они лесной болезни после встречи с деретниками.
Опер прервал его:
- Ты ближе к делу. Кто такие деретники?
- Ну ты ж знаешь про веру здешних коренных народов, про Нижний, Срединный, Верхний мир. В Нижнем, кроме вечных духов, кишит всякая нечисть и нежить... К людям, в Срединный мир, тянется. Потому что человеческая жизнь для них - это жратва. Чем больше убьют, тем дольше пробудут на земле. Убитый сам деретником становится. Иногда у них случаются осечки, и люди остаются живыми. Деретники не духи, которым всё нипочём. Их самих убить можно. И тогда они исчезнут. Спустятся по новой в Нижний мир. Помнишь, я спрашивал, куда твой товарищ из морга делся? Во-о-от...
Кошелев перебил Петра:
- И трое растерзанных куванских ребят в лесу - это...
- Деретники. И пристрелили их те охотники, которые вышли на них. Вы бы их допросили получше. Только зачем? У них ведь выбора не было: или они убьют, или их.
- И как мне доказать, что охотники стреляли уже в мёртвых?
- Так если до того, как деретник исчезнет, его закопать спиной кверху, а отрубленную голову положить под ноги, он в Нижний мир не спустится и на землю больше не появится. Искать могилы надоть. А тех, кто вернулся в Нижний мир, скоро опять на землю потянет... Так что не факт, что ты своего Дамирку ещё не встретишь... Может, и не узнаешь даже.
Кошелев, ни на секунду не задумавшись, сказал:
- Хреновина какая-то. Быть того не может!
Пётр пожал плечами и застонал, схватившись за раненое:
- Тогда признай, что ты вчера меня обманул, когда рассказал про друга и про себя...
Кошелев подскочил:
- Всё равно хрень получается! Это что ж: среди нас бродят деретники, просто на каждом шагу встречаются?
Пётр от слабости прилёг на крыльцо и прошептал:
- Шаманы с древности камлают, земли защищают от нежити... и не только они... на деретников... есть... управа...
Кошелев носком сапога тронул колено Крапчетова:
- Ты это... Не засыпай. У меня ещё вопросы имеются. При чём здесь лесная болезнь, а?
Пётр успел соврать:
- Ты мой припадок видел? Вот это и есть...
И отключился.
Часть первая
Часть вторая Лесная болезнь
Часть третья Лесная болезнь
Возле Загайского отдела милиции Пётр Крапчетов неторопливо шоркал метлой по протоптанной тропинке. Скамья под окнами была занята двумя бабёнками, которых он прекрасно знал. Это и раздражало: сколько можно шастать-то? Не дают спокойно работать. Каждая уже приходила подать заявление о пропаже родственника. Какой чёрт снова принёс их с утра? Но дворник понимал: ни тётка Новожилова Татьяна, ни Верка с Новохуторского не отступят, пока не вынесут мозг дежурному. Ещё и к начальству пробьются. А там поднимется пыль столбом. Пётр уже двадцать лет служил при отделе и всё, связанное с его делами, принимал близко к сердцу.
И вот сейчас дворник не мог не остановиться возле бабёнок и не сказать своё слово.
- Вы бы ещё по темну сюда припёрлись. Лишь бы не давать людям работать.
Тётка Таня сразу окрысилась:
- Лучше скажи - спать не давать. Сейчас закон такой, чтобы в отделении круглые сутки милиционер был. А этот ваш, кучерявый, дрыхнет на топчане. В окно видно.
Пётр, питавший отеческие чувства к рядовому милиции, стажёру с фамилией Анночкин, тоже сразу раскипятился:
- Ну так топали бы в Куванск, в центр, где штат полный. И криминалист есть. А у нас кругом тайга и рабочий день по норме. Дежурный в отделении - чё ещё надоть?
Вот зря дворник так сказал. Бабёнки растарахтелись не хуже мотоцикла "М-72". Пришлось Петру растолкать их на лавке, усесться посередине и начать "работу с населением".
- Цыть вы! Вам чё, милиция заместо отца-матери и всей родовы? Надо было не заявление тащить, а искать сразу. И не только в лесу. На чужих сеновалах, для примера. Вот твой племяш, Танька, всю весну-лето с дочкой Чурилиных обжимался. А что ейный брат сказал ему? Пристрелю, если от шестнадцатилетки не отвяжешься.
А Верка с Новохуторского сразу стала рыдать. У неё никого здесь не было, приехала с ребёнком, жила одна, заступиться некому. Вот её жалко. Малец вытянулся в красивого высокого парня, пристрастился к работе механизатора и на днях должен был отправиться на службу в Советской армии. Веркин сын пропал, можно сказать, ни за что...
В это время в здании раздался звонок. Стажёр Анночкин спросонок гнусаво сказал:
- Загайское ОМ. Рядовой милиции Анночкин слушает...
Пётр поднялся, погремел ключами в кармане широких штанов, посмотрел укоризненно на бабёнок и отпер нависной замок на двери бревенчатого отдела милиции. Женщины ринулись к комнатке дежурного мимо дворника. Анночкин крикнул поверх их голов:
- Дядь Петь, Кругляш со следаком и старшим опером сейчас из Куванска приедут. Ты бы это...
Пётр важно кивнул и отправился к шкафу в другом крыле заведения за ведром, шваброй и тряпкой. Хотя и без всяких напоминаний порядок в отделении был образцовый. Потом, когда новенький линолеум был протёрт, а стажёр в третий раз объяснил бабёнкам, что уголовные дела заведены и работа по ним ведётся силами Куванского райотдела, Пётр сдал ключи, расписался за дежурство и отправился домой. Шёл по деревянным доскам вдоль грунтовки и думал, что нужно поспать часок-другой да вновь вернуться в отдел. Он точно знал, что сегодня понадобится капитану Кругляшу и его гостям. Таким, видать, уродился - знающим.
Пётр Крапчетов в Загайске считался человеком необыкновенным. Старожилы посёлка помнили, как много лет назад, когда леспромхоз только формировался, его ребёнком нашли в тайге с двумя шкурами на плечах, скрепленными верёвочками из осоки, без штанов и босым. Он ничего не говорил, не понимал, когда к нему обращались; сидел скорчившись. Никому прикасаться к себе не давал, кроме дяди Вовы Рослякова, становился на четвереньки, скалился и делал вид, что укусит. Его увезли в больницу соседнего края, но он оттуда удрал, за полгода прошёл полтысячи километров и однажды утром обнаружился в сарае старшины полиции, начхоза Рослякова. Подумать только: в мартовские морозы, в суконной куртке, полосатых драных штанах и странных обмотках на ногах!
Старшина уже похоронил жену, детей поднял и жил бобылем. Он решил, что если человек штаны надел, научился есть ложкой сидя за столом, не рычит и на народ не кидается, то он не сумасшедший. К тому же умалишённый не смог бы вернуться туда, откуда его увезли. Подростка никто не разыскивал. Дядя Вова назвал его в честь погибшего друга-красноармейца и стал воспитывать. Пётр привязался к нему, как собачка, даже вскоре заговорил - сначала отдельными словами, а потом и вовсе бойко, как леспромхозный репродуктор на столбе. Старшина отправил его в Куванскую школу, но директор не принял, сказал, что Петька необучаемый. А дядя Вова по учебникам своих выросших детей кое-чему приёмыша всё же выучил.
В сентябре сорок первого бывший красноармеец Росляков решил записаться в народное ополчение, потому что по возрасту был не годен в регулярную армию, а воспитанника привёл на размеченную в лесу делянку и сказал:
- Вот твой фронт. Работай для страны, для победы!
Похлопал Петра, который вырос на голову выше приёмного отца, по литому плечу и повёл к соседям - договариваться о присмотре над увечным. Петька пропал с их двора сразу же, как только грузовик увёз из Куванска будущих ополченцев. Но через полмесяца парнишка объявился, исхудавший и грустный. Соседи решили, что он не смог догнать Рослякова, которого отправили эшелоном по железной дороге. Именно они заметили, что Пётр всегда знает, когда в Загайске появится почтальон. Парнишка выходил затемно и садился на корточки возле почты. За всю войну он ни разу не получил письма. Но всё равно ждал.
В леспромхозе у Петьки тоже не срослось, десятский запретил: кто будет отвечать, если с несовершеннолетним что-то случится? Председательница сельсовета разрешила поработать пастухом - надо же Петьке как-то зарабатывать трудодни. Но он продержался недолго. В октябре стадо вернулось на ферму вразброд, без пастуха. Парнишку нашли случайно через день. Он валялся весь изодранный рядом с трупом крупной волчицы. Мужики только головами покачали: волки тогда резали скот как никогда, и пастушонку бы не миновать смерти. А он, видать, схватился с матёрой самкой с выводками подросших хищников, которая напала первой. Волки помельче разбежались. Вот тогда ему выправили документы, прибавив годков, и взяли на работу в милицию дворником-истопником за государственные харчи. Крапчетов исправно служил своему отделению: вместе с Кругляшом, тогда ещё старшиной милиции, и участковым не раз находил уклонистов в тайге, предотвращал пожары и воровство на пилораме, выслеживал преступников. Он всегда знал заранее, где нужно искать. Если его спрашивали, откуда он это знает, Пётр замолкал надолго, схватившись руками за голову, словно бы от сильных болей. Иногда бился в припадке. Скоро его перестали спрашивать.
Дома Крапчетов выпил большую кружку чая с сахаром и завалился спать. Ровно через два часа открыл глаза, оделся и отправился в отделение. Там уселся напротив дежурного и стал ждать, когда позовут. Дежурному казалось, что Пётр дремлет, прикрыв глаза рукой. На самом деле Крапчетов слушал. За дверью служебного помещения номер один, где находился "кабинет" Кругляша, прозвучал сердитый голос незнакомого следователя:
- Почему за две недели не осмотрели жилища, не опросили близких и знакомых пропавших?
Хамоватый капитан Кругляш, на самом деле очень ответственный и справедливый дядька, задал свои вопросы:
- Ну а в Куванске осмотрели и опросили?
- Это установленный законом порядок следственных действий. Конечно, осмотрели и опросили.
- И результат есть? Выяснили, куда и почему сорвались трое подростков? Причём в одно и то же время. Где они сейчас, живы ли - вы это выяснили?
- Не выяснили. Поэтому и решено объединить все дела в одно производство. А сейчас обнаружилось, что для объединения нет оснований, потому что не было следственных действий. Документов нет, кроме заявлений.
- Документ - это одно, результат - другое.
- А рапорт - это третье. И он будет, если сегодня мы выполним вашу работу и концов не найдём. - И следак обратился ещё к кому-то: - Капитан Кошелев, под вашим руководством при участии сотрудников загайского отделения вы исправите ошибки. Мы с вами, капитан Кругляш, просмотрим другую документацию. А участковый и его помощник отправятся по месту жительства потерпевших.
Кругляш вздохнул, но тона в разговоре не сбавил:
- Участковый в больнице с обострением язвы, вместо помощника - рядовой полиции, стажёр Анночкин. С группой пойдёт наш сотрудник Пётр Крапчетов.
- У Крапчетова звание есть?
- Нет. У него знания есть. Неужели вы в Куванске ничего о нём не слышали?
- Представьте себе, не слышал за те полгода, что работаю.
При звуках ещё одного голоса, хрипящего и свистящего, словно из раненого горла, Пётр насторожился:
- Есть произвести осмотр и опрос! Анночкин, надо полагать, в дежурке? А Крапчетов где? - спросил незнакомец, надо полагать, опер.
Кругляш встал, приоткрыл дверь и пригласил:
- Зайди, Крапчетов.
Начальство знало, что Петр всегда обнаружится там, где он нужен.
Крапчетов понимал, какое впечатление произведёт на гостей из райотдела - подранка со шрамами на полголовы, лесного человека в видавшем виды брезентовом плаще, в стёртых до серости болотных сапогах. А если учесть диковатый взгляд косящих серых глаз с красными веками, огромные кулачищи в ожогах и следах ран, то и вовсе бандита. Но Крапчетов не мог догадаться, что в головах следователя и опера всплывёт лишь одно сравнение - со зверем. Следак непроизвольно поморщился от вида Петра и запаха, идущего от его плаща, а вот опер оценивающе прищурился.
- Начните с Новохуторского, - бросил Кругляш и стал вытягивать из письменного стола толстые папки документов.
Пётр сел за руль "М-72", Кошелев запрыгнул в коляску, Анночкин пристроился на заднем сиденье. Пётр погнал трещавший на весь Загайск мотоцикл. Вообще-то, ехать в Новохуторский - зря время терять. В бригаде про без вести пропавшего расскажут только хорошее: трудяга, самоучка с правильной целью в жизни, трезвенник, комсомолец, надежда и опора матери. За товарища любому пасть порвёт, для друга последнюю рубаху с плеч снимет. Верка точно не успеет добраться до дома, и в маленькую избёнку так называемая СРГ, следственно-розыскная группа, не попадёт. И это очень хорошо... А вот огород с наполовину выкопанной картошкой Пётр оперу покажет.
Всё получилось так, как подсказывала Петру его изуродованная голова, кроме того, что Кошелев провёл опрос по-особенному: не отправился сразу к бригадиру, а угостил папиросами рабочих, посмолил вместе с ними. Затем Крапчетов проехал по улице Новохуторского, сделал крутой вираж и запылил огородами. Подвёз к подкопанным рядкам с вилами в меже и спросил Кошелева:
- Видать, последнее место, где Андрюха Новожилов был. Что скажешь, товарищ Кошелев?
Анночкин бросил на дядю Петю красноречивый взгляд, мол, что с увечного возьмёшь. А вот Кошелев заинтересовался, присел у вялой ботвы, оглядел землю и задумчиво произнёс:
- Примята земелька кругом... человек на земле бился, точно его сетью накрыло. А потом прорвался, на четвереньках выполз из круга. Рвало его сильно, с кровью. Эксперта же у вас в отделении нет, так? Ну ладно, сам справлюсь.
Опер вытащил из-за пазухи несколько плотных конвертов, в которых на почте отправляют заказные письма, подцепил ножичком грязные бурые травинки, положил в конверт. А потом неожиданно для Петра спросил:
- А ты что скажешь?
- То скажу, что на земле ещё пена засохшая. Видишь корочку? Да не трогай её, рассыплется. Никто здесь не убивал Андрюху. Один он был. Сам побежал с огорода. Вон и вон следы...
Опер прищурился на Крапчетова:
- Ты думаешь, что при беге его шаг превышал три метра? Такого не бывает...
Пётр побоялся сболтнуть лишнее и ответил безразличным взглядом - откуда ему знать, бывает или нет. Но Кошелев оказался тёртым калачом и от дворника не отцепился:
- Как же мать-то не заметила?
Крапчетов посмотрел на высокое крыльцо и сказал:
- Андрюхи на огороде не было. Не идти же ей проверять, не под ботвой ли он спрятался.
И тогда Кошелев спросил напрямик:
- Как думаешь, жив ли ещё ваш беглец?
Пётр соврал:
- Жив покедова.
А ещё подумал, что вовремя опер отвязался с вопросами. Потому что Пётр знал, как и почему погиб Андрюха. Кошелев настоял на том, чтобы дождаться Верку. Всё облазил на участке, и в курятник нос сунул. А потом случилось то, чего боялся Крапчетов, - Веркины слёзы и нежелание расстаться ни с одной фоткой сына. Короче, СРГ только растравила бабёнке душу.
Затем настала очередь знакомиться с окружением тёзки Крапчетова, семнадцатилетнего Романова. Тётка Таня уклончиво сказала, что родова у них большая, три дня можно перечислять и всех не упомнить; выдала пачку фотографий племяша с подружками. Романов многим насолил, и не только женской части. Тётка объяснила это тем, что сиротинушку никто не любил, а ему обидно было: ну почему все люди такие злые? Последняя зазноба Петьки, та, которой недавно исполнилось шестнадцать, вышла к следственной группе с синяком на скуле и тёмными пятнами на лбу и носу. Виноват в фингале был её родной брат, а в тёмных пятнах - семнадцатилетний Петька, обманувший девку, что с первого раза "ничо не бывает". А когда узнал, что ему пора сватов засылать, так и удрал куда-то. Наверное, его тётка Таня у родни спрятала.
Опер спросил Крапчетова:
- По-твоему, этот жив?
Пётр уверенно кивнул и даже добавил, что будущий папаша скоро объявится. Кошелев ехидно поинтересовался, с чьего огорода такие сведения. Крапчетов ответил, что отец беременной малолетки, трижды победитель социалистического соревнования, премирован редкостью - новеньким, только с завода, мотоциклом "ИЖ". Так что Романов, как узнает, тотчас прилетит за хорошим приданым.
Вечером, когда СРГ вернулась в отделение, Кругляш и следак были красны от злости и только что друг на друга не кидались. Следователь спросил опера, что нарыли, но вредный Кошелев заявил: пусть Пётр, как местный житель, доложит. Капитан Кругляш, знавший Крапчетова с подросткового возраста, никогда бы не допустил этого. Но, видно, его разногласия со следователем были настолько серьёзны, что он решил смолчать. Только кулаком по столу пристукнул.
Крапчетов начал бодрячком:
- Романов вернётся из-за приданого. Об этом весь Загайск говорит.
Потом Пётр сжал руками виски, закрыл глаза, набрался сил и доложил:
- Новожилова поборола лесная болезнь. Парень противился, но не устоял. Он не вернётся...
Следак откинулся на спинку стула и расхохотался - заливисто, громко, как если бы услышал свежий анекдот.
Дальнейшего Пётр не увидел. Очнулся на полу, облитый водой. А ушлый опер держал его за шею и пытался напоить горячим сладким чаем. Следак ещё что-то попытался спросить, но опер сказал:
֫- Отстань от него, Вениамин.
Крапчетов жадно, обжигаясь, выхлебал чай и поднял виноватые глаза на Кругляша:
- Я пойду, товарищ капитан?
Пётр думал: снова опозорил отделение, подвёл капитана. Свои бы его поняли, а эти чужаки... Один из них хотя бы умный. А у этого Вениамина в глазах столько всякого... от презрения до ненависти...
Кругляш просто кивнул ему. И взгляд его был тоже виноватый, а вовсе не сердитый.
Дома Пётр растопил печь и повесил сушиться плащ с рубахами. Жары, духоты он не выносил, поэтому распахнул окно и дверь в сени. Вскипятил воды и сыпанул в кружку три ложки сахара, приготовился воевать с хворью, которая всегда нападала после припадка.
За окном в сумерках разлаялись соседские собаки. И почти тут же кто-то загромыхал в сенях.
На пороге возникла тёмная фигура. Кошелев? Что ему тут нужно?
Марина Владимировна Лисицына не ожидала, что второй год её персональной каторги в гимназии внесёт разнообразие в утомительную монотонность жизни. На августовском педсовете директриса представила новых коллег, потом добавила:
— У нас ещё новый учитель физической культуры, Новиков Артём Игоревич. Выпускник Московского института спорта и туризма. Он выйдет на работу в сентябре.
Посыпались резонные вопросы, но директриса их пресекла одним движением пухлой ладони. Её студенистые щёки дрогнули, а голос повысился:
— Да, это сын губернатора. После прошлогодней катастрофы в Альпах вынужден был расстаться со спортом, пройти реабилитацию и адаптацию. Разумеется, у нас долго не проработает. Но мы должны всё сделать, чтобы…
Во время многозначительной паузы климактерий украсил её дряблую шею багровыми пятнами.
— Чтобы старшеклассники… Ну, вы сами понимаете.
Коллеги покивали. Учителя физкультуры менялись в гимназии чаще, чем иная домохозяйка мыла окна. Да и вообще текучка кадров зашкаливала.
Марина Владимировна, англичанка старших классов, незаметно для всех ухмыльнулась. Она вспомнила, что её прежний любовник-предатель говорил про папеньку будущего физрука: «Нахлебник. Совсем ручной, в зубы смотрит и только что хвостом не виляет». Но после этих воспоминаний Марину накрыла злость из-за разрушенных планов после окончания вуза идти под венец, а не на работу в гимназию. Ещё больше обозлило сладкое трепыхание сердца. Эта призрачная надежда на счастье превращала Марину в подобие коллег, словно побитых молью, но всё ещё ждущих чего-то от жизни.
С педсовета началось настоящее паломничество классух в спортивный зал на первом этаже, которым во что бы то ни стало требовалось проведать своих подопечных, расспросить физрука, как дети вели себя на уроке, каковы посещаемость и прочее. Начальство не отставало от подчинённых. Артём Игоревич ходил по школе с таким видом, будто у него болели все зубы. Сначала Марина с ним сухо здоровалась, а потом поймала себя на том, что тоже спускалась по лестнице в спортзал и продумывала подходящие вопросы для беседы… Лисицына резко остановилась, прошла в учительскую. Однако весь день её не покидало ощущение упущенной возможности.
Дети на уроках творили настоящий беспредел, и никого это не волновало. Да и самой Марине Владимировне стали безразличны программы, выполнение домашних заданий, пропуски уроков. Ей, как всем другим педагогиням, казалось более важным, что скажут о них Артёму Игоревичу оборзевшие учащиеся.
На собрание коллектива, посвящённого Дню учителя, учительницы явились разряженными, как на царские смотрины невест. Даже замужние и многодетные дамы преобразились.
А физрук Новиков на собрание и корпоратив не явился.
По этому поводу все немного полаялись, а потом перебрали со спиртным. Следующим этапом стали слёзы по загубленной жизни и разухабистые пляски на сцене актового зала и даже на столах. Лисицына потихоньку покинула коллег ещё на стадии плачей. Она унесла с собой важную информацию, полученную от пьяной в хлам директрисы: физрук такой хмурый и непрошибаемый для прелестей англичанки, потому что почти год назад из группы лыжников остался в живых только он. «Ну, такое состояние поправимо», — думала опытная Марина, глядя на то, как директриса кривит ярко накрашенный губы и гнусавит:
— Жалко мне мальчика… такой молодой… и столько пережил…
Но Лисицына уже неслась к вахте, вызванивая такси. Каждая жилка и клетка тела пела и кричала: «Ключ найден! Найден!» Видимо, от кипучей энергии у неё случился секс с симпатичным таксистом в годах. Мужик обалдел от её напора и прерывистым голосом произнёс:
— Ох ж ты… зажигалочка!.. Да ещё и красавица… Ни разу такого не было… Давай ещё встретимся?
Марина расхохоталась.
— Я ж вижу, ты девушка порядочная… не нуждаешься… Значит, я тебе понравился… Правда, понравился?
— О лучшем и не мечтала!
— Точно? Ох ты ж моя хорошая! Слушай, у меня тут десять косарей заныкано. Давай тебе конфет и торт купим?.. К чаю…
Марина снова рассмеялась, мотая прядями растрепавшейся причёски. За первую ночь с директором нефтехимической компании она получила славную квартирку в новостройке, в которой проживала по сей день. Лисицына подхватила свои вещи и, не поправляя одежду, быстро скользнула в подъезд.
Дома навалилось всё разом: пошлость корпоратива и досада из-за ненужного приключения в такси, трудности, которые предстоят, и главное — найденный «ключ» к физруку что-то отнял. Что именно, не понять. Ложась спать, Марина сдвинула краешек шторы. Такси всё ещё стояло у подъезда. Никуда оно не делось и утром. А таксист с букетом роз разговаривал с одной из соседок по дому. Ну, сейчас она такого наговорит, что мужик слиняет. Так оно и случилось. Вот и ладушки!
Дамы из гимназии не перестали сохнуть по высокому стройному блондину Новикову. Ученический беспредел продолжился. Директриса разрешила Марининым выпускникам отпраздновать Хэллоуин, что строго запрещалось Отделом образования. Дети стали готовиться, более того, они пригласили учителей! Одним из них был физрук, и Лисицына сочла, что лучшего случая подобраться к Новикову не найти. Правда, подготовку существенно затормозило какое-то несчастье в семье её лучшего ученика, Халтурина Саши — отличника, уверенно двигавшегося к золотой медали. Марина списалась с председателем родительского комитета, та организовала сбор средств. Угрюмый Саша через неделю явился на уроки, и всё пошло своим чередом. Почему-то не нашлось времени с ним побеседовать. Деньги перевели? Перевели, значит, всё в порядке.
Вечером тридцать первого октября Марина, тщательно поработавшая над свей внешностью, накрыла стол у себя дома. Она была уверена, что сегодняшней ночью затащит Новикова к себе. И на своей машине отправилась в гимназию. Здание встретило её чёрными окнами. В холле на проходной сидел охранник, обряженный в кровавый плащ с капюшоном. Из-по него выглядывал край маски. Пульсировал свет багровой гирлянды, стояла полная тишина.
— Добрый вечер, Борис… или Семён Михайлович… Хороший маскарад, — поздоровалась Марина. — Почему так тихо? Разве ребята и коллеги ещё не собрались?
Из-под маски грянул бас, возможно, изменённый фильтрами:
— Все собрались и ждут. Только не пришёл…
— Физрук Новиков… — выдохнула Марина.
Мероприятие стало ненужным. Проклятая гимназия… Проклятая жизнь… Марина ведь столько вечеров провела за компьютером, разыскивая материалы о трагедии в Кран-Монтана! Она нарыла в швейцарской прессе фотографии погибших под порошковой лавиной. И перекрасила волосы в каштановый цвет, и линзы карие вставила! Всё, чтобы быть похожей на самую юную пострадавшую, наверняка девку проклятого физрука. Для кого же теперь её наряд женщины-вамп?.. Для кого накрыт стол и кровать застелена лучшим бельём?
Марина вытерла слёзы кончиками пальцев в чёрной перчатке и шагнула было в коридор. Ну, сейчас она устроит развлечение этой школоте и тупым коллегам!
— Ответьте на вопрос анкеты, Марина Владимировна! — прогрохотало у неё за спиной.
— Какой ещё анкеты? — Лисицына резко обернулась к ряженому охраннику.
Перед ним уже лежал листок, придавленный топором с лезвием, вымазанным красной краской.
Вообще-то никакой опросник не входил в сценарий, который показывали ей ученики. Марина сделала несколько шагов к столу и вытянула листок из-под топора. Лезвие оставило на нём багровый след. От листка запахло не краской, а тухлятиной, как от испортившегося мяса. «Вот же стервецы, притащили падаль», — подумала Лисицына и прочла вопрос. Задуматься над ответом ей не пришлось. Англичанка расхохоталась громко, с ненавистью:
— Кого я хочу убить? Мой ответ — Новикова Артёма Игоревича!
— Будет исполнено! — рявкнул охранник и плашмя стукнул топором о стол. — Проходите в раздевалку, потом в спортзал!
Лисицына хмыкнула и зацокала шпильками к раздевалкам. Строго сказала самой себе: «Успокойся, дурёха! Пожалей если не себя, то каблуки. Подумаешь, щегол проигнорировал мероприятие. На нём свет клином не сошёлся. Да и чего он в жизни достиг? На папенькины грошики заработал психотравму, только и всего».
Мальчиковая раздевалка была пуста. Марина рванула дверь второй. Посреди комнаты на полу стояла большая тыква с зажжённой свечой. Англичанка щёлкнула выключателем и чуть не рассмеялась от увиденного. На неё щурились от света глаза учительниц выпускного класса во главе с директором. А на стене висела кроваво-красная ромашка, на каждом лепестке которой было написано «сладость или гадость». Это тоже не входило в сценарий, но Марина решила включиться в игру, чтобы не показать коллегам свою неосведомлённость:
— Ну что же вы? Кладите конфетки к тыкве и отрывайте лепесток ромашки. Так вы поговорите с духами давно умерших.
Первой встала с лавки директриса, не забыв наградить англичанку подозрительно-негодующим взглядом. Она бросила надкусанную шоколадку, обвёрнутую фольгой, оторвала лист ромашки, перевернула, прочла первые слова и закрыла лицо рукой. Через миг не только шея, но и тыльная часть ладони покрылась пятнами. Директриса шумно задышала и шлёпнулась на скамью, прижав лепесток к груди. Следом к ромашке подошла завуч-математичка, оторвала другой лепесток, выпучила глаза и так же тяжело задышала. Прикусила губу, быстро свернула лепесток в трубочку и сжала её в кулаке.
Марина быстро догадалась, что учудили её ученики. Это привело её в бешенство. Она выхватила у директора гимназии лепесток и прочла вслух:
— Он подошёл к ней так тихо, что звук шагов поглотила темнота будуара. Его тёплое дыхание словно обожгло ухо, и волна сладкой дрожи нетерпения спустилась ниже, к груди, животу… Твёрдые мужские губы едва коснулись шеи, и она поняла, что пропала… Пропала в омуте страсти, желании подчиниться рукам, которые нежно, но настойчиво лишали её одежды, стыда, всего мира, оставшегося за стенами будуара…
— Потаскуха! — неожиданно выкрикнула директриса. — Содержанка папиков, оставшаяся не у дел!
Марина взорвалась то ли от собственных несбывшихся ожиданий, то ли от напряжения, в котором находилась с августовского педсовета, то ли от ненависти к коллегам:
— Так вот что вы обо мне думаете?! Да плевать! Подумайте лучше о себе: состарились в этой гимназии и вдруг все, как одна, принялись вожделеть молодого блондина! Ну что ж, бегите, срывайте свои последние сладости! Ваши ученики всё видят, всё понимают! И это вам должно быть стыдно!
Ещё четыре училки вдруг бросились к кровавой ромашке, стали обдирать лепестки.
Марина застыла. Так-так… Вряд ли её замученные учебной нагрузкой, олимпиадами, конференциями выпускники ворошат тухлую плесень любовных романов. Им бы успеть пообщаться в чатах… В выборе «сластей» для педагогинь чувствовался взрослый изощрённый интеллект. А это значит, что роль охранника мог играть Новиков. И он ждёт её там, где и сказал.
Англичанка развернулась и захлопнула за собой дверь раздевалки. Спортзал освещала только одна лампа. Почти в темноте шестеро в чёрных плащах и масках перебрасывали через волейбольную сетку странный мяч. Внезапно он шлёпнулся прямо у ног Марины. И она сквозь кровь узнала черты синюшного лица. Перед глазами англичанки заплясали тёмные точки, а потом и вовсе спортзал превратился во тьму.
Лисицына очнулась на скамейке при полном освещении. К ноздрям прилип мерзкий запах крови. Отрубленная голова Новикова лежала там, где упала. Марина с воплями бросилась в холл. Никого… Она пробежала по всем этажам, дёргая двери всех кабинетов. Горели все лампы, и от этого света было ещё тошней, чем от темноты. На ум пришли слова классика: «Страшна освещенная церковь ночью, с мертвым телом и без души людей!» И вдруг она услышала шаги, скрежет ключа в учительской. Англичанка кинулась туда. И резко остановилась, будто у её ног разверзлась пропасть.
Халтурин Саша сидел за её столом, опустив голову. В полном одиночестве, без маскарада.
— Что ты здесь делаешь, Саша? Где другие ребята?
— Вас жду, Марина Владимировна. А ребята уже дома.
— Зачем ты меня ждёшь?
— Чтобы убить.
— Саша… за что?! Ты всегда был моим любимым учеником…
— И я вас любил. Даже сейчас люблю. Вот послушайте…
И заигравшийся во взрослые игры гадёныш стал читать девяностый сонет Шекспира на английском, не сводя взгляда с учительницы. Марина наконец-то вытащила мобильник, одновременно отмечая безукоризненное произношение и злорадно думая: а пусть-ка этот недоносок прочтёт стихи полиции.
Саша замолчал, в его глазах мелькнула насмешка. Марина вместо вызова услышала, как по всему зданию разнеслось дьявольское «гугуканье».
— Это «умные глушилки», какие оборудуют в пунктах сдачи ЕГЭ, — пояснил Саша. — Вы никуда не позвоните, Марина Владимировна.
— Но за что, Саша, за что?! — расплакалась англичанка.
— За смерть двоих людей. Один примерный семьянин вдруг влюбился в молодую красавицу. Собрался продать квартиру, чтобы купить её любовь хотя бы ненадолго. А жену и сына отправил жить к бабушке. Но… — Саша будто собрался с силами и также бесстрастно закончил своё обвинение — жена умерла от сердечного приступа. А очень примерный семьянин, узнав о несчастье, погнал в больницу и попал в ДТП. Разбился насмерть.
֫— А я-то тут причём? — завизжала Марина.
— Мой отец узнал вас по фотографии в моём альбоме. Когда выбирал снимок на память, прежде чем нас бросить.
***
В понедельник директор очень возмущалась, узнав, что Лисицына и Новиков не вышли на работу. Через неделю их задним числом уволила и снова поплевалась огнём, мол, некоторым гражданам даже трудовые книжки ни к чему, и без них проживут.
Губернатор никому не сказал, что отправил сына лечиться в одно заведение. Никто из причастных не проболтался, что англичанка разделила покой в могиле со своим случайным любовником. Откуда же знать, что она шумовой пистолет примет за настоящий? С сердцем не шутят.
А участникам хэллоуинской вечеринки судьба всю жизнь видеть во сне кроваво-красную ромашку и гадать: на каком лепестке написано «жить», а на каком — «умереть». Ведь какой лепесток оторвёшь, то и случится.
Часть первая Оглашенный
Часть вторая Оглашенный
Часть третья
Оглашенный в подполе во всё время разговора сжимал чёрную железяку. Она пропорола кожу, вонзилась в мышцу. Но смертник не чувствовал боли в руке. Волны нестерпимой муки расходились от покорёженных висков и проникали к сердцу. Кости трещали так, точно становились на место. Оглашенный не знал, что это в его покалеченном теле зарождается сознание. И оно обязательно притащит за собой не менее болезненные память и чувства.
Оглашенный выхлебал полную горсть своей же крови, утёрся мешковиной. И когда откинулась крышка подпола и в слабом свете керосинки появилась рожа Изотыча, смертник широко и бессмысленно улыбнулся. Потом сел в свой угол и застыл до утра. Он мог бы легко убить во сне двух извергов — Чахотку и её отца. Но что делать после, не знал. Поэтому расплылся в улыбке, когда молодка сказала ему:
— Мы идём по следам такого же, как ты. Идём долго, три месяца. Ищем то, что он спрятал в земле. То есть ты ищешь. Убиваем всех, кто помешает. Потом ты станешь свободным — умрёшь.
Оглашенный улыбнулся ещё шире.
Чахотка потребовала:
— Батюшка, дай мне юкагирский нож.
Изотыч побледнел, но покопался в своём сундучке и вытащил дряхлую от времени тряпицу, однако вышитую яркими нитями. Спросил:
— Что ты хочешь сделать, Катя?
Чахотка ответила:
— Сейчас увидишь.
Она скинула одежду и вышла на улицу. Отец бросился за ней, а оглашенный приник к окну.
Чахотка, утопая по грудь в снегу, спустилась с холма, на котором стояло зимовье отца, и принялась полосовать себя ножом. Обмазалась кровью и багровыми ладонями прикоснулась к деревьям. Потом поднялась к избе, пятная снег красными горошинами, прошла в лес по другую сторону зимовья. Там, наверное, повторилось то же самое.
Внезапно снизу донеслось: «Батюшка, тащи кирку!» Со стороны леса отозвалось нечто вроде эха: «Батюшка, тащи кирку!» И эта просьба пошла метаться по лесу, такая живая, будто крикнула сама Чахотка.
— Это нам время поможет выиграть. Хотела бы я посмотреть, как блатные станут по лесу блудить, — сказала молодка.
— Отдай нож, — потребовал Изотыч.
— Испугался, что я им себе горло вспорю и после смерти буду шастать по белу свету? К дорогому батюшке каждую ночь заходить? Не бойся, не будет этого. Нож верну. Но попозже. Или сам в лесу найдёшь, где меня порешат, — глумливо ответила Чахотка.
Изотыч только рукой махнул, но потом добавил со слезой:
— Блатные же с меня кожу полосами снимать будут, если твой голос рядом с зимовьем услышат. Тебе меня не жалко, дочь?..
— Ты сам меня учил: нет слов «жалко» и «больно». Есть только одно — «нужно». Да ладно тебе, блатные ещё те дурни, не доберутся до зимовья. На крайняк в ИТЛ сообщишь, что вскоре здесь блатовьё появится. Их встретят и примут. Выкрутишься, не впервой.
***
Когда сосны стали царапать чёрными вершинами чудной красоты мартовский закат, оглашенный и хозяйка покинули избу Изотыча. Он не вышел их проводить. Идти по схватившемуся ледком насту было сложно, охотничьи лыжи разъезжались, даже не смотря на подбивку — олений камус. А вот днём, когда солнце растопит наст, придётся ещё и отряхивать комья липкого снега. Оглашенный понял замысел хозяйки — передвигаться только ночью. Похоже, что и у неё зрение было не совсем человечье. А вот дыхалка гнилая, словно у столетней старухи, со свистами и стонами. Чахотка то и дело останавливалась, сгибаясь от надсадного кашля. Ещё не наступило утро, время, когда самый мороз и лёгкий ход, Чахотка вытащила из-за пояса, охватывавшего полушубок, топор и рубанула по дереву. Оглашенный тотчас повиновался её желаниям: вытоптал в снегу площадку для костра, нарубил тонких веток на растопку, небольшой ствол — на дрова, изготовил рогатки и приладил жердь для чайника. Пока в нём топился крупнозернистый снег, почему-то пахнувший весной, развязал тюк с палаткой и положил его на снег — садись, хозяйка. И лишь спустя время заметил, что Чахотка, рассасывающая замёрзший собачий жир, смотрит на него исподлобья. И взгляд её враждебен, даже жесток. Так смотрят на разоблачённого предателя.
— Я тебе не велела стелить брезент, — сказала Чахотка.
В предутренних сумерках её серые глаза казались чёрными стекляшками.
Оглашенный лишь расплылся в очередной улыбке. Он предчувствовал другие испытания от хозяйки, которая уже не могла доверять ему. Чахотка вытащила из своего мешка с провизией круглую лепешку, с трудом разломила её, наколола обе части на палочки и стала поджаривать на костре. Запах горелого масла и подпечённой корочки вскружил оглашенному голову. Он ощутил, что в желудке проснулся голод и принялся жечь и плавить всё его нутро. Заработали слюнные железы, и оглашенный еле поймал момент, когда хозяйка на секунду отвлеклась на лепёшки. Он сглотнул тягучую голодную слюну.
А Чахотка ласково спросила:
— Хочешь хлебца?
И протянула ему прутик. Но смертник уставился на неё оловянным взглядом и навесил прежнюю улыбку.
Второе испытание было пройдёно. Но оглашенный знал: хозяйка всё время держит руку на древке топора. Несмотря на это, не шарахался от Чахотки, когда она оказывалась за его спиной. В голове смертника какой-то голос постоянно нашёптывал ему:
— Не бойся. Ты нужен хозяйке. Она без тебя никто. Ищи…
Путники обошли заимку в три дома с сараями. Собаки было подняли лай, но быстро замолчали. Кто-то вышел на заснеженный двор, но по непонятной причине поглядел совсем в другую сторону, заслонившись рукавом от солнца.
Хозяйке снова стало плохо, да так, что она повалилась на снег, свернувшись калачиком. Оглашенный сам вытащил из её заплечного мешка жестянку с жиром и подал ей. И опять удостоился злого, змеиного шипения:
— Я тебя не просила.
Она провалялась на снегу, пока зимнее солнце не скрылось за кронами сосен. Поднялась, сняла ружьё, щёлкнула затвором и сказала:
— Иди впереди, оглашенный. Или ты кто-то другой? И помни: тебе пути назад нет.
К ночи ударил совсем не мартовский морозец. Чахотку кидало из стороны в сторону, но её руки, казалось, были сделаны из железа. Дуло было постоянно направлено в спину оглашенного. Смертник дал себе зарок больше не вызывать подозрений, что бы ни случилось. Но всё же нарушил его. Ему тоже нужна была эта преступница.
За спиной послышалось мягкое падение тела и выстрел. На голову оглашенного посыпались сбитые ветки сосны. Он повернулся и увидел, что Чахотка валяется на снегу без сознания, а ремень ружья сполз с её плеча. Покачал головой и отправился осматривать деревья. Наверное, близко была река, потому что очень скоро на глаза попалась ива. Оглашенный вытащил из ножен Чахотки нож и настрогал в котелок ивовой коры. Собрал костерок, засыпал кору снегом и сварил крепкий отвар. Сунул хозяйский нож на место, отлил целебное варево в кружку и, дуя на ложку, стал вливать его в оскаленный рот болящей. Он вспоминал: «Когда-то в другой жизни старенькая добрая женщина ивой все хвори снимала: и лихорадку, и боль, и перебои в сердце, и нагноение по всем частям тела. Туберкулёзнице ива что мёртвому припарка, но, может, Чахотке полегчает».
Он очень удивился, что так и произошло. Хозяйка задышала уже без стонов и всхлипов в грудной клетке. А вскоре пришла в себя. Ещё не открыв глаза, ощупала ружьё, топор, нож. Пошарила у себя за пазухой. Оглашенный помог ей усесться. Чахотка долго вглядывалась в его лицо, застывшее с тупой неизменной улыбкой, а потом еле прошептала:
— Я всё… равно… тебя убью…
Над ней под искристыми звёздами и выплывающей маслянисто-жёлтой луной стоял огромный худой человек. И в его глазах не было смысла. И в улыбке почти чёрных губ, обнажавших крупные зубы, тоже не было смысла. Чахотка почему-то скривилась, словно захотела заплакать, но быстро справилась со своей слабостью. Она не перестала вести оглашенного под прицелом, но хотя бы заговорила со смертником.
— Тут протекает Мшанка. Паршивая, мелкая речонка. Но здесь, под крутым берегом, омут. В девках я с подружками туда ныряла. Страшно было, когда под тёплой водой тебя будто холодными руками ухватят и куда-то поволокут. Зато весело потом на берег выбраться. Подружка моя, Олька, однажды не выплыла. Только руки над водой вскинула и крикнула что-то. Я ей не помогла, за себя испугалась. Зато сейчас я её подниму. И ты рядом стой, — велела Чахотка.
Она первой съехала по берегу на снежные заносы тёмного льда. Оглашенный скользнул за ней. Чахотка снова разделась до рубахи, вытащила из одежды нож, который раньше назвала юкагирским, и вспорола себе запястье. Заливая кровью круг на чистом от снега льду, запела песню, которую оглашенный слышал на заимке раньше… когда ещё не был смертником.
Через некоторое время в темноте подо льдом что-то изменилось, вроде как поднялась со дна тина. И из этой тины показался детский скелетик.
— Покажи мне, Ольга, куда пошла такая же нелюдь, как вот этот?
И Чахотка указала на оглашенного. Скелетик стал опускаться вниз, в свой мир смертного покоя. Однако кости, теряя фаланги пальцев, которые, отломившись, тонули в мути, указали вперёд. Скоро лёд стал прежним.
Чахотка стала одеваться, приговаривая: «Вот и ладненько. Негодной ты была подругой, Олька, трусливой и трепливой. Но спасибо и на этом». Хозяйка прикрикнула на оглашенного: «Чего встал-то? Вперёд, к лесу пошли!» Оглашенный молча повернул в противоположную сторону. Хозяйка взгрела его киркой, заорала, что пристрелит тут же. А потом замолчала, двинулась следом.
— Ты считаешь, что Ольга обманула меня? Сохранила обиду, что я ей не помогла и даже никому не сказала, где она нашла свою смерть?
Оглашенный шагал к замерзшему болоту со стеблями обледеневшего рогоза. Он ещё не был в силах хоть что-то сказать хозяйке. Смертник оглядел болото, склонился над крупной кочкой. Взял из рук хозяйки кирку и ударил. Сталь отлетела от кочки, как от камня.
— Идиот, лом возьми. Снизу бей, — посоветовала Чахотка.
Оглашенный долбил и долбил кочку, без усталости и перерыва. Чахотка потеряла терпение, из её рта посыпались такие слова, которые не всегда услышишь от мужчины, не то что от женщины. Наконец лом ударил в камень. Оглашенный вывернул его. В гнезде, образованном камнем, оказалась мешковина, а в ней — кожаный мешок. Смертник отошёл подальше, чтобы хозяйка насладилась находкой. А она громким шёпотом восторгалась:
— Отборный шлих! Без песка, только чешуйки и мелкие самородки. Глянь, остолоп, а это-то каков! Сантиметров пять! Ну, молодец Чича… Или не Чича… Нам ведь не узнать, чья это нычка.
Оглашенного совершенно не интересовал схрон наворованного у государства металла. В голове у него крутились обрывки событий, которые привели его в дом Изотыча и Чахотки. А она вошла в раж. Признавая превосходство оглашенного в деле поиска, заставляла бороздить снежные просторы вокруг Мшанки. А сама теряла разум и силы. Её глаза ввалились, щёки зажглись кирпично-красным румянцем. После приступов кашля она сплёвывала на снег красные сгустки. А однажды вечером не смогла подняться с брезента и спросила кого-то: «Это конец?»
Оглашенный нашёл вытаявшие из-под снега кустики брусники, надрал коры ивы и целыми днями грел в кострах камни, которыми обкладывал больную на ночь. Каждое утро он пытался отойти от их логова на поиски схронов и возвращался на просьбу, с каждым разом всё более жалобную — «останься». У них было уже четыре схрона из шести, но Чахотка почему-то не гнала его на поиски других. Взамен его заботы она рассказывала ему забавные истории о себе.
— А ты знаешь, что меня чахоткой маманя наградила? Она была вольнонаёмной. Отец и не подозревал, что она беременная. Однажды явился с дежурства, а дома среди красных простыней кусок мяса. А жены нет. Мясо пищит, ручки-ножки трясутся. На седьмом месяце я родилась, в отцовской шапке жила. Зэчка-юкагирка меня горячими бутылочками отогревала. Мамку свою больше не увидела. Отец в погоню бросился. Может, не нашёл, может, грохнул.
— Я три месяца протянула на козьем молоке, подыхать стала. Юкагирка отцу сказала: каждый вечер давай ей по половине ложки крови любого животного, которого сам убьёшь. И к году я так оправилась, что полуслепая юкагирка за мной уследить не могла. С трёх лет сама в лесу гуляла. Отец драл ремнём, а я всё равно убегала. А когда батя отдал меня в садик круглосуточный, болезнь вернулась. Так и живу теперь: не то на этом свете, не то на том.
— Я по сути своей охотница. Риск уважаю. Мне дармового счастья, свободы, или любви там, или фарту не нужно. Лишь то, что сама взять смогу. Знаешь, сколько раз из-за меня мужики голову теряли? Золото-бриллианты обещали? Даже стрелялись. А мне нужен такой, за которого я сама в руки ружьё возьму и на смерть пойду.
Больная отвлекалась, восхищаясь собой, и не замечала, что оглашенный стоял возле неё без обычной улыбки. Он думал: «А где же другие люди в твоём мире, охотница? И многое ли ты взяла к своим двадцати пяти-тридцати годам?» Нельзя сказать, что оглашенный ненавидел свою хозяйку. Он понимал: Чахотка ни ему, ни другим не нужна.
А суть натуры человека, по-видимому, отражается и на его судьбе. Однажды хозяйки не стало по-северному банально и просто. На стоянку искателей схронов вышел медведь-шатун. Он уже дважды попробовал человечины, но не насытился: спрятанные останки растащили росомахи, волки и лисы-воровки. И чутьё гнало его дальше — туда, где таскаются по земле те, за кем съеденные охотились.
Оглашенный в это время был в отлучке, потому что требовалось найти ещё две «Чичины нычки». Чахотка не хотела его отпускать, говорила, что с бати и с Георгиевича и того, что есть, достаточно. Увещевала тем, что попробует выпрямить его голову. И убивать не станет. Это она так просто, по злобе говорила. Смотрела на него глазами, которые из серых стали голубыми, как мартовское небо. Оглашенный уже научился произносить кое-какие слова. Но сказать Чахотке в ответ, что ворованное следует возвращать сполна, не захотел. Зачем лишний раз казнить умирающую, которая тешит себя мнимым превосходством над всеми людьми?
— Оглашенный… — позвала его напоследок Чахотка.
Он остановился, но не обернулся.
— Ты добрый, оглашенный.
Это были последние Чахоткины слова.
В тот раз пришлось два раза разбрасывать бурелом. И золота в каждом кожаном мешке было меньше. Зато в последнем он нашёл наконец отгадку, чем была чёрная загогулина. Зубом головы с мужской кулак величиной. Эта башка тоже была покрыта чёрным матовым лаком. Страшной, как смертный грех: с покатым лбом, крохотными глазами в опухших веках, с громадной пастью с торчавшими из неё зубами. Оглашенный вставил обломок, но он не захотел держаться на месте. Пришлось всю голову обмотать шнурком.
Оглашенный заторопился назад, в логово. Он решил показать башку Чахотке. Она точно должна знать кое-что про эту голову.
Но на подходе к стоянке возле сосны, выросшей между двух камней, с наветренной стороны ноздри резанул запах зверя. А ещё крови. Медведь уволок куда-то тело несчастной Кати. Ясное дело, проквасит под ветками и сожрёт. Оглашенному было некогда отыскивать и собирать воедино тело погибшей. А вот юкагирский нож, которым Чахотка обороняла свою жизнь, он поднял.
До Бодайбо два дня пути. А там ему предстоит завершить первую часть пути, начатого в декабре тысяча девятьсот пятьдесят четвёртого года.
***
В начале апреля в Первое отделение милиции города Бодайбо, расположенное около центрального рынка, вошёл высокий, очень худой человек с изуродованным, как бы перекошенным лицом. На нём было старенькое, но ещё приличное пальто. А в руках он держал фанерный ящик. В таких на почте отправляют посылки. Народу было много, все шумели, то жалуясь на кражи или обидчиков, то выясняя, кто за кем занимал очередь. Мужчина спросил крайнего и встал у стены, но ящик из рук не выпустил. Лавки-то были все заняты. Потом он от скуки принялся читать объявления на стенах, долго простоял перед стендом «Внимание! Розыск!» Кто-нибудь внимательный заметил бы, что мужчину очень заинтересовал снимок разыскиваемого в милицейской форме.
Дежурный за стеклом, молоденький лейтенант, сердито и нетерпеливо принимал заявления от потерпевших. Кого-то отправлял переписывать их, с кем-то просто беседовал, а потом выпроваживал, кому-то указывал на список работников с часами личного приёма. А мужчина с ящиком послонялся по маленькому отделению, постоял то у одной стены, то у другой. Но так ни с кем из публики и не заговорил. Через два часа подошла его очередь. Он поставил перед дежурным лейтенантом ящик, загородив своё лицо, и сказал тихо, гнусавя и неправильно произнося слова:
— Хочу сдать золото, наворованное на прииске Артёмовском.
Лейтенантик открыл было рот, чтобы назвать другое ведомство, но снял телефонную трубку со словами: «Подождите минуточку». Однако странное дело, телефон не работал, сколько ни пытался лейтенант нажать пальцем на рычажок. Тогда он сказал:
— Не уходите, сейчас я приду с начальством.
Закрыл окошко и бросился из дежурки по коридору.
Когда появилось несколько милиционеров разных чинов, мужчины уже в приёмной не было. А на стене вокруг резиновой нашлёпки с телефонной разводкой торчали обрезанные провода.
— Тревожную кнопку нужно было нажимать, идиот! — вызверился человек с полковничьими погонами.
Лейтенант покраснел, как нашкодивший мальчика, опустил глаза и прикусил губу.
А у мужчины в старом, но приличном пальто было ещё много дел. Он купил в кассе билет на автобус, чтобы потом пассажирским поездом отправиться на запад. Ему нужно было срочно попасть на станцию Вирга. А затем найти заимку, опустевшую после ареста хозяина. Проверить, уцелели ли документы на имя Лузгина Тимофея Алексеевича под досками в чулане. Если постарались серые лесные разбойницы, то следовало подумать о новых бумагах, с которыми можно двинуться на север. Ведь именно туда откочевал с началом весны маленький народ юкагиров. Перед ним у Лузгина должок: нужно было вернуть страшненькую голову их божка, крашенную в чёрный цвет. И ритуальный нож, рукоятку которого украшала такая же голова, только совсем маленькая.
А уж потом… Если повезёт, хорошо было бы узнать о судьбе ребятишек, которых бросила кукушка-мать в поезде. Если удастся найти хоть одного и помочь чем-нибудь, то мужчина сможет возразить Сиплому, что он не такой, как уголовник, который постоянно являлся ему в снах. Лузгин — добрый человек.
Первая часть Оглашенный
Вторая часть
Третья часть Оглашенный
Лузгин подумал, что это бред умирающего. И все его последние решения были абсолютно зряшными. А ещё за это не миновать ему взыскания или чего-то похуже.
— Режь… фарт это… — на грани слышимости из-за стука колёс сказал Сиплый.
Это были последние слова несчастного. Лузгин обхватил голову руками. Пожалуй, бедолаге повезло больше, чем ему самому. В конце концов, он столько уже наломал дров — приказ не выполнил, сведения о пассажирах не собрал, полномочия превысил, что терять уже нечего. Старлей вытащил нож из мешка, сдёрнул пиджак с тела, разрезал нательное бельё, какой-то жилет, натянутый на голое тело, и обнажил подмышку усопшего. К своему удивлению, обнаружил вшитый под кожу предмет, на ощупь похожий на патрон, только гораздо тоньше. Может, и вправду вскрыть мертвеца? Конечно, такое действие не оправдаешь перед куратором и руководством. Но ведь не зря покойник ради мести Таче настаивал на нём.
Через минуту в руке Лузгина оказалась металлическая трубка. Он отколупнул её крышку и вытряхнул на окровавленную ладонь свёрток папиросной бумаги. Это точно была карта! Только без названия пунктов, вроде чертежа. Капитан вытер руки о рубаху, чтобы не заляпать её ещё больше. Разобраться в каракулях он, конечно же, не смог. Тогда принялся за тщательный обыск вещей погибшего. А Сиплый-то оказался не простым старателем, который отправлялся на севера за удачей! В жилет были вшиты немаленькие деньги и письмо, в котором, кроме имён, ничего не было. Оперуполномоченный старший лейтенант Лузгин Тимофей Алексеевич прочёл их и понял, что летит кувырком в бездну, похлеще адовой.
Что он мог сделать сейчас? Для начала избавиться от тела преступника, вора, расхитителя богатств недр, принадлежавших народу, хотя и по-человечески доверившегося Лузгину. Он не забудет обещание, данное мертвецу, — при случае найдёт Тачу. Задержит, допросит и закроет. Да ещё шепнёт сидельцам, что тот завалил Сиплого во время побега. Такое не прощается, удавка, несчастный случай или заточка предателю гарантированы. Потом попытается раствориться в огромном пространстве страны, чтобы выполнить свой долг, сохраняя верность присяге. А для этого ему нужно не попасть в жернова двух государственных систем — Министерств Государственной безопасности и Внутренних дел. Можно, конечно, ничего не делать, просто сдать материалы куда следует. Но тогда он покойник. Уж слишком важные лица упомянуты в письме. Никто не поверит отговорке, что старлей не ознакомился с ним. Можно провести своё расследование. И всё равно он окажется покойником. Из таких переделок живыми не выбираются. Лузгин выбрал второе. Он снял с шеи мертвеца странный талисман на толстом шнурке — чёрный корявый кусок металла, напоминавший коготь. И сбросил Сиплого на насыпь. Дождался момента и выбросился из вагона сам.
***
Лузгин не мог осознать, сколько времени он ничком провалялся в глубоком овраге, над которым возвышалась железнодорожная насыпь. Прийти в себя помогли вороны. Они начали ссориться из-за поживы — неподвижного тела. А потом самые смелые вспрыгнули на окровавленную телогрейку. У старлея не было возможности отогнать их взмахами рук, всё тело неимоверно болело. Он просто перевернулся на спину. И вороньё как ветром сдуло. Птицы долетели до близкого леса и принялись жаловаться на неудачу. А когда капитан собрался с силами и встал на четвереньки, вороны исчезли в лесу, будто их и не бывало.
Во время падения улетели куда-то оба валенка; чтобы найти сапоги и мешок, Лузгину пришлось поползать вдоль путей. Когда он нашарил в сугробе залубеневшие кирзачи, то даже прослезился, потому что в подмётку были вшиты его настоящие документы: паспорт, удостоверение уполномоченного и приказ. Мешок отыскался неподалёку.
Лузгин решил двинуться к лесочку на краю громадного поля. Лес — это шанс выжить в трескучий мороз. Это возможность наткнуться на зимовье или заимку. Ни в городе, ни в деревне ему лучше не появляться.
Сосны встретили его шумом в ветвях. Это покушавшиеся на него вороны уже угнездились на ночлег, но по какой-то причине сорвались искать другое место. Лузгину тогда и в голову не пришло, что этот факт начинает новый этап в его отношениях с животным миром. Голова была занята другим: успел ли он сунуть свою кружку в мешок в самом начале кипиша в вагоне. Если нет — прощай, единственная возможность обогреться вскипячённой на костерке снеговой водой. Капитан заметил, что совсем рядом горбатится сугробами заброшенный санный путь. И зашагал по нему, почти теряя сознание от мучительной боли.
Уже по темну он услышал хриплый от ненависти лай. Это удача! Рядом жильё, а в нём люди. Если б оно было пустым, хозяева увели бы пса. Уж в зимовье-то ему дадут отлежаться и согреться. Собака гавкнула ещё несколько раз, но уже тише. А потом, видимо, забилась в будку или под телегу. Послышался басовитый голос:
— Эй, Серко! Куда подевался, пустобрёх, язви тя в дурную башку! Кого почуял? Кто здесь?
— Это я, путник. Ограбили в поезде да на полном ходу выбросили… Зашибся я. Помоги, прошу, помоги, добрый человек! — попытался крикнуть Лузгин, но звук, казалось, потерялся в густых соснах.
— Нету здесь помощи! И в дом не пущу. Сначала все говорят — ограбили. А потом, глядишь, варнак-разбойник тебя самого порешить хочет.
Старлей в плотных зимних сумерках разглядел тусклый свет лампы-керосинки в окне маленькой избушки, здоровенного седобородого мужика с ружьём, направленным в темноту. От отчаяния, боли и изнеможения Лузгин покачнулся, сделал шаг сторону и упал бы в снег, если б не ухватился за ствол сосны. Дуло ружья тотчас переместилось в его сторону, хотя мужик не мог видеть капитана. «У этого бирюка феноменальный слух и реакция», — подумал Лузгин и сполз по сосне в снег.
Очнулся он от безжалостного пинка в бок. Ружьё было по-прежнему наставлено на него.
— Так ты это… и впрямь ограбленный и зашибленный. Но такое дело… избушка у меня махонькая, а я гостей сегодня жду. Могу в чулан матрасов да старых перин накидать, ночуй, так уж и быть. Но чулан не протапливается. Так что сам выбирай: костерок в лесу или лежанка в чулане. Ну, что думаешь?
— Чулан… — еле слышно выдохнул капитан.
— Тогда поднимайся да ступай. У меня тут лакеев нет под локоток поддерживать.
Так они и двинулись к зимовью: спотыкающийся старлей, а за ним — мужик с ружьём, который вертел головой, всматриваясь во тьму, и к чему-то прислушался.
Лузгин повалился на старый матрас, закрытый половиком, из которого торчали нитки, и тотчас уснул. Не увидел, как седобородый навалил на него две пыльные перины. Проснулся внезапно, сразу, будто и не смыкал глаз. Выл Серко, тоскливо и пронзительно. А в избе шептались голоса. Старлей, кривясь и закусывая губу от боли, приподнялся, стал шарить по стенам чулана. Одна была из кругляка, без окна. Другая — из досок, без старания подогнанных друг к другу. Старлей знал, что такие помещения пристраивают в небольших избах, чтобы складывать в всякую не особо важную утварь или ночевать там летом. В щелястой стене, отделяющей чулан от кухни, Лузгин нашёл зазор и попытался расколупать его, но только ободрал ноготь.
Сунув кровоточащий палец в рот, Лузгин стал смотреть в крохотную щёлку. Видны был только свет из избы да край выцветшего салопа.
— Ну, здравствуй, доча. Долго ж ты до батьки ехала…
— Могла бы и дольше, ведь на всю семёрку присела.
— Вовремя, доча, прибыла, вовремя. Без тебя с Петром у нас тут всё не по чину. Петька-то где? Сколь ему досталось?
— Деревянный макинтош ему достался, батюшка…
Лузгин знал, что этот макинтош означает на фене гроб для расстрелянных или просто смерть. Отец беглой преступницы отреагировал философски:
— Ох ты… Но ничё, его мы все в своё время примерим. Сама-то как? Дыхалку по-прежнему ломит? Слышь, как мой Серко надрывается? Видать, почуял что-то… Умный, зараза, помесь от того волка, шкура которого на седло для твоего коня пошла.
— Давай, батя, о главном. Меня ведь с самого байдана вели. С двух сторон. Погань краснопёрая и блатные. Ушла через мокруху. Я вот чё думаю, батя. Без оглашенных мне не справиться. А их ты должен найти.
— Поищу, чё… Один у меня в чулане дрыхнет. То ли с поезда сбросили, то ли сам выпрыгнул. Сойдёт для почина?
Женский голос уже не шёпотом поинтересовался:
— Старик седой? Кахыкает каждую минуту? А глаз у него желтый, волчий.
— Да не, Катя. Молодой, только покоцанный.
— Пойдёт.
— Да и нам нужно идти, доча… Серко заждался. Сала натопим, я ведь его кормил от пуза. Станешь принимать не по ложке, а по две. Будет тебе здоровье, кровиночка моя…
«Ага, — подумал капитан. — Так Чахотка — это баба, а не мужик. А ведь все считали по-другому».
У Лузгина выступили слёзы на глазах. Животных, особенно собак, он любил. Старлей закусил кулак. Нужно стерпеть. Вырвать из сердца дорогое, заполнить его болью, чтобы победить зло. Если удастся потянуть за эту ниточку, которая обнаружилась в зимовье, можно выйти на расхитителей золота с приисков.
С ним творилось что-то странное. Он слышал всё: и полные фальши ласковые слова, и подманивание, и звуки борьбы, и тонкий визг, с которым собачья душа унеслась в ночное небо. Затем весь дом наполнил тошнотворный запах. Отец и дочь готовили снадобье, перебрасываясь отрывочными фразами. А потом жрали жареное мясо и пили самогон.
Итак, что Лузгин узнал о преступнице? Она не досидела свой срок, подалась на прииски. Скорее всего, похитила ребятишек — кто заподозрит в многодетной матери воровку золотых запасов страны? Она прекрасно понимала, что за ней следит уголовный розыск и на каждом шагу преследуют враги-конкуренты. Убила проводницу неподалёку от места, где жил её отец, и сбежала. Мотю и Тачу наверняка повязали, Сиплый умер. И сейчас ей требуется какой-то оглашенный, чтобы творить своё чёрное дело дальше. Значит, Лузгину судьба стать этим оглашенным. И он готов принять её.
Отец с дочерью затянули странные песни. Их хмельные голоса сплетались в жуткий мотив, от которого хотелось удавиться. А слова на неизвестном языке, полные гортанных звуков, вызывали ярость. В одно и то же время пение казалось ядом, сворачивавшим внутренности в болезненный ком, и неким подобием алкоголя — чем больше пьёшь, тем больше хочется.
Лузгин сначала покачивался, как заворожённый, а потом опомнился. У него есть важня улика — карта, собственные документы. Их нужно спрятать. Сначала он разрезал просмоленный шпагат на подошве сапога, вынул документы, а вместо них засунул деньги. Потом, приметив короткий ломик, попытался поднять половицу в углу чулана. Под нею обнаружилась рыхлая земля вперемешку с крохотными обрывками ткани и бумаги. Понятно, поработали крысы… Вечно голодные, злющие серые лесные крысы. Если убивать такую, она до последнего вздоха будет кидаться на врага. Ладно, чего уж там. Он же решил для себя, что не останется живым после схватки с преступниками. И документы ему ни к чему.
А вот куда поместить цилиндр с картой? Разве что постараться запомнить её, а металл сунуть в груду железок. И тут Лузгина словно шибануло током. Запомнить? Это в кромешной тьме, с тонким лучиком света из щели в стене? Он сошёл с ума… Или реально мог видеть без света — распорол подошву, поднял половицу, увидел следы жизни крыс! Откуда это у него? Он сильный, хорошо выученный опер. Там, где другой помрёт, Лузгин выживет. Но сейчас он в ужасе от загадки его зрения и ощущений. Может, таким его сделал талисман Сиплого? Старлей обломком ножа поцарапал чёрную матовую поверхность. Под лезвием блеснула жёлтая полоска. Лузгин прикусил обломок, как он раньше думал, железа. Да это же простое золото, для маскировки покрытое каким-то средством! Нет уж, поистине чудесные свойства золото человеку дать не может. Оно сделает его богатым, могущественным. Но не видящим в темноте и не воспринимающим того, что доступно только зверям да птицам! А если ещё вспомнить поведение ворон, бедняги Серко…
Тут Лузгин услышал падение большой бутыли, движение табурета и пьяный голос Кати-Чахотки:
— Иди, батюшка, готовь гостю баньку…
И Старлей повалился навзничь, лихорадочно заглатывая папиросную бумагу. Она впитывала слюну, липла к нёбу и глотке. Но он проглотил карту! И притворился спавшим, как говорится, без задних ног.
Скрипнула дверь чулана, раздался голос Чахотки:
— Эй, гостюшка… Да не притворяйся, что спишь, я такое на раз чую. Поднимайся да пошли в баньку. Сама тебя попарю, доволен останешься.
Лузгин все же промычал что-то, будто спросонок, повернулся. Чахотка стояла перед ним нагой. Худа, конечно, сутуловата, с узкой грудной клеткой, какая бывает у всех туберкулёзников. А вот бёдра её были широки, ляжки полны, икры с хорошо развитыми мышцами.
— Не надо по мне глазами шарить… Ты руками пошарь… Аль помочь тебе?
И Чахотка принялась раздевать старлея. Точнее — досматривать, проверяя каждую его вещь. Подняла с полу «фаршированный» деньгами Сиплого сапог и усмехнулась:
— Ого! Гостюшка-то у нас с приданым. Откуда лавэ, не спрашиваю. Уже всё равно.
Лузгину надоел этот обыск, и он не позволил ей снять с него нижнее бельё. Сказал:
— Банька — это хорошо. Банька с красивой бабой — это рай. Веди.
Чахотка рассмеялась:
— А гостюшка-то наш — краснопёрый. Как же тебя занесло сюда, мусорок? Да ты рот свой губастый захлопни, не объясняй. Мне ль мужиков не знать? Не обманешь. Только сейчас тебе ни одно слово не поможет.
Неожиданно она прильнула к Лузгину, впилась ему в губы воняющим собачьим жиром ртом. Капитан отшвырнул Чахотку, выблевав на белое и гладкое тело желчь с хлопьями папиросной бумаги. И тут ему врезали по затылку так, что он мигом провалился во тьму.
На секунду Лузгин пришёл в себя. Его волокли на мешковине по снегу. Над ним сияла луна в трёх кругах желтоватого света. Пришла совершенно несвоевременная мысль: «Мороз-то градусов сорок». И капитан снова отключился.
Сознание вернулось к нему от чудовищной боли. Он был привязан к столу в крохотном помещении, затянутом пеленой пара. Его виски и макушку сдавливало что-то вроде короба, остро вонявшего можжевеловой древесиной. Кости, казалось, трескались, из-под деревяшек струилась кровь, такая же горячая, как пар. И закричать нельзя — челюсть крепко держала металлическая скоба.
— Батя, не тяни. Упустишь момент, и он просто сдохнет… Ну, на счёт раз… два…
В голову старлея, наверное, выстрелили с обеих сторон. Не слыша звуков выстрела, он полетел во тьму…
…Оглашенный сидел голый в холодном углу избы на тюках шкур и улыбался. Он не помнил, как его зовут и как он появился здесь. Если красивая сероглазая женщина совала ему чашку слизистого отвара, он её выпивал. Если дюжий седой мужик выводил его нагишом на улицу, справлял нужду. Если оставался в избушке один, просто сидел и улыбался.
Спал ли он? Возможно. Иначе откуда, как кроме снов, ему являлись молодые листочки берёз, буйные цветы саранок, рыжие иголки, скинутые лиственницей? А ещё плотные слои сероватой земли, скрывавшие тряпичные узелки или торбы. И где, коме видений, он мог узнать себе подобных — с перекошенной головой, круглыми шрамами на висках? Нет, они были совсем не похожи на самого оглашенного, потому что их одежда истлела, а плоть облезла. Но он проводил рукой по своим вискам и находил такие же шрамы. Более того, останки прежних оглашенных пытались ему что-то сказать…
В таких случаях он закидывал изуродованную голову и хохотал. Придерживал отбитое нутро руками со сросшимися костями рук и заливался смехом над тем, чего не может быть никогда.
Когда хозяева — молодка и старик — были дома, то они оборачивались на него, сердились, кричали что-то непонятное. И он замолкал. Оглашенные всегда выполняют волю своих хозяев. Слов они не понимают, но вот посыл, желание чувствуют. Но день за днём хозяйские речи стали доходить до оглашенного.
— К весне будет готов, — говорила молодка. — Он сильный, батя, ты же понимаешь, какой он сильный? Я бы и сейчас его в лес выгнала.
— Доча, земля мёрзлая.
— Да я бы сама бы с кайлом и ломом следом пошла. Батя, Назарчук шесть торб снарядил, в каждой больше кило. Ты представляешь, какие это деньжищи? Жаль, места известны только Чиче.
— Доча, у тебя ума палата и ведьма ты знатная. Но мы потеряли оглашенного Чичу. Чёрт знает, что с ним случилось. А без него — никак. Ну не перепахивать же весь лес гектарами, а? Нас или местные мусорам продадут, или мусора под цугундер подведут. Да что там… Шлёпнут на месте. Золото делёжки не любит. Я сызмальства при краже рыжья с приисков. Поболе твоего понимаю.
Оглашенный всегда волновался при таких спорах хозяев. Он был готов идти хоть сейчас искать этого Чичу. Достать его даже из-под земли. Волнение перерастало в желание действовать. И однажды, когда хозяев не было дома, оглашенный даже встал со своего места. Дальше сеней он не ушёл, потому что изба была заперта. Там он долго глядел на одну из латаных телогреек, на пару сапог. Он даже понял, что в них далеко ней уйдёшь: подошва-то одного подпорота. Поворошил узел с бельишком и нашёл чёрную загогулину на шнурке. Хотел бросить назад в узел, но почему-то не смог расстаться с ней. Решил спрятать в кулаке.
А вечером этого же дня произошло небывалое событие. Молодка при лампе раскладывала небольшие картинки и вдруг вскрикнула:
— Батя! К нам кум едет, с часу на час здесь будет. Беда у него!
Мозг оглашенного чуть не взорвался от озарения: кум — это большое зло, это опасность! Старик тут же спихнул оглашенного в подпол. А молодка шмыгнула в чулан.
Однако прошло немало времени, прежде чем возле избёнки захрустела под шинами наледь на подтаявших днём мартовских снегах. Оглашенный, раньше не чувствовавший ни холода, ни жара, затрясся на ларе с картошкой. Он внимательно слушал разговор, пытаясь за теми словами, которые уже узнал, отыскать другой, новый для него смысл.
— Ну, здрав будь, Изотыч! Давненько не виделись.
— Здравия желаю, Пётр Георгич! Прошу к столу: котелок картохи да чекушечка у бедного пенсионера для дорого гостя всегда найдутся.
— Да я на минуту всего, под видом охоты. Хотя и предупредил, что три дня буду отсутствовать. Потому что с плохой вестью: Назарчука взяли!
— Да как же так! — Оглашеный услышал, как тяжело рухнул на табурет грузный старик. — Не может того быть: мы же всё предусмотрели! До Назарчука сам чёрт не смог бы добраться! Шлих шёл через десятки рук от забойщиков до вольнонаёмных и только потом скапливался у Назарчука! Самолётами с пятьдесят первого года не перевозили, со спекулянтами связи обрубили! Как?! Скажите мне, как?!
— А ты сам подумай, Изотыч. Конечно, вывоз маленькими партиями через тайники в тайге, как в прошлом веке, был хорошей идеей. Спекулянты — тьфу, мелкая сошка. Закрыли и позабыли.
— Крупный заказчик?.. — прошептал Изотыч.
— Крупнее некуда. И он не дождался последней партии. Теперь из наших потрохов этот шлих выжмут.
Старик издал горестный стон.
— И да, Изотыч, по оперсводкам, твоя дочура ещё в ноябре на лыжи встала. А среди блатных слух прошёл, что она как раз для вывоза крупной партии шлихового золота направилась в Бодайбо. Как увидишь Катеньку, передай ей привет и пожелания здоровья. Я ж её ещё малышкой на коленях держал, лекарства доставал, в санаторий устраивал.
Изотыч взорвался:
— Да провалилась бы эта дочура-курва! Пристрелю, как только появится! Я её десяток лет не видел и видеть не желаю!
— Ну-ну… Я из Бодайбо прибыл на совещание в Нижнеудинск, а оттуда прямиком в Москву. Желательно услышать хорошие вести до того времени, как вернусь. Не провожай, Изотыч…
Старик ещё долго сидел за столом, постукивая пустой кружкой о дерево. Чахотка в чулане не подавала ни звука. Потом Изотыч рывком, так, что табурет упал на пол, поднялся и пнул чуланную дверь. Оглашенный услышал две сочных пощёчины.
— Ну, о чём я ещё не знаю, Катюша? Что ты от меня скрыла? От меня, отца родного?! Всё тебе простил, всё! И спекулянта твоего тоже! Ты знаешь, сколь я деньжищ отвалил, чтобы тебя из крытки вытащить? А ты чем отплатила? Чичины нычки собралась одна загрести? Людей подставить, все прииски с ног на голову перевернуть? Говори, где Чича! Ты убила его?
Чахотка заговорила абсолютно спокойно:
— Всё вы, родимый батюшка Андриан Изотович, знаете. И об арестах пятьдесят второго года помните. И о том, что это я предложила вместо жадных людишек оглашенных использовать. В одном виновата: и подумать не могла, что оглашенный хозяина сменить может. Вот и наш Чича сменил. Только рассказать, конечно, ничего не смог. Помер он сам, оглашенные долго не живут. А теперь за мною блатные идут. Получается, что это ты с кумом меня подставил. И я, подбирая Чичины нычки, тебя и твоего драгоценного Петра Георгиевича спасаю от вашего заказчика. Коли выйдет дело, я за ваше спасение большую цену запрошу. И вы её дадите. А не получится, за нас всех и помолиться некому будет. Вот так-то, батюшка.
Отец помолчал, потом спросил:
— Расскажика-ка мне про блатных.
— Я их сразу приметила. Старик возле скупок отирался, среди знающих людей мелькал. Петька мне про него много чего доложил. Не шишка, но человек важный и умелый. Других вообще в первый раз увидела. Я сразу решила, что нужно в отрыв идти. Дёрнула стоп-кран, проводница выскочила. Ну, я её того… А сама в другой вагон скользнула. Блатные решили, что я с поезда спрыгнула и следом сиганули. Дальше ничего не видела, только выстрел слышала. Соскочила с поезда почти перед Виргой. И к тебе отправилась. По моим гадальным картам выходит, что двое за мной идут.
— Двое не наряд ИТЛ с собаками, — заметил Изотыч.
— Не ты ли, батюшка, меня учил, что в лесу и кочка может сильнее наряда оказаться…
— Чуешь что-то, дочка?
— Чую батюшка. Как наяву вижу: сижу возле сосны и в последний раз в небо гляжу…
— Эх, доча, доча… Сколь раз тебе говорил: живи тихо да в покое. Ладно, открою последнюю кубышку, да и вали отсюда подальше…
— Нет, батюшка. Для меня лес, риск и фарт нужнее воздуха. Задохнусь я на покое, сдохну от тоски.
— Оглашенная ты, Катька. Как эти твои… смертники.
— Все мы, батюшка, смертники. А те, которые бессмертники, поди, с облаков на нас глядят и жалеют, что жизнь свою прожили в сопливых молитвах, а не так, как хотели.
Отец и дочь засмеялись.
Изотыч стукнул себя кулаками по коленям и сказал:
— Ну что ж, как говорит наш кум: боишься — не делай; делаешь — не бойся. Когда выдвигаетесь?
— Завтра к вечеру. Готовь снаряжение.
Первая часть
Часть вторая Оглашенный
Честь третья Оглашенный
В одну из ночей декабря тысяча девятьсот пятьдесят четвёртого года на перроне станции позади толпы, штурмовавшей общий вагон пассажирского поезда, топтался незаметный человек. Его валенки, неоднократно подшитые, линялая телогрейка с заплатами и ушанка со следами от красноармейской звёздочки выдавали в нём деревенского увальня, ошалевшего при виде паровоза с вагонами и крикливых пассажиров, которым приспичило уехать в Тайшет. Человек был молод, глуп и неопытен. На это указывали круглые испуганные глаза, реденькие усы и щетинка вместо бороды, губастый приоткрытый рот. Скорее всего, бывший конюх или пастух из глухой деревеньки, завербовавшийся на лесозаготовки или рудники. Бедолага, видно, решил искать лучшей зарплаты, чем жалкие трудодни за тяжелейшую работу в колхозе. Может быть, ему и повезёт. А сейчас он огромной ручищей прижимал к груди пару изношенных сапог, связанных верёвочкой, и тощий мешок, сторонился столпотворения у лестницы в вагон и с опаской поглядывал на проводницу. Без осторожности в наше время никуда.
Проводник, похожая на капусту из-за тёплых вещей с наброшенной поверх них форменной тужуркой, рыкнула на увальня:
— Чего встал? Билет давай!
Никто не заметил в посадочной суматохе, что проводник и парень обменялись взглядами, в которых не оказалось и следа хамовитого напора железнодорожницы и деревенской растерянности бывшего пастуха. Более того, проводница проявила как бы заботу о пассажире: подняв тамбурную решётку и захлопнув дверь, она ткнула его кулаком в спину и напомнила:
— Твоё место двадцать восьмое! Иди-иди вперёд, чего встал?
А остолбенеть было от чего. Во-первых, от банной духоты, которая пахла не берёзовыми вениками, а воняла валенками, портянками, сапогами, мочой, самогоном, застарелой рвотой, самосадом и нечистым человеческим телом. Во-вторых, от храпа, брани, пьяного пения и детских воплей. В-третьих, общий вагон был перенаселён: вместо трёх человек на каждой полке сидело шестеро. Сколько же пассажиров получили на кассе билет со штампом «Без места», осталось неизвестным. От этого давка в проходе была знатная. И все эти лица, наверное, кружились перед глазами пастуха чудовищным калейдоскопом. Кто-то хлопнул деревенщину по плечу и сказал со смешком:
— Смелей, братишка. Это ты ещё в «теплушке» не ездил!
Проводница скинула с головы на плечи пуховой платок и ввинтилась в толпу. Её крики перекрыли вагонную какофонию. Зато за спиной она оставила шлейф относительной тишины.
А деревенский увалень застыл перед своим двадцать восьмым местом, занятым парочкой детишек, которые молча, но остервенело пытались вырвать друг у друга чёрствый ломоть хлеба. Их мать в приспущенном на глаза платке и стареньком салопе даже не покосились в сторону человека, оставленного без законного места. Зато это увидела проводница на обратном пути и обозлилась почему-то на деревенского парня:
— Ты до Тайшета стоять собрался?
А потом обрушила гнев на нарушительницу:
— А ну забрала свой выводок безбилетный! Или высажу на ближайшей же станции! Ещё и рапорт начальнику поезда напишу, пусть с тобой путевая милиция разбирается!
Мать «выводка» не подняла платка и полусонно проговорила:
— До пяти лет бесплатно…
Деревенский увалень даже вздрогнул от вопля проводницы:
— Ишь ты, грамотная какая! Бесплатно при наличии мест! А их нет и в ближайшую пятилетку не будет.
Женщина шевельнулась, пола выцветшего салопа откинулась, обнаружив грязное одеялко и замызганный чепец. На красном сморщенном личике открылся беззубый рот и издал мявкающий вопль.
Парень-деревенщина обрёл голос, неожиданно приятный и убедительный, обратился к проводнице:
— Ничего-ничего, мы сейчас сами разберёмся. Ну-ка, орехи лесные, дайте горбушку, — сказал он ребятишкам, ловко вытащил из цепких пальчиков хлеб и разломил его на половинки. Потом вручил ломоть каждому ребёнку, согнал детей с места, уселся сам и посадил по «ореху» на свои колени. — Так и доедем!
Ни соседям, которые на время открыли глаза, ни проводнице такая обходительность деревенщины не понравилась. Люди сделали вид, что происходящее их не касается, а тётка завелась:
— Вот из-за таких сердобольных на железке порядка нет и не будет! Попробуй, попробуй-ка их шестнадцать часов на коленках продержать! На ноги не встанешь!
Парень улыбнулся:
— Ну не всё же время я их на коленях лялькать буду. Титан вам помогу топить, по вагонам похожу, земелю своего поищу. Ему без места билет достался, я и не углядел, куда он запрыгнул.
Проводник проворчала:
— Ну-ну… Про титан-то не забудь. После разъезда у Вирги люди кипяток затребуют.
Ребятишки догрызли свои горбушки и привалились к груди парня. Он осторожно уложил их «валетом», удивляясь разнице в одежде: мальчик носил вполне добротные валеночки с калошами, шерстяной костюмчик и вязаную кофту. Девочка выглядела сущей оборванкой. А их мать по-прежнему не обращала на детей внимания.
Увалень украдкой осмотрел ближайших пассажиров и прошёл к проводнице, которая только что втащила ведро воды из соседнего вагона. А потом шепнул:
— Надо бы передать по линии: здесь странная женщина с тремя детьми, похоже, что крадеными. Мужа и отца ни в ком не признал, может, он в другом вагоне. Где они сели в поезд-то?
Проводник протянула ему ведро — заливай, мол, в титан, я женщина слабая, и еле слышно ответила:
— Был при них мужик, свой или чужой, я не поняла. У меня тут каждое третье место подозрительное, передавать с ума сойдёшь. Замучилась без сменщицы, полчаса бы вздремнуть.
— А вздремните, я по вагону пройдусь, пригляжу, — ответил увалень, он же оперуполномоченный старший лейтенант Лузгин Тимофей Алексеевич.
И тут же нацепил на лицо дурковатую улыбку деревенского увальня, который впился пальцами в своё добро — сапоги и мешок, да знай себе людям спать мешает, ищет какого-то земелю.
А народ умудрялся задремать даже стоя, держась за полки. Лузгин осторожно протискивался, заглядывал в лица неспящих, жалобно бормотал, что потерял товарища. Ему не отвечали, в лучшем случае отмахивались. Но чаще всего обещали выбросить надоеду на полном ходу поезда. Старлей понимал: как и два года назад, его участие в совместной операции двух ведомств под угрозой срыва. Во-первых, информация от тайных осведомителей, что именно сейчас на прииски Бодайбо отправляется некий неуловимый Чахотка, который организует вывоз шлихового золота, запросто могла оказаться ложной. Поверить в неё безоговорочно можно было только от отчаяния найти и задержать организатора крупнейших краж. Но это было мнение самого Лузгина, а о нём его никто не спрашивал. Во-вторых, план, составленный в КГБ при Совете министров СССР, реализовывался значительными силами МВД. Но в Сибири, гигантском крае, где постоянно перемещаются огромные массы людей, принцип милицейского «сита» обречён на провал. Правильно сказала проводник: здесь «каждое третье место подозрительное». И как Лузгину собрать данные о пассажирах к остановке в Вирге, когда «люди кипятка затребуют», что следовало понимать — начнётся сплошная проверка документов? В-третьих… Оплошал сам Лузгин. Проявил жалость к детям. А этого делать не следовало — кому сейчас дело до чужих ребятишек? При всей способности к лицедейству, он допустил промашку, выделился среди пассажиров. Настороженный враг мог бы заметить…
Только в самом конце вагона, где сквознячок сильнее гонял аммиачные пары из туалета и табачный дым, на Лузгина обратила внимание компания из трёх выпивавших мужиков. Один из них, насмешливо смерив глазами парня-деревенщину, спросил:
— Куда же ты, колхоз, отправился-то? Да ещё земелю потерял. Поди, у него в котомке твоя пайка хлеба осталась. Так?
Лузгин потоптался и ещё больше округлил глаза:
— Откуль знаешь-то про мою пайку?
Мужики захохотали, причём один из них зашёлся в сильном кашле, сотрясшем его худые плечи.
— А я всё про тебя знаю, колхоз. Ты ж завербовался? И за пазухой у тебя справка из сельсовета вместо паспорта. А в мешке заныкан от всех и от себя самого кусок сала. Давай-ка его сюда. Мы тебе выпить плеснём, хлебца дадим, а ты нас сальцом угостишь.
Лузгин отчаянно замахал головой — мол, самогон не буду, но нашарил в мешке газетный свёрточек с салом в тряпице.
Ему достался только хлеб, сало пошло на закуску весельчакам. Мужики тотчас потеряли интерес к «колхозу», но Лузгин так и остался стоять возле них. Хлопал глупыми голубыми глазами, жевал пахнувший самосадом хлеб и ловил каждое слово. Разговор пассажиров сложился в картину: они знакомы между собой, работали три года назад на Александровском прииске, зареклись возвращаться, но прошёл слушок, что нынче ожидается большой профит. Так что дома сидеть сущий грех, да и манит жизнь старательская… Капитан постарался запечатлеть в памяти внешность и особенности каждого: дюжего и разговорчивого Моти, кряжистого, с огромными руками-клешнями Тачи и доходяги Сиплого, то и дело заходившегося в кашле.
Неожиданно кто-то сорвал стоп-кран, и стоявшие в проходе повалились друг на друга. Через минуту в другом конце вагона раздался пронзительный женский визг. Может, женщины поскандалили, может, раздражённый муж влепил жене оплеуху. Неспящие и разбуженные неторопливо заполнили узкий проход около боковых полок. Только компания выпивох, заметно насторожившаяся, не двинулась с места. И на Лузгина снова обратили внимание.
— Слышь, колхоз, иди посмотри, что там случилось, — приказал один из мужиков, и Лузгин услужливо метнулся к месту происшествия. На самом деле он против воли среагировал на мявкающие вопли младенца и рёв малолетних ребятишек — наверное, что-то стряслось с его соседкой, женщиной с явно украденными детьми.
Действительно, на нижней полке надрывались в плаче малыши и новорожденный. А вот как бы их «матери» не было. Но на самом деле всё оказалось гораздо хуже. В служебном закутке навзничь, запрокинув голову, лежала грузная проводница. Многочисленные одёжки и тужурка казались бурыми. А на шее цвела длинная алая рана с ещё сочившейся кровью.
Лузгину было не привыкать к виду ран и крови. Он моментально связал пропажу лжематери и убийство. Вероятно, преступница подслушала слова старлея, испугалась ареста и решила бежать. На её пути встала проводница. И вот результат… Вполне возможно, что предполагаемая поездка Чахотки и это убийство связаны. Почему бы и нет? Хороший манёвр для отвода глаз. Несколько месяцев спустя Лузгин очень пожалеет, что не придал должного значения этой связи.
В вагон ввалились начальник поезда с испитой красной рожей, один из машинистов, если судить по форменной тужурке, и дюжий проводник. Начальник сразу заорал машинисту:
— Вызывай по рации линейную группу! Чёрт, как знал, хотел от рейса оказаться! Сейчас тут начнётся свистопляска. Ну а вы чего встали? Берите планшетку Малышевой да начинайте сверку билетов и документов.
— Так линейная приедет и всё сама сделает. Наше дело — вагон перекрыть.
— Поговори мне ещё! — прорычал начпоезда проводнику.
А Лузгин во время этого краткого разговора уже ввинчивался в толпу пассажиров, рвался к другому тамбуру. Естественно, прежних его сотрапезников на месте не было, а другие соседи сидели с глупыми лицами. Как и ожидалось, дверью вагона хлопал ветер, снаружи на насыпи валялся мужичок в тапках и кацавейке, который выбрал неудачное время для курения. Он попытался сдержать поток крови из разбитого всмятку носа и только указал направление, в котором бросилась разудалая троица.
Лузгин смело нырнул под поезд, огляделся: к другой железнодорожной ветке вела цепочка следов. Причём один из беглецов явно зашибся и волочил ногу. Тявкнул выстрел из нагана и удивил старлея: это что, потенциальная преступная группа избавилась от своего же? И в самом деле, в снежных завалах вокруг расчищенной стрелки Лузгин обнаружил скорчившееся тело. Он рванул плечо в ветхом пиджаке, увидел жёлтое лицо, тёмные круги под глазами, губу, прокушенную от невыносимой боли. Мужик был жив, но ненадолго, потому что его шапка, прижатая к животу, уже потемнела от кровотечения. Лузгин вспомнил постоянный кашель несчастного, и принял моментальное решение. Он не отдаст этот полутруп линейному отделу милиции. Спрячет и передаст своим, если мужик выживет. А его подельников пусть догоняют. На разъезде особо скрыться негде.
Лузгин перед заданием хорошо изучил пассажирский состав, который подлежал совместной разработке МВД и КГБ. Спрятаться в нём негде, особенно в условиях проверки. Зато на параллельной ветке к товарняку была прицеплена «теплушка», в которой в военное время перевозили солдат, а в мирное — скот. Она явно пустовала. Вот там-то можно укрыться ему и Сиплому, который, наверное, и есть Чахотка. Но раненый идти не сможет. Тогда Лузгин сказал как можно жалостнее:
— Дяденька… Ты же слышишь меня, дяденька?.. Щас тута мусоров будет полно. Ты шапку-то брось и цепляйся за мою шею сзади. Я тебя до теплушки доволоку… Что?.. Да говори громче. Не, на пустом вагоне только засов. Ну чё, залазишь или мусорам сдашься?
Сиплый сплёл пальцы замком на лузгинской шее. А вот старлею подняться вместе с мужиком, хотя и тщедушным, но с тяжёлой раной и недвижными ногами было тяжко. Только с третьего рывка Лузгин встал с одного колена на обе ноги. И побежал к теплушке. С телогрейки старлея кровь Сиплого капала красным дождём и застывала на щебне. «Эх, тут и собак не нужно. По следам крови попадёмся», — подумал , на ходу выдумывая легенду о мимолётном знакомстве в поезде, желании прибиться к опытным людям. Лузгина, конечно, задержат, но с него взятки гладки: он дяденьку Сиплого видел только несколько минут. Ну, пожалел, закинул в вагон — не пропадать же человеку? Оставалась одна надежда на то, что другую ветку обыскивать не станут.
Но товарняк с теплушкой быстро двинулся дальше. Сиплый пришёл в себя и спросил:
— Ты чё… сильно добрый?.. Или дурной… как баран?
— Добрый я… а ещё мусоров не люблю. У меня в мешке рубаха байковая есть, почти новая. Дай-ко тебе рану перетяну…
Сиплый согнулся и зашёлся в кашле, от которого хлынула кровь изо рта. В щелястые стены вагона со свистом дул ветер, пронизывающий холод пола заставлял Лузгина подумать, что скоро в вагоне найдут два оледенелых тела. Раненый понёс всякую чушь, какую говорят люди, готовясь уйти навсегда:
— Не добрый ты… свосем не добрый... такой же… как я…
— Добрый, добрый, — уверил его Лузгин, на счету которого были с десяток случаев применения табельного оружия и одна нежданная смерть во время допроса.
— Не… не обманешь… Сдохну я… Пообещай… что суку Тачу… завалишь… Это он меня… Решил... что обузой... буду...
— Обещаю! — может быть, с излишней горячностью сказал Лузгин, надеясь добыть хоть какие-то ценные сведения по делу государственной важности.
— Режь тогда…меня… — еле выговорил Сиплый. — Под… правой мышкой режь…
Часть первая Тишка, сын Мошани
Часть вторая
Тишка не заметил, что у него онемели кончик носа и щёки. Уж очень дело было опасным: не приведи Господь, если кто-нибудь заметит его окаянное поведение. Могут даже забить палками за святотатство. А ему нужно позарез посчитать гробы и заглянуть в некоторые, чтобы убедиться в мысли: правда ли, что никто из Мошани не уезжал, не исчезал бесследно, просто вымирала семья. Выживший мог у родни отсиживаться. А похорон из-за стужи и вьюги никто не видел. Да, это было против обычаев деревни. Но ведь мороз-то какой!
Может, в сарае и мама отыщется. Хоть бы не отыскалась!
У самого сарая Тишка встал столбом. Если мамы больше нет, то кто же был таинственным похоронщиком, который выкрал её тело из хлева? Вот на этот вопрос пусть дед Прохор ищет ответ.
От сарая несло смесью тления и струганых сосновых досок. Парень хотел уже повернуть назад, но устыдился того, что решение принял, а дела испугался. Звякнул сбитый замок, скрипнула дверь, и Тишка оказался наедине с горой из гробов. Как ни странно, страх исчез. Словно кто-то большой и сильный, такой же, как отец, как дед-безбожник, вошёл в задрожавшее тело и заставил парня думать и действовать. Не могло столько народу помереть с середины октября, когда землю сковало морозом. Значит, всё же стужа унесла жизни мокшанцев… А подтвердить это можно, только если открыть одну из домовин.
Тишка достал кресало и кремень, которые у каждого сибиряка за пазухой, высек искры и зажёг фитилёк лампы. Темнота в сарае стала ещё гуще, но маленький тусклый кружок света позволил аккуратно приоткрыть верхний гроб. Саван был скомкан, и на парня глянуло мёртвое лицо… старика Кузьмина!
Как же так? Тишка своими глазами видел соседа на сходе у старосты! Не может один человек быть мёртвым и живым, да ещё в двух местах сразу… А что же с мамой?.. Уж лучше надеяться, что они с дедом доищутся до истины, чем прямо сейчас увидеть мать неживой, с белым лицом, покрытым изморозью. Тишка прикрыл дверь сарая и зашагал в деревню.
Из дома старосты уже выходили чёрные фигуры и таяли в снежной пыли.
— Жалко, что Егорушка на сход не пришёл. Он ведь такой же говорун, как и ты, Прохор, — раздался голос Лукича.
Дед буркнул что-то непонятное и почти упал в руки Тихона. Спросил коротко и сердито:
— Где был?
Парень решил было сразу всё рассказать, но почему-то мороз сбил дыхание, мельчайшими жалами впился в лицо, и Тишка решил молчать до дома.
— О чём на сходе говорили-то? — спросил он, стягивая с деда катанки.
Прохор махнул обмёрзшей, несмотря на меховые варежки, рукой, подышал на скрюченные пальцы и ответил:
— Да какой это сход-то? Точно на посиделки пришли. Все меж собой бу-бу-бу, а толку — как дым в трубу. Сколь раз хотел встать да заорать: отчего в Мошани народ пропадает? Но не вышло из-за какой-то дрёмы. Но я заметил, что ты уходил.
— Я, дедуня, до покойничьего сарая добежал, — сказал Тишка и отскочил, чтобы дед не огрел его палкой за окаянство. — И знаешь, кого я там видел? Мёртвого деда Кузьмина. Да, того самого, который с тобой на сходе сидел. Вот как такое могло быть, а?
Старик нахмурился так, что глаза почти скрылись под мохнатыми бровями, помолчал и ответил:
— Отчего ж такому не случиться, если был сход, на который никто никого не звал, но все старшие со дворов явились? И ведь дотопали почти до края Мошани, хотя против такого ветра и мороза даже здоровяку вроде тебя устоять трудно.
Тишка решил подтопить на ночь, а то ведь к утру окоченеть можно, слил последнюю колодезную воду в чайник, сунул его в чело печки. Между делом попросил:
— Деда, а расскажи ещё что-нибудь про тех, кто только обликом на человека похож, а на самом деле чудит.
— Отчего ж не рассказать? Может, и пригодятся тебе мои сказки. Слушай. Вот ты сказал, что дед Кузьмин в одно время и мёртвым в сарае был, и живым у Лукича сидел. Такое и я видывал. В одно время, когда я ещё был в силах работать, отправили меня на прииски. Я думал, хоть отъемся да отдохну, это ведь не кайлом махать да смертельной пылью от камня дышать. Зря мечтал. Каторжников по трое запрягли в тележку пустую породу вывозить. Вместо лошадей запрягли. В первый же день мы таких плетей отведали, что долго не заживала кожа на спине. Потому что нельзя не только остановиться, но и шаг сдержать — за одной тележкой другая ехала. Я вечером даже поесть не смог, сорвал крест с шеи, чтобы смертоубийство над собой учинить. И тут мне один каторжник, сам полумёртвый, сказал: «Отдай мне свой крест. А я тебе надежду дам. Более ничего не могу для тебя сделать». Конечно, я передал ему ненужный крест, ибо в Спасителя больше не верил». А он мне: «Ты терпи, человек, терпи. Помрёшь, когда время придёт. До этого часа тебе Рудокоп поможет дотянуть. Он, бывало, собой от обвала прикрывал. Или в тележку впрягался вместо помершего напарника. Многим пособил выжить. А для этого нужно лишь терпеть да креста на себе не носить». Я спросил, не наваждение ли этот Рудокоп. Каторжник сказал, что это никому не известно. Ходили, мол, разговоры, что однажды забойщиков обломками скалы засыпало. Их, конечно, раскапывать не стали. Тогда и появился этот Рудокоп. С виду живой человек, но на самом деле мёртвый. И что ты думаешь? Я без креста словно сильнее стал, потому что понял: моя жизнь и смерть только от меня зависят. И всё же однажды так споткнулся, что кость сломал. И тут почувствовал, что чья-то сильная, будто железная рука меня подхватила. А чужое плечо мою лямку потянуло. Поднял глаза: рядом незнакомец, исхудалый, но жилистый. Волосы и глаза пылью запорошены, бесцветные какие-то… Не запомнил я, как смена кончилась. Кто-то меня до шалаша донёс и всю ночь лодыжку рукой сжимал. А утром я, хоть хромой и плачущий от боли, снова в свою тройку встал.
Тишка спросил тут же:
— А твои напарники этого Рудокопа заметили?
Дед вздохнул:
— Не знаю. Не принято было разговоры вести: встал, поел, на работу вышел. Вернулся, поел, упал спать до утра.
— А для чего у тебя каторжник крест просил?
Прохор улыбнулся:
— Ему помирать пришло время. Помощь Рудокопа больше не понадобилась бы. Тот человек утром не поднялся.
И Тихон решился задать деду главный вопрос: можно ли мёртвого живым сделать? Но Прохор, похоже, угадал мысль парня и погрозил палкой: я тебе за это! Но дед не мог и подумать, что покладистый воспитанник упрямее его самого раз в пять.
После чая Тишка уложил деда на печь и высказал свою потаённую мысль: «Если в Мошани повымерло столько народу, да ещё почти целыми семьями, должен же быть похоронщик? Тот, который всех в сарай отвозил?»
Покряхтывавший Прохор подскочил, как будто змея ужалила его пониже спины. Свесил с печи искорёженные болезнью ноги и стал допытываться, кто ему сказал про похоронщика. А Тишка, до глубины души удивлённый волнением деда, воспользовался удачным моментом и стал распалять старика вопросами:
— Интересно, кто он: Лукич, у которого мертвецы могут собраться в доме, или Егорушка? Ведь он один в замершей Мошани на лошади выезжает куда-то. А в Кузаково свой похоронщик был? Можно ли отбить у него тело? Оживёт ли тогда человек?
Но Прохор только застонал и стал заваливаться набок. Тишка помог ему улечься и услышал:
— Ты… про похоронщика заговорил… А ведь так… во дни моей молодости… я с друзьями называл… Да неважно кого… В восстании против него… участвовал… Был сослан в острог… там бунт поднял… меня ещё дальше упекли… Бежал дважды… Теперь… Карьку-то… в хлев… заведи… Кх…
Голос деда перешёл в тяжкое, с хрипами, дыхание.
Тишка завёл в хлев лошадь, которая стала похожа на косматый сугроб, задул лучину и улёгся на свою лавку, стал размышлять, слушая, как потрескивают от холода брёвна избы. Зря он думал, что дед Прохор со всем справится. Сейчас Мошани никто не поможет, кроме самого Тихона. В прошлый рекрутский набор забрили в солдаты троих его друзей-ровесников. Ещё четверо спасались от рекрутчины на таёжных заимках, про кого-то родители сказали, что сбежал или помер, про кого-то — на охоту ушёл и не вернулся. Тишку помог Лукич отстоять: время не военное, на каждом дворе можно оставить двух работников мужского пола. Да и единственный сын он у отца-матери. Староста и подушную подать старался уменьшить, раскорчёванные и распаханные земли скрывал — пойди найди их среди тайги-то… А ведь если бы дознались, Лукич сам бы на каторгу пошёл. Безотказный Егорушка мог доставлять хлебца в схроны для беглецов. Если и наткнутся на него — какой спрос с калеки? Да и сколько капканов и силков для мошанцев было слажено его руками! По его советам и рисункам поставлена мельничка на бурном ручье, питавшем озеро.
Дедуня — пришлый человек, с его жизнью хуже собачьей не смог понять Мошань. И сказки здесь другие. И чудеса тоже. А главное в них — не люди, которые вытворяют немыслимое, а силы природы. Ещё севернее, где леса сменяются корявым стлаником и переходят в земли, поросшие мхом и покрытые болотами, начинается сендуха, или тундра. Гиблое и опасное место. Но и там люди живут. Боятся снежной девки, которая издалека кажется великаншей, хоть и раскрасавицей. Если ближе подойдёт, то заманит в болото или заморозит. От неё спасения нет. Помогут выжить в гиблом краю только смирение и уважение человека сендухи к тому, что вокруг. Обычаи нужно соблюдать, предков чтить. И главное — не быть злым и жадным. Или вот их, мошанский, таёжный морок. Он немало людей сгубил. Пойдёт охотник за пушным зверем, да и заблудится. Услышит звук топора и подумает: рядом заимка и жильё. И так будет идти, пока не упадёт на землю бездыханным. Потому что на самом деле никакого жилья нет, и стук топора ему только почудился. В тайге правило — нельзя брать больше, чем нужно для пищи и одежды. Но как быть, если подати всё растут? Государевым людям вправду хочется, чтобы деревни повымерли?
Значит, их краю настал карачун. Так в древности величали беспощадное, но справедливое божество. А теперь этим словом прозывают смерть. Карачун стёр с лика земли Кузаково; карачун, видать, сгубил обоз; теперь очередь Мошани рассчитываться за нарушение законов тайги.
Что делать-то? Принести кровавую жертву, как делали в древности? Ни Карькой, ни Брехуном нельзя пожертвовать. Они — часть их семьи. Не говорят, но хозяев понимают. И свою жизнь за них легко отдадут. Ох, как тяжело выбрать... С одной стороны — Мошань, обоз, мама… С другой... Тишка помнил, как рыдал он над первым Брехуном, которого отец после стычки с медведем вынес на руках из тайги. Второй Брехун оказался таким же.
Тут один выход — отправиться к карачуну самому. Рассказать ему о податях, попросить искать виновных в нарушении таёжных законов где-нибудь в другом месте. Поторговаться. Подраться, если придётся. Сложить голову, если нужно.
Тишка щёлкнул себя по лбу, как, бывало, отец шутливо наказывал сына, когда тот говорил глупости. Ну что это он, как маленький, о сказке, о карачуне, стал думать? Это всё равно, что пойти туда не зная куда. На заставу бежать нужно. За помощью. А голову сложить он всегда успеет.
Парень сам не заметил, как заснул. Очнулся только тогда, когда разрисованное морозом стекло стало мутно-белым. Стало быть, на дворе уже день. Тишка завертелся в хлопотах: печку топить, чтобы дед не закоченел, пока его не будет; поискать сухариков да сушёного мяса для похода; Карьку с Брехуном накормить; собраться в путь. Когда в топке разгорелись дрова и Тишка собрался было поставить заслонку, вместо вкусного запаха берёзовых дров по избе разлилась вонь. Точно такая же, как в избе Кузьминых. Как возле сарая с покойниками, дожидающихся весны и захоронения. Больше того, парень почувствовал чьё-то присутствие. Как чует каждый охотник, когда за ним наблюдает хищник.
Тихон осторожно взял увесистую кочергу и резко обернулся. Он один в избе. Тусклый свет, сочившийся через морозные узоры окна, и яркие сполохи из топки, сделали видимой страшную картину: углы избы, стены, лавки и утварь были затянуты чёрными тенетами, которые сплелись в кудели и покачивались, очень похожие на мохнатые лапы чудищ. Для Тишки это не внове: таким же будет выглядеть любое зимовье, если в нём давно не было человека. Но тенета-то обычно серовато-коричневые! И эта ужасная вонь…
Парень обозлился на себя: матушка бы ни за что не допустила такой грязи! Он схватил метлу, но тенета стали уворачиваться, как живые. Ещё так и норовили упасть ему на голову! Тишка решил: всё, хватит. Сейчас он деда уволочёт на тулупе к Егорушке, а сам сразится за родительскую избу. Не хватало, чтобы в ней хозяйничала нечисть.
Но вот беда: сердце любого дома, русская печь, внезапно остыла. Исчез алый блеск огня, а сама кормилица, любовно обихаживаемая хозяевами, стала напоминать копну чёрного дьявольского сена. Тишке пришлось несладко, пока он, то отплёвываясь, то шепча молитвы, попытался обнаружить дедуню. Но не смог. Вне себя от злости, вздрагивая всякий раз, когда кудели касались незакрытых частей тела, парень похватал вещички, ружьё и выбежал во двор. Быстро оделся и вдруг замер: а Карька-то как?! Но и весь хлев оказался завоёванный тенетами. Лошадь исчезла.
Что же ему делать? Смириться с тем, что его изба стала такой же, как брошенные дома односельчан? Исчезнуть самому? Не бывать этому! Тишка кое-как оделся, кинулся к сараю и вытащил охотничьи лыжи, короткие и широкие. Они оказались отцовыми, но тратить время на поиски своих было нельзя. Почти согнувшись, помогая себе взмахами рук, он пошёл в сторону леса. Конечно, посмотрел на избы. Ни над одной не было дыма, ни на одном дворе не мелькнул человек…
Странное дело, страх исчез. Его сменила ярость. Он, Тихон Дерюгин, ещё жив. Это значит, жива и Мошань. Он обязательно доберётся до заставы. Там люди, солдаты, там семейный дом жандармского унтера. Он приведёт людей в деревню. А после будет видно, кто кого…
***
Тишка сам не заметил, как оставил за спиной не только покойничий сарай, но и поворот на озеро, где он ещё позавчера собирался рубить лёд. Не чувствовалось ни холода, ни страха, ни усталости. Но очень скоро парень ощутил железистый вкус во рту. Сплюнул на снег — кровь. Эх, сейчас бы передохнуть у костерка, прислонившись к стволу берёзы и закинув голову! Но нельзя, впереди длиннейший дневной переход до выжженной тайги. Лет пять назад молния угодила в ствол, и пошло полыхать… только дождь и спас лес.
Парень остановился, чтобы перевести дыхание и вдруг ощутил, что за спиной кто-то есть. Но не успел повернуться, его кто-то сильно толкнул в поясницу, а потом под колени. И Тишка полетел в снег. Но не стал нащупывать ружьё за спиной. Собачки… родненькие… Охотничьи псы не знают человеческой ласки и не требуют её. Так только — с разбегу боднуть хозяина и сразу же отскочить, чтобы не досталось за выражение собачьей любви и привязанности. Вот и сейчас неподалеку, в снегу по шею, стояли в облачках жаркого пара из пастей Брехун и Тобик. Тишка, если бы мог, прослезился бы от радости. Он не один на долгом и страшном пути. Парень неуклюже встал на колени, поднялся и негромко, коротко свистнул — вперёд.
Псы, как плуги, пропахали в снегу две борозды. А вскоре Тихону пришлось расстаться и с радостью, и надеждой, что вместе они всё-таки доберутся до заставы. Впереди, в лесу, что-то творилось.
Небо над верхушками деревьев потемнело, снежные шапки полетели с ветвей, тут же рассеиваясь пылью. Раздался тонкий пронзительный вой. Собаки остановились, жалобно заскулили и бросились назад, за спину хозяина. Чтобы охотничий пёс перепугался, забыл свой долг — кидаться первым на медведя или разбойника, идя на верную смерть? Такого никогда не было. Пугливых псов дома на привязи держали. Значит, Тишке предстоит встреча не со зверем или лихими людьми.
Тихон понял: на путников шёл зловещий вихрь, который в Мошани называли уметухой. В голове парня в один миг пронеслись воспоминания детства. Отец рассказывал, как ходил с тремя товарищами разыскивать охотника, заплутавшего в зимней тайге. И ни за что бы не нашли тело бедолаги, если бы не догадались проверить необычный высокий сугроб. В нем навеки застыл несчастный с лопнувшими от мороза глазами, очередная жертва уметухи. Ещё старики говорили, что от неё не убежать и не скрыться. Против неё бесполезно оружие. Всё равно догонит и убьёт. Превратит в сугроб, который растает по весне и обнажит поживу для таёжного зверья. К лету от человека ничего не останется. Но вроде бы был способ уцелеть: нужно не бежать, а встретиться вплотную, разглядеть стоявшую дыбом гриву волос и обрубить её. Только это упокоит древнее зимнее зло, которое время от времени губило людей.
А выбора — бежать или рискнуть — у Тихона нет. И парень вытащил из-за пояса топорик, пошёл споро вперёд. Воздух стал ледяным, таким плотным, что было невозможно вздохнуть. Ничего, Тишка перестанет дышать. И плевать на резкую нестерпимую боль в груди. Пока ему больно, уметуха ещё не победила. Тишка даже разглядел в снежном вихре чёрную разверстую пасть, поднявшиеся над головой твари пепельные волосы, которые извивались, как змеи. Тишку приподняло, потащило высоко вверх. Глаза затянула пелена, руки-ноги ослабли. Наверное, это ощущает каждый тонувший. И ему самому судьба утонуть в сугробе…
Потом, вспоминая битву с уметухой, Тихон не перестанет удивляться одному: как ему удалось не вдохнуть смертельный холод, ухватить зрением то, что уметуха была безглазой, а снег извергала не её пасть. Он валился от движения волос. Поднять топор не было сил, но Тишке удалось отклониться в сторону. И вот тогда-то он одолел смертельную скованность, поднял топор и слабо взмахнул им. Отсёк лишь одну прядь, но и от этого голова чуть не лопнула от пронзительного вопля твари. Тишка почувствовал, что стремительно летит вниз. Но ведь тогда он не сможет дотянуться до волос исполинской уметухи! И он вдохнул ледяную вечность, взлетел выше твари и стал делать то, что мог — сначала просто махать топором, а потом уже сознательно рубить гриву уметухи.
Очнулся в снегу. Значит, уметуха победила? Но тут откуда-то издалека до него донёсся скулёж, почувствовалось яростное быстрое движение… Тишкины слёзы растопили снег на его лице. Верные Брехун и Тобик откопали его руку и ногу. А дальше парень уже справился сам. Он отыскал лыжи, ружьё и мешок. Двинулся дальше, чувствуя, как оттаивает его заледеневшее сердце. Подозвал псов, кинул им сушёного мяса и заговорил, как с людьми:
— Родненькие мои… Уметуха-то, говорят, всё время ходит рядом с выморзнем. Где одна тварь появилась, скоро возникнет и другая. Выморзень, по словам стариков, тоже страшенное чудище, у него вместо пальцев палочки. Ими он стучит. Кто стук услышит, тот умрёт. Даже если переживёт холодную зиму, всё равно скончается. А потом люди удивятся: отчего у человека, испустившего дух летом, тело, как у замороженного. Тление его не трогает. Я-то уши заткну. А вот как с вами быть, родненькие?.. Так что ступайте вы в Мошань.
Тишка указал в сторону деревни. Псы проследили за его рукой умными глазами. Тобик склонил башку набок, потом улёгся на снег с видом: никуда не уйду. Брехун завыл. И парню пришлось прибегнуть к строгости. Он снова показал, куда псам бежать, и рявкнул:
— Сторожить! Слышали: сторожить!
А у самого глаза защипало от слёз. И нос оказался полным соплей. Поэтому ещё раз Тишка повторил приказ, отвернувшись от собак. Охотничьи псы не могли ослушаться. Но и оставлять парня одного не хотели. Поэтому уселись на снег без звука. Пока Тишка удалялся, он слышал это беззвучие. И уже не таясь плакал.
Очень скоро он уловил гулкое пощёлкивание, которое, казалось, отскакивало от хмурого неба, сыпавшегося снегом и готового упасть на землю зимними сумерками. А потом у уши стал вонзаться отрывистый стук. Тишка, который, согнувшись, упрямо шёл по занесённой дороге, подумал: «А ведь правду люди говорили. Где одна тварь, там и другая. Помереть не страшно, хоть летом, хоть прямо сейчас. Но доколе эти чудища будут уносить человеческие жизни? Вот дедуня, наверное, что-нибудь сделал бы… нашёл бы управу на выморзня. Хитрость какую-нибудь…» И тут в бедовую голову Тихона Дерюгина, защитника Мошани, пришла совершенно дитячья мысль: если у выморзня вместо пальцев палочки, то неплохо бы их подпалить!
Тишка прошёл с версту, прислушиваясь, с какой стороны доносится звук. Спустился к кромке леса, воткнул в снег лыжи, распоясал тулуп, выдрал из исподней рубахи клок полотна. Обрубил ветку сухого дерева, наколупал с лиственницы застывшей крошащейся смолы и соорудил что-то вроде факела. Высек огонь и поджёг будущую погибель для палочек выморзня. Ждал долго, до окоченения. На его удачу, тварюга, которую никто никогда не видел, оказалась любопытна. Внезапно из-за ствола ближайшей сосны выглянула отвратнейшая морда: на черепе, покрытом редкими клочками синевато-чёрной кожи, сохранились ошмётки седых спутанных косм; красные глаза вращались; лязгали беззубые челюсти. От такой неземной красы Тишка остолбенел. А к нему уже двинулась закутанная в лохмотья фигура ростом чуть выше человеческого. Может быть, выморзень обрадовался, что человечишка застыл в испуге. Подобрался ближе, не оставляя на снегу следов, вытянул лапы из-за спины и громко защёлкал длинными пальцами-палочками.
Тишка отшатнулся и полетел спиной в сугроб. Зашипел его факел в снегу, теряя огненную силу. Замаячили перед лицом адовы пальцы. Это отрезвило парня, и он быстрым движением ткнул в них огнём. Видимо, такое случилось с выморзнем впервые с того времени, как была сотворена тайга, да и весь мир тоже. Тварь всего лишь миг смотрела на свои задымившиеся смертоносные палочки, а потом её нижняя челюсть отвисла, свалилась на кости грудины. Выморзень явно не знал, как потушить огонь. С воплем, от которого у Тишки заложило уши, он кинулся прочь, держа перед мордой полыхнувшее пламя.
Парень устало вздохнул и решил не возвращаться к дороге. Мешок и топор при нём, а лыжи подождут до завтра. Однако хлопот было много: рубить сушняк и толстые стволы для нодьи — нескольких бревен, положенных одно на другое. Такой костёр мог гореть долго, всю ночь, давая хороший жар и спасая жизнь путникам. Ночь уже вытеснила сумерки, но чёрные тени от лесных великанов ещё не затянули снег траурным покрывалом. Слабо сияли голубоватые сугробы. И всё равно Тишка едва не выколол себе глаза и набил несколько шишек на лбу, пока подготовился к ночлегу. Он присел отдохнуть, и тут же сработала чуйка охотника: рядом кто-то был, да ещё с наветренной стороны. Точно не человек — без запаха овчины и копоти от костра. И не зверь…
Тишка крутанулся на месте, сжимая в руке топор и в который раз за день точно окаменел. К нему вышел… староста Лукич! Без шапки, в латаной рубахе, вытертой волчьей кацавейке мехом наружу, в катанках с обрезанными голенищами. И ни одной снежинки на него не налипло. Словом, выглядел он так, будто не по тайге шёл, а в своей избе готовился топить печь.
Тишкины мысли закружились и понеслись, как стая вспугнутых лесных голубей: кто перед ним — обычный таёжный морок, карачун в чужом обличье или… А когда седые усы Лукича дрогнули и раздался густой низкий голос вместо обычного старческого сипения, парень всё понял… По его душу явился якутский деретник, кровожадная нечисть, которая всегда принимает облик того, кого сгубила. Но и на деретника, который православного креста не боится, в огне не горит, в воде не тонет, от пули не падает, есть управа: острый нож или топор, которые осекут башку.
— Эй, паря, подь сюды, я тебя за ухи оттаскаю за то, что в покойничий сарай заходил, покой мёртвых тревожил! — взревел деретник.
«Откуда тебе знать, что я совал свой нос в сарай? Ты же в это время стариков всех семейств у себя принимал. И был это не деревенский сход, а сборище нечисти», — подумал Тишка. Поднялся, вытянул левую руку перед собой и сделал сильный замах правой. В свете луны, стоявшей высоко-высоко в небе, сверкнули пятка и носок топора, сточенные добела. Деретник только руки вскинул и медленно осел в снег. Тихону Дерюгину сызмала не было равных в метании ножа, а с десяти лет он уже мог обойти иного мужика в бросках топора. Парень хотел было присыпать снегом нечистое тело, но оно уже само рассыпалось чёрным пятном. Но всё равно ночевать рядом с ним неприятно, и Тишка решил не смыкать глаз. Он всё сидел, вспоминая прошедший день, мысленно советовался с отцом и дедуней, не зная, живы ли они… И не замечал, что природа не простила гибели одного из отвратных её детищ — деретника. Чёрное пятно разрасталось, окружало Тишку, готовилось затянуть его в Нижний мир, где обитали ужасные твари якутов, оставленные сибирякам в мрачное наследство на земле, на которой нельзя ставить изб. И настал тот миг, когда веки измученного парня закрылись и не смогли открыться.
…Что это за странные звуки — то ли птички щебечут, то ли чистые ключи весело бьют? Одна щека онемела, а другую жжёт печным жаром… Где же он? Так подумал Тишка, захотел поднять голову. Но чуть не вырвал себе часть волос. Покосился глазом — над ним солнце мощно било золотыми лучами по сплетению ветвей. А небушко-то нестерпимой, весенней синевы… Парень ещё раз дёрнулся и понял, что просто вмёрз в ноздристые остатки сугроба. А под ним поют-веселятся ручейки талых вод. И Тихон Дерюгин продолжил слушать звуки весны, размышляя о том, что он наверняка помер и находился в царстве карачуна. Сейчас вот оттаял… И как же хорошо, что они не вечны, этот зловещий карачун и его царство.
Парень, видимо, снова заснул, потому что очнулся от чьего-то испуганного баса:
— С нами крестная сила! Здесь покойник!
Другой прерывистый голос возразил:
— Не мертвец это — вишь, глаз-то открылся… святые угодники, видать, по зиме застыл парнишка в снегу, а сейчас очнулся!
Прохрупали сапоги по жалким остаткам сугроба, и над Тишкой склонился незнакомый мужик:
— Эй, паря, ты жив чё ли? Дай-ко помогу тебе…
Мужики в армяках быстро освободили Тихона от снежных оков. А он присмотрелся к ним — не разбойничьи ли люди? Оказалось, что это новые жители края. Тот, который постарше, с жалостью спросил Тишку:
— А ты чей сын, паря? Где жил-был, пока не замёрз?
И Тихон неожиданно для себя ответил ещё плохо ворочающимся языком и онемелыми губами:
— Я сын Мошани. До того, как замёрзнуть, с разными тварями воевал.
Мужики быстро переглянулись. «Подумали, что я ущербный умом», — решил Тишка. И снова ошибся. Незнакомцы знали о том, что Мошань чуть не сгинула в холода, как многие деревеньки, как заимки, раскинувшиеся по всей тайге. И они сами перебрались сюда с заставы, которую чуть было не погребли снега. И если бы не обоз с мошанцами, который вовремя прибыл, всем пришлось бы худо. Одна беда — многие в Мошани погибли или вообще пропали. Старший мужик добавил, понизив голос, и косясь пугливыми глазами на дебри тайги:
— Говорят, это деретники напали. Но мой друг Иван Дерюгин научил, как их изничтожить. Жаль, всю семью сам потерял.
И мужик пристально посмотрел на Тишку.
От радости, что отец жив, парень снова впал в беспамятство. Ему казалось, что он то в телеге едет, то его, мальца голозадого, мама в люльке качает, то плывёт он на облаках над всем краем, освобождённым от ледяных оков и страшных тварей. Главное — нет похоронщика-карачуна, а есть зимний сон и весеннее пробуждение.
Тихон второй раз открыл глаза в родной избе, которая была полна народу. Позже он узнает, что эти люди, с жалостью или любопытством смотревшие на него, — всё, что осталось от Мошани. Парень поначалу не признал отца — слишком постарел он, побелел, как лунь. И даже будто стал ниже ростом. Но суровости не растерял, прикрыл лицо ладонью на миг, а потом прогудел в народ простуженным басом: «Несите хвойного отвара да ступайте прочь, мне с сыном о важном поговорить нужно». Дымившийся горшочек с целебным снадобьем принёс Егорушка, тоже без ласки в голосе сказал:
— Давай садись, Тихон Иванович. Садись, садись, ты можешь. Похлебай отвару-то… В нём ведь не только сила лиственницы и сосны. Ещё и каменное масло, каменная кровь и слёзы… Догадываешься, откуда у меня такое зелье?..
В глазах горбуна плескалось настоящее горе, и Тихон не стал спрашивать о судьбе дедуни. Просто выпил горчайший отвар, от которого свело скулы и стал чесаться нос. Потом, когда изба опустела, парень перевёл вопрошающий взгляд на отца. Тот опустил голову и тихо сказал:
— Жену мою Клавдию я не отыскал даже среди покойников в сарае. Исчезла она… вместе с нашими годами, прожитыми в мире и любви… А Прохор не отдал своё тело деретникам. Я нашёл его высохшим, кожа да кости, за печкой. Через месяц предадим земле.
Тишку мутило не только от горького отвара, а ещё и от того, что мамы и дедуни больше нет. И он нашёл силы осерчать на горбуна:
— А как дядя Егор уцелел-то? Ведь хлипок, ростом низок, неповоротлив… Куда ему до мамы… или деда Прохора…
Отец ещё больше помрачнел, но потом смягчился и ответил:
— Сын… Чтобы уцелеть, одного ума и силушки мало. Нужно, чтобы в душе жило то, что сильнее любого зла. Егорушка столько добра Мошани сделал! Не носил за пазухой свои обиды, хотя ему ой как нелегко приходилось. Удача таких любит.
— Мама добрая была!.. — выкрикнул Тишка.
Вокруг глаз отца расползлись морщинки, и парень понял, что родитель улыбнулся. Видать, впервые за полгода.
— Единому нашему Господу Богу доступно, кто каким был. Моя Клавдия точно воительницей на небесах стала… Уж очень сурова к себе и людям. Как думаешь, почему сам жив остался?
Тишка пожал плечами:
— Наверное, из-за того, что ты людям с заставы помог, привёл народ в Мошань, чтобы она не опустела, как Кузаково.
Морщинки вокруг отцовых глаз стали ещё глубже:
— Ты у меня в скромниках теперь числишься? Подумай!
— А что тут думать-то? — удивился парень. — Ума-разума я от тебя и деда Прохора набрался; мама родила меня сильным. А я только хотел, чтобы в моём краю люди жили, а не нечисть гуляла. Можно, я ещё на лавке с подушкой посплю? Гораздо лучше, чем в сугробе.
— Только недолго. Нужно всем миром новые избы ставить, — ответил отец.
Тишка с улыбкой закрыл глаза. Мошань выстояла и будет стоять на сибирской земле!