На следующий день я зашёл к Тимуру ближе к вечеру. Я не знал, будет он дома или нет. И если его не будет, то я пойду на стрелу один — в этом тоже будет некое стратегическое преимущество: если они укатают меня толпой, это будет не по понятиям. Никто не хочет, чтобы их считали отморозками, ведь отморозки — вне закона.
Тимур был дома, мы вышли на улицу и сели покурить на лавку возле подъезда.
— Тимур, — начал я разговор, — мне нужна твоя помощь.
Тимур молча посмотрел на меня вопросительно.
— Нужно одну тёлку пожиже развести, поможешь? — сказал я серьёзным тоном и, видя, как на его лице начинает расплываться улыбка, расхохотался.
— Ладно, я шучу. Я смотрю, у тебя настроение поднялось? — я посмотрел ему в глаза и добавил уже серьёзно: — Сходишь со мной на стрелу?
Я вкратце рассказал ему завязку. Он расхохотался:
— Чё, в натуре? Да это детский сад.
— Да я понимаю, но мне это нужно. Ты пойми.
— Мне нужно, чтобы эти г...ы перестали з...ь Настю.
— А ты что, влюбился что ли? — хитро улыбаясь, спросил он.
— Ну, типа того, — ответил я.
— Ну тогда твоё дело — «вилы вологодские», — сказал он, улыбаясь и двумя пальцами показывая в области шеи. — Ладно, сейчас пойду переоденусь.
Мы подходили к месту встречи ровно в семь часов. На спинке скамейки сидели эти двое и ещё двое, которых я встречал на улице, но лично не знал. Ещё двое стояли возле скамейки. Все эти типы были из одной компании — я встречал их всех где-то на улице в разных ситуациях, но никогда не взаимодействовал.
Поодаль на скамейках сидели мелкими группами малолетки. Их они подтянули, чтобы были на случай замеса. «Пипец подготовились», — подумал я. Мы с Тимуром выглядели как два клоуна. Но в этом, может быть, и был наш шанс.
На улице начинало смеркаться, было слякотно и сыро. Шёл мелкий снег и под ногами была мокрая жижа. Меня потряхивало то ли от холода, то ли от страха. Мне хотелось действий, и я подумал, что если зайдёт далеко, то я запрыгну на этого длинного, с кем я говорил, и буду бить его по лицу, сколько смогу продержаться.
— Короче, эту девушку больше не тревожить, — начал я с ходу, как только мы подошли. — Она моя подруга, и я за неё отвечаю. Если какие-то есть предъявы, то все ко мне.
Видимо, этот мой тон привел их в замешательство. Сделав небольшую паузу, я добавил:
— Если вопросов больше нет, то разговор закончен. Пойдём, Тимур.
И когда я развернулся, чтобы идти, длинный вскочил со скамьи и закричал:
— Уруру, куда? Ты вообще соображаешь, о чем базаришь?
Вокруг от остальных послышались голоса:
Я развернулся к длинному и, глядя на него, спокойно, но со злостью спросил:
— Какие вопросы по существу? — мне не хотелось говорить, я чувствовал, как во мне всё закипело, я готов был вломить со всей силы по его наглому тупому лицу.
— Ты чё так борзо базаришь, алё? — длинный напирал, говоря грудным басом. Вокруг послышались возгласы:
Я знал, что если переключиться на кого-то из выкрикивающих, то начнётся базар, а потом потасовка, поэтому я держался выбранной тактики и говорил только с одним:
— Ты тут старший что ли? — я сделал шаг к нему и подошёл почти вплотную.
— Тут нет старших, — прикрикнул он на меня, глядя по-прежнему с вызовом.
— Тогда слушай сюда. Повторяю ещё раз: если кто-то её обидит, или она пожалуется мне, я разобью башку любому.
Длинный замялся, не зная, что сказать. Может он наконец считал моё состояние — я был на грани. Тут вмешался Тимур:
— Ой-ей, спокойно, пацаны. Все решили — никто никому ничего не должен. Пацан за девушку свою рубится — его право, — длинный сделал шаг назад и я тоже, Тимур встал между нами и поднял руки.
— Да чё он ведет себя так борзо? — длинный обратился на этот раз к Тимуру. Вокруг послышались голоса:
— Поломаем нахер… — и в таком же духе.
— Ну погорячился пацан немного из-за подруги, — продолжал Тимур. Я стоял молча, накал ситуации начал спадать. — Что за детский сад? Мы же не малолетки. Пускай пацан сам решает, с кем общаться и встречаться. Ну что — мир?
Тимур посмотрел мельком на меня и потом на длинного. Тот примирительно, усаживаясь на спинку скамейки, сказал:
— Попроще себя пусть ведёт. Мы не любим тех, кто бычит.
Я стоял и молчал. Тимур начал жать им руки:
— Всё, парни, мир. Конфликт исчерпан. Как говорится, земля имеет форму чемодана — на пересылках встретимся.
Он подошёл ко мне, кивнул головой — мол, пойдём — и мы начали уходить. Я слышал за спиной голоса:
— В следующий раз уработаем нахрен…
Мы спокойно шли по тротуару. Я стал доставать сигарету из пачки — руки у меня тряслись. Меня колотило.
— Пойдём что-нибудь выпьем, — обратился я к Тимуру. — Я думаю, что я ещё пересекусь с этими уродами.
На следующий день днём зашёл Жека. Не проходя в квартиру, он с порога сказал:
— В магазин, — ответил Жека, и я пошел собираться.
Мы зашли в магазин. Жека взял несколько пачек сигарет, пару баклажек пива и сказал:
— Артём, чё там пожрать, сам выбирай…
Я взял пачку с вермишелью, пару консервов и хлеба. Мы пошли ко мне. Сев за стол, он мне сразу объявил:
— Нужно один склад отработать. Там охраны и сигналки нет. Тачка будет. Деньги на следующий день. С тобой пойдут Дайман и Олег.
— Это тот Дайман, который сатанист что ли? — спросил я с удивлением.
— Да, — коротко ответил Жека.
— Ты же про него сам рассказывал, что он полный аут.
— Да я его встретил на улице, он спросил, есть ли работа, типа денег нет и прочее, ну я и пообещал, — начал оправдываться Жека.
Дайман был общим знакомым Жеки и Макса. Он был сатанистом. То есть не только слушал такую музыку, но и реально поклонялся сатане. Мне рассказывали, как он поехал в другой конец города в церковную лавку, купил там большой крест в метр высотой и, когда ехал в автобусе обратно, все бабули крестились и охали: «ох, какой мальчик, молодец», а он приехал домой и повесил перевёрнутый крест над кроватью.
— Слушай, Жека, — начал я, — а он что, реально поклоняется сатане?
— Да, мы когда у него зависали по несколько дней, он запирался в комнате, врубал металл на всю и прыгал там голый перед крестом.
— Фу, блин — мерзость какая…
— Да, — продолжал возмущенный Жека. — У нас когда жратва закончилась, он запирался и жрал консервы в одно рыло, как крыса. Мы у него под кроватью потом пустые банки нашли. Но зато мы его подругу трахали, — заключил Жека с довольной улыбкой.
— А что, она была не против? — спросил я, удивившись.
— Да она нимфоманка — он только отвернется, она набрасывалась на его друзей. Она ему говорит: «Дима, сходи в магазин, я персиков хочу». И как только он за порог, давай трахаться с кем-нибудь из нас. Хорошая девочка была, симпатичная, — закончил рассказ Жека.
— Ну а Олег кто такой? — продолжил спрашивать я.
— Олег что ль? Нормальный парень — я его давно знаю. Но ты с ним осторожнее: он как напьется, у него крыша едет — драться начинает.
— Хорошо, ну а ты сам пойдешь с нами? — спросил я.
— Нет, я пас, — ответил Жека и удивил меня этим ответом. — Завтра вечером встретитесь с моим знакомым, это тот, которому мы микросхемы относили тогда. Он будет на тачке, отвезёт вас на место и будет ждать. Вы откроете склад, погрузите всё в тачку и он уедет. Завтра деньги я принесу.
— Жека, я по сути никого из них не знаю, — я попытался объяснить ему свою позицию. — Давай ты тоже придёшь и познакомишь нас?
— Да у меня и так дел полно, — выкрикнул Жека, расстроенный чем-то, и потом уже спокойно добавил: — Всё нормально будет, я про тебя сказал — все в курсе.
Криминальная драма Псы Улиц. Автор Андрей Бодхи.
События, описанные в романе, возможно, кого-то шокируют, но всё описано максимально правдиво. С тех пор прошло более двадцати лет, однако всё до сих пор живо в моей памяти. В этой истории нет позёрства или хвастовства. В ней больше боли, чем кажется. Нам было по двадцать лет, и мы хотели жить на полную катушку, но делали это как могли.
«Убивать себя», чтобы чувствовать себя живым, — вот, пожалуй, единственная точная формулировка того поколения, выросшего на криминальных улицах.
На первый взгляд читателю может показаться, что книга оправдывает культуру распада, маргинальную среду и блатную романтику, но мне хотелось показать эту историю глазами главного героя, у которого на глазах люди занимаются саморазрушением и теряют свою личность, а иногда и жизнь.
Книга специально написана нарочито упрощённым языком, чтобы показать мир глазами главного героя, в котором он видит отражение самого себя и пытается прожить каждый день как последний, беря от него всё.
Эту книгу я писал прежде всего для себя, и она не про меня — она про тех людей, которые навсегда останутся в моей памяти вечно молодыми.
