Из динамиков доносилось что-то похожее на объявления станций, но на самом деле это были обрывки разговоров, которые ещё не состоялись. Я услышала свой голос: "Простите, а который сейчас час?", хотя ещё не произнесла этих слов. Женский голос ответил: "У тебя есть ещё 15 минут, милая. Выбирай с умом".

Схема метро на стене походила на живой организм – линии пульсировали и перестраивались. Названия станций менялись каждые несколько секунд: "Первый поцелуй", "Несбывшееся", "Завтра", "Тишина".

В центре платформы стоял старомодный билетный автомат. На тусклом экране мигало: "Выберите время возвращения". Варианты были странные:

• Пять минут до того, как вы сюда попали

• Сейчас

• После всего

• Никогда

Я выбрала "Сейчас", и автомат выдал билет с надписью: "Благодарим за обмен. Теперь у вас нет: среды, 15 марта 2023 года".

Когда подошёл поезд, я увидела в вагоне саму себя – дремлющую, с расстёгнутыми туфлями. На телефоне той, другой меня, светилось 2:47. Я поняла: если я её разбужу, случится что-то непоправимое. Поэтому просто села рядом, сняла туфли и стала ждать следующей станции.

Теперь я живу почти как прежде. Только в моей жизни больше нет сред. Я засыпаю во вторник вечером и просыпаюсь в четверг. Коллеги не замечают – в календаре стоят какие-то встречи, какие-то дела, и вроде бы всё в порядке. Но я знаю, что эти метки – просто заглушки в реальности, пустые страницы в книге моей жизни.

Иногда в метро я встречаю таких же, как я. Женщина в красном пальто, которая обменяла все свои дни рождения. Седой мужчина, потерявший звук скрипки. Девушка с собакой, у которой больше нет воспоминаний о первой любви. Мы узнаём друг друга по взглядам – немного растерянным, немного грустным, но спокойным. Мы все что-то обменяли на возможность вернуться.

Теперь я никогда не проверяю время в метро. И если кто-то спрашивает меня "который час?", я просто улыбаюсь и говорю: "Извините, мои часы остановились". Потому что на станции "Минус Один" можно потерять гораздо больше, чем один день недели.

А вы уверены, что помните, что делали в прошлую среду? И была ли она вообще, эта среда?

Название можно придумать станция "Минус Один"

Я бросаю взгляд на серые, окутанные туманом, поля и мою грудь обдает жаром. Я чувствую, как из глаз начинают литься слезы. Остановив машину, я какое -то время, смотрю на эти поля, и в голову начинают лезть воспоминания из детства: как мы с отцом, проезжаем по этой же дороге, и я вижу огромных, чёрных коров с большими белыми пятнами на груди, животе и голове. Они лениво ходят по летним, зеленым полям и щипают сочную траву.

- Папа смотри корова! – каждый раз радостно объявляю я и тыкаю пальцем в окно автомобиля.

- Ага – равнодушно отвечает отец на мои жизнерадостные крики, и мы также молча продолжаем ехать дальше, и я обязательно скажу отцу, если снова увижу корову.

Мы проезжали по этой дороге бесчисленное количество раз: вначале мы пересекали большой каменный мост, затем те самые поля с коровами и бесконечным лесом, а после большое кладбище с бессчетным количеством низких, металлических, чёрных оградок внутри которых стояли большие и маленькие кресты, или гранитные памятники с лицами умерших людей. Неподалёку от кладбища стояла небольшая, выкрашенная в бело-синие цвета, каменная церковь, на куполе, которой возвышался золотой крест. Наверное, внутри церковь была ещё красивее: её стены были покрыты фресками и мозаиками, которые изображали сцены из Библии, жизнь апостолов и прочих святых. Наверняка там был и алтарь, возле которого стоял бородатый батюшка с большим крестом на шеи и читающий молитвы, а на скамейках молча сидели старики и старушки. Я никогда не был в церкви, но мне представляется что всё было именно так. Проехав церковь и поднявшись на горку, перед нами раскинулись первые деревянные домики деревни Ручнево, где родился мой отец. Мы приезжали сюда постоянно: в дождливую, серую осень; в холодную, снежную зиму; в весеннюю распутицу, когда дорога представляла собой сплошное месиво из грязи и таявшего снега; и в жаркое, знойное лето, когда мелкие мошки так и хотят тебя укусить. Я никогда не любил сюда ездить – здесь было скучно и одиноко, отчего меня постоянно клонило в сон.

Прошло немало лет, и я опять еду той же дорогой в эту заброшенную деревню, но на этот раз один – отца больше нет. Я проезжаю мимо деревянных и полуразрушенных домов, где когда – то жили люди, которые своим упорным и непосильным трудом кормили города одной большой страны – да я говорю о колхозниках, если хотите можете называть их сельскими тружениками или земледельцами, или на современный манер – аграриями, но суть от этого не поменяется, считалось что именно они являются основой нашего государства, но оказалось иначе. Кто – то там наверху, где не слышно пения птиц, и куда не заглядывает солнечный свет, обитающие во мраке тёмных кабинетов, развалившись в кожаных креслах и одетые в красивые пиджаки, решили что хлеб людям не особо нужен, и молоко больше не нужно, не нужны овощи и фрукты, а нужны только деньги, и то не всем, а лишь небольшой группе людей и тогда… Собственно что случилось дальше можно прочесть в учебниках по истории.

Я проезжаю мимо новых двухэтажных домов и коттеджей, верхушки которых величественно возвышаются над высокими металлическими заборами. Это дома дачников - новых жителей «мёртвых» деревень. Дачники живут в этих деревнях с апреля по сентябрь, не дольше. Всё это время они валяются на матрасах и наслаждаются теплыми лучами летнего солнца, а их дети рассекают на великах по деревне или выгуливают мелких собак (шпицев, терьеров, чихуахуа и тд.). Некоторые дачники могут завести небольшой огород, на котором будут выращивать помидоры и огурцы, или же могут посадить несколько кустов малины или смородины, которые вскоре зарастут травой и крапивой; а вечером всё их семейство соберётся вместе и будет жарить шашлыки или сосиски, а стол будет заполнен пластиковыми тарелками с хлебом, овощами и тем самым знаменитым соусом (майонез, смешанный с кетчупом), пластиковые стаканчики будут наполнены соком – для детей, и алкоголем – для взрослых. И так будет продолжаться, изо дня в день, до самого сентября. В сентябре, когда отпуск у родителей подойдет к концу, а детям нужно будет идти в школу, все разъедутся по городам и снова наступит затишье.

Я подъезжаю к низенькой, слегка перекошенной бревенчатой избе. Выхожу из машины и направляюсь к дому. Я знаю, что дверь открыта, потому что хозяйка дома – моя бабушка, которая из – за острой боли в ногах перестала двигаться, её не запирает. Как только я перешагиваю порог дома в нос тут же врезается резкий и отвратительный запах мочи и говна.

«Опять ведро» - сказал я про себя и устало вздохнув, прохожу по длинному, обшарпанному коридору и направляюсь в комнату, где лежала моя бабушка, а точнее, то, что от нее осталось.

Бабушка представляла собой большой, наполненный жиром, кожаный, пахучий мешок, с бесчисленным количеством складок по всему телу, на верху которого болталась голова с короткими и седыми волосами, темными, похожими на пуговицы, глазами и маленьким носом, лицо было покрыто морщинами и бородавками.

- Привет бабуль – сказал я и выдавил из себя улыбку.

- Здравствуй, – прохрипела она – подойди я поцелую тебя.

«Вот чёрт!» - сказал я про себя и неохотно подойдя к её кровати подставил щёку к её губам.

Раскрыв свой беззубый рот, она медленно обслюнявила мою щеку, что считалось для неё, поцелуем.

- Как дела на работе? – хриплым голосом спросила она.

- Хорошо – коротко ответил я и потянулся к мокрой щеке, делая вид, будто бы решил её почесать, на самом же деле я принялся незаметно вытирать гадкие слюни.

Я взглянул на часы, было около одиннадцати часов дня – я не спал уже больше пятнадцати часов. Вернувшись с ночной смены, вместо того чтобы немного поспать, я выпил две кружки кофе и сел за руль, а теперь зевая и с мешками под глазами, я стою в душной и вонючей избе и вынужден любоваться полумертвой старухой, но ничего, я надеюсь, что медики уже скоро приедут и заберут её с собою. Я ещё какое-то время молча стою около неё, а затем решаю вынести наполненное испражнениями старухи, ржавое железное ведро. Я берусь за ручку ведра и чувствую, что она покрыта теплой жидкостью.

— Вот блять – как можно тише, прикусив губу произношу я, и не выпуская из руки влажную ручку ведра иду к выходу.

Сильно хлопнув дверью, я выхожу на улицу и направляюсь на задний двор, где находится деревянный, уличный туалет, куда я и выливаю наполненное мочой и с плавающим в ней говном, ведро. Потом наполнив ведро холодной водой и добавив туда немного хлорки, я оставляю его около туалета, а сам отойдя подальше, достаю сигарету. Затянувшись сигаретой, я чувствую во рту вкус крови и вытащив сигарету изо рта, обнаруживаю, что фильтр стал бурого цвета. Я сплевываю красную слюну.

«Сильно прикусил губу» - равнодушно замечаю я и снова заполняю лёгкие табачным дымом.

Когда не спишь уже больше пятнадцати часов, то такие мелочи, как прокусанная тобою губа и заполненный кровью рот – тебя уже не очень сильно тревожат. Твой уставший мозг думает лишь о собственном выживании. Он просит тебя немного поспать, всего пару часов, но вместо этого ты выпиваешь несколько кружек кофе, а затем включаешь в машине музыку и в непогоду несешься в глухую, заброшенную деревню, отлично. А потом, когда ты в сорок лет сляжешь с инфарктом или с инсультом, твой мозг тебе скажет: - «А помнишь, тот раз, когда ты предпочёл вместо здорового сна поехать в глушь и смотреть на ненавистную тобою, умирающую бабку? Это всё из – за той поездки, теперь наслаждайся последствиями, а я буду засыхать, превращаясь в маленький сухой комок».

Я заканчиваю курить, как раз в тот момент, когда за моей спиной слышится стук в окно. Я оборачиваюсь – это старуха подползла к окну и стучит в него. Я делаю последнюю затяжку, и бросаю окурок в лужу.

«Что еще нужно от меня этой ведьме» - думаю я, и иду обратно в дом.

- Свари мне макарон. – просит она, когда я захожу к ней в комнату.

Её просьба вызывает у меня гнев, я еле сдерживаюсь чтобы не схватить подушку и не придушить её. «Знала бы ты как я ненавижу тебя! Меня тошнит от твоего уродства! Вместо крепкого и здорового сна, я- полусонный мертвец с тёмными кругами под глазами, вынужден был приехать сюда – место, которое я ненавижу и которое хочу стереть из своей памяти, и исполнять твои проклятые пожелания! Я здесь только потому, что, обещал помогать отцу, но он умер! Умер раньше тебя! Ты угробила его! Почему ты не захотела остаться в больнице под присмотром врачей? Зачем было мучить моего отца, который постоянно ухаживал за тобой из – за сраного чувства долга, только потому что ты его мать! Пожалуйста умри, жалкое подобие человека!» - мысленно кричу на неё, и отправляюсь на кухню варить макароны.

«Держись, – говорю я себе, засыпая макароны в кипящую воду– тебе нужно только погрузить её в машину скорой помощи и всё, а потом ты забудешь о ней навсегда».

— Вот твои макароны – с еле скрываемой злостью в голосе говорю я и ставлю поднос с едой ей на кровать

- Спасибо внучок – кашляя отвечает старуха и начинает перемалывать макароны свои беззубым, чёрным ртом.

Я выхожу на улицу и достаю сигарету, но тут мой взгляд падает на стоявшую, возле туалета лопату и меня посещает мысль, о том, что нет ничего проще, как убить эту старуху и закопать её в сырой земле. Или можно просто задушить, а потом сжечь её тело вместе с туалетом. Я не пытаюсь выкинуть эту мысль из головы, она мне приятна. «Да это не плохая идея» - решаю я и на моем измученном лице появляется мрачная улыбка – «К тому же и свидетелей нет, все соседи разъехались по городам». Затем я выкуриваю сигарету, потом ещё одну. В голове вырисовывается момент, как я зажимаю подушкой лицо старухи и как она сопротивляется: крутится на диване, пытается отнять подушку, тогда я давлю сильнее и через какое -то время она перестаёт двигаться. От разыгравшегося воображения по телу пробегают мурашки, а в глазах появляется яркий огонь решимости. Выкурив последнюю сигарету, я быстрым шагом иду обратно в дом. Старуха, закончив есть поставила поднос на пол, и повернувшись на бок уснула. Я медленно накрываю ее голову одеялом, отчего она начинает шевелиться - видимо ей стало душно. Я крепко держу одной рукой конец одеяла, а другой – ищу подушку. «Ага вот она!» - радуюсь я и схватив обеими руками подушку, начинаю душить старуху.

На моём лице появляется злая усмешка, глаза пылают огнём, сердце с каждым мгновением начинает стучать всё быстрее и быстрее. Старуха, сообразив, что происходит, крутится на диване, как уж на сковороде и пытается освободиться. Мне нравятся её мучения, и я хочу, чтобы они продлились немного дольше, и потому я ослабляю хватку и убираю подушку в сторону. Старуха вылезает из-под одеяла, и я вижу её покрасневшее и перекошенное от ужаса лицо со слезами на глазах. Она начинает плакать. Я поглаживаю её седые волосы, а затем говорю:

- Хочешь попить? – и не дожидаясь ответа я заливаю в её беззубый рот полный стакан воды, отчего она начинает закашливаться.

Я смотрю в её темные, полные страха, глаза и чувствую прилив энергии и бодрости.

- Внучок… – жалобно произносит она – внучок…

Я закрываю ладонью её рот и не даю ей продолжить. Обильный поток слёз течет с её глаз, отчего моя ладонь становится такой же влажной, как и тогда, когда я выносил ведро с её испражнениями. Это воспоминание приводит меня в бешенство, и я ударяю своей ладонью по её щеке, на которой остаётся розовый отпечаток моей ладони. Потом бью ещё раз и ещё – на моем лице появляется улыбка, и я начинаю смеяться. Так продолжается какое – то время, пока мои ладони не начинают болеть и тогда я останавливаюсь.

- Ладно пора заканчивать – говорю я, и потирая ладони беру в руки подушку.

Она сопротивляется: крутит головой и пытается отнять у меня подушку и даже несколько раз царапает мою руку. Меня это злит, и я бью кулаком в её маленький острый нос, который тут же немного сдвигается на бок. Старуха хватается за свой кривой нос, из которого ручьем льётся алая кровь, заливая её морщинистые руки и вонючее одеяло. Я накрываю ее голову подушкой и начинаю давить. Я слышу её стоны и попытки позвать на помощь, она пытается отобрать подушку, но её попытки тщетны - я намерен завершить эту игру и потому напираю сильнее. Наконец она перестала шевелиться, и тогда я откидываю, испачканную в крови подушку в сторону. Её лицо наполнилось кровью, а в глазах застыл ужас медленной смерти.

Я хватаю её за толстые ноги и тащу по полу: прохожу дверной проем, но голова старухи цепляется за угол двери, полный злости я дёргаю её за ноги и на её щеке появляется продолговатый порез из которого широкой струёй бежит кровь, но тело наконец пролезает и я дальше тащу его по коридору, оставляя за собой широкую, кровавую дорожку тёмно-красного цвета. Дотащив этот морщинистый мешок жира до туалета, и кинув его лицом в грязь, я иду за бензином. Зелёная канистра с бензином уже стоит около туалета, когда я беру мёртвое тело старухи и пытаюсь засунуть его ногами вперёд в дыру туалета, но ничего не выходит и тогда я решаю начать с головы. Схватив её за шею, я опускаю седую голову внутрь ямы, затем я обхватываю её расплывшееся от жира тело, руками и задираю к верху, из – за чего, оголяется ее толстая, волосатая задница, на которую натянуты розовые в цветочек, немного испачканные в дерьме, трусы, отчего меня начинает тошнить и я извергаю поток рвотной массы, который накрывает весь туалет и тело старухи.

— Старая дрянь! – кричу я, и вытираю свои розовые губы от остатков рвоты, затем я встаю ногами на задницу старухи и начинаю резкими ударами ног постепенно проталкивать её вниз. Спустя десять минут - тело вошло почти полностью, только жирная задница всё еще торчала снаружи. Я вспоминаю о лопате. Схватив лопату и засунув черенок в потрескавшуюся, между ягодицами её огромной задницы волосатую щель я начинаю пытаться пропихнуть её оставшуюся часть тела – рывок! еще раз! Ещё! Да получилось! Всё ее тело оказалось внутри ямы. Я оставляю окровавленный черенок лопаты в её кровоточащей заднице.

«Славный анальчик, не правда ли, бабуля?» - с ухмылкой на лице думаю я и закрываю дверцу туалета.

Я беру канистру с бензином и заливаю ей весь туалет, который благодаря одной искре от зажигалки, тут же превращается в огромный двухметровый, бурно пылающий костёр. Я стою совсем близко к костру и чувствую, как огненные языки пламени обжигают моё счастливое лицо.

https://author.today/work/397203

мой ВК: https://vk.com/artem1ko