- Романы про счастливых людей никто не читает. Люди хотят видеть в книге себя. Или себя, но хуже.

- Или себя, но лучше! - с энтузиазмом добавил я.

- Только не слишком лучше, - остудил мой пыл призрак. - А то мы опять получим счастливого человека. Где ты видел счастливых людей?

- Ну-у-у... - задумался я. - Я видел людей довольных.

- Я тоже доволен, когда напьюсь.

- Правда?

- Ну, не то чтобы прям. Ладно, сгоняй за водкой.

Был холодный апрельский день, тринадцать часов. Уинстон Смит, спасаясь от ветра, быстро проскользнул в подъезд дома «Победа», за ним ворвалась пыль.

В подъезде пахло капустой и старьём. На стене висел большой плакат с лицом мужчины лет 45 с усами. Уинстон пошёл к лестнице – лифт почти не работал. Экономили электричество к Неделе Ненависти.

Поднимаясь на седьмой этаж, с больной ногой, Уинстон видел на каждой площадке один и тот же портрет. Подпись гласила: «СТАРШИЙ БРАТ СМОТРИТ НА ТЕБЯ».

В квартире из стены (из телекрана) доносился голос, говорящий о выплавке чугуна. Уинстон убавил звук, но выключить телекран было нельзя. Он подошёл к окну.

За окном ветер гнал пыль и бумагу. Всё казалось серым, кроме плакатов с усатым лицом. Снова: СТАРШИЙ БРАТ СМОТРИТ НА ТЕБЯ.

Внизу болтался плакат со словом АНГСОЦ. Вертолёт – полицейский патруль – заглядывал в окна. Но важнее была полиция мыслей.

Телекран работал на приём и передачу. Он слышал каждое слово и видел каждое движение. Никто не знал, следят ли за тобой сейчас, но могли следить всегда. Приходилось жить с мыслью, что за тобой постоянно наблюдают.

Уинстон повернулся к телекрану спиной, зная, что и спина может выдать его. Вдали виднелось белое здание министерства правды, где он работал. Лондон, главный город Взлётной полосы I, казался обветшалым и разрушенным. Уинстон попытался вспомнить своё детство, но в памяти остались лишь отрывочные картины.

Министерство правды (Миниправ) было огромным зданием из бетона. На фасаде были написаны партийные лозунги:

ВОЙНА — ЭТО МИР

СВОБОДА — ЭТО РАБСТВО

НЕЗНАНИЕ — СИЛА

В городе было ещё три подобных здания: министерство мира, министерство любви и министерство изобилия (минимир, минилюб и минизо).

Министерство любви внушало настоящий ужас. Без окон, попасть в него можно было, пройдя через лабиринты заграждений.

Уинстон пошёл на кухню. Он взял бутылку Джина Победы, выпил его, как лекарство. Напиток обжёг горло, но вскоре мир стал казаться лучше. Он достал сигарету Победа, и из ящика стола – ручку, чернила и книгу для записей.

Телекран был расположен необычно, и в нише рядом с ним можно было спрятаться от наблюдения. Это и книга в мраморном переплёте натолкнули его на мысль начать вести дневник. Книга была старинной и красивой. Уинстон купил её в лавке старьевщика за два доллара пятьдесят.

Начать вести дневник не противозаконно, но если его найдут, Уинстона ждёт смерть или каторга. Он обмакнул перо и написал:

4 апреля 1984 года

Чувство беспомощности охватило его. Он не знал, правда ли сейчас 1984 год. И для кого он пишет этот дневник? Как общаться с будущим, которое либо похоже на настоящее, либо совсем другое?

Уинстон уставился в бумагу. Резкая музыка ударила из телекрана. Ему казалось, что он забыл, что хотел сказать. Язва на ноге невыносимо зудела.

Вдруг он начал писать, почти не осознавая, что получается.

4 апреля 1984 года. Вчера в кино. Военные фильмы. Один про то, как в Средиземном море разбомбили судно с беженцами. Зрители смеялись над тем, как толстяк пытается уплыть, пока его не расстрелял вертолёт. Потом вертолёт сбросил бомбу на лодку с детьми. Зрители аплодировали, кроме одной женщины, которую вывела полиция…

Уинстон перестал писать – свело руку. Он не понимал, зачем написал это. Но он понял, что именно утренний случай в министерстве подтолкнул его к ведению дневника.

В министерстве, перед двухминуткой ненависти, он увидел двух знакомых: девушку из отдела литературы, которую он невзлюбил за её фанатизм, и О’Брайена, члена внутренней партии.

О’Брайен был крупным мужчиной с насмешливым лицом. Уинстона тянуло к нему, подозревая его в политической неблагонадёжности. О’Брайен сел рядом с Уинстоном.

Из телекрана раздался вой – началась двухминутка ненависти к Эммануэлю Голдстейну, врагу народа. Его показывали на экране, и люди шипели и кричали. Голдстейн обличал Старшего Брата и партию. За ним маршировали колонны евразийских солдат.

Уинстон с трудом дышал. Ненависть перешла в исступление. Люди кричали, бросали предметы в экран. Страх и гнев возникали рефлекторно. Уинстон осознал, что ненавидит не Голдстейна, а Старшего Брата. Он был заодно с диссидентами.

Иногда можно было направить свою ненависть на конкретный объект. Уинстон представил, как избивает темноволосую девушку, связывает её и мучает. За ненавистью крылась похоть и невозможность обладать ею.

Двухминутка кончилась. Лицо Старшего Брата появилось на экране, а затем – лозунги партии. Женщина рядом прошептала: «Спаситель мой!» и стала молиться.

Все скандировали: «ЭС-БЭ!». Уинстон знал, что не может выдать себя. В этот момент его взгляд встретился с взглядом О’Брайена. Он понял, что тот думает о том же. «Я с вами», – будто говорил О’Брайен. Лицо О'Брайена вновь стало непроницаемым.

Уинстон не знал, показалось ли ему всё это. Но этот мимолётный взгляд поддерживал надежду, что есть ещё враги партии.

Он вернулся в кабину, не глядя на О’Брайена. Даже короткий контакт был опасен. Но даже это было запоминающимся событием для одинокого человека.

Уинстон очнулся и рыгнул.

Глаза его снова сфокусировались на странице. Рука продолжала писать:

ДОЛОЙ СТАРШЕГО БРАТА

ДОЛОЙ СТАРШЕГО БРАТА

ДОЛОЙ СТАРШЕГО БРАТА

Панический страх охватил его. Он знал, что разницы нет – писать это или нет. Полиция мыслей всё равно доберётся до него. Он совершил мыслепреступление. Рано или поздно его арестуют ночью и распылят.

Он стал писать в истерике:

меня расстреляют мне все равно пускай выстрелят в затылок

мне все равно долой старшего брата всегда стреляют в затылок

мне все равно долой старшего брата.

Стыдясь, он отложил ручку.

Постучали в дверь.

Уже! Он затаился, надеясь, что они уйдут. Но стук повторился. Сердце колотилось, но лицо, вероятно, осталось спокойным. Он встал и пошёл к двери.

(Из разговоров - "А зачем вообще читать?")
Как бы объяснить попроще. Художественная книга, как и любой сайт кстати, является местом пребывания. Всё, кроме учебников - их учат, делают. Учебник не читают в полном смысле этого слова - читают в нем теорию, и то не всю. Книга, это такая штука, в которую ходят. Внутрь. За эмоциями, за погружениями в другой мир, за со-переживание герою или событию, за атмосферу. Каждая прочитанная тобой книга, делает окружающий мир чуть понятнее и ярче. Связывает цепочки слов и образов в твоей голове, выстаивая твою картину мира. А если ты не читаешь - все вокруг серо и непонятно. Начиная от азбуки с картинками и комиксов в детстве, проходя через школьного Робинзона Крузо, через Кортик, через скажем Гаррисона и Бредбери, и Стругацких в подростковом возрасте. Находя для себя новые объяснения и смыслы, новые аналогии и микро шутки.
Вся красота и вкус мира, скрывается в книге, и в персональном опыте.
И те, кто добровольно отказываются читать - по сути обрекают себя на ментальную скудность, на инвалидность видения.

Когда-то это был город. Как твой или мой.

Теперь — просто звуки ветра между домами, в которых больше никто не живёт.

Сука… как же грустно.

На улицах лежит снег, но под ним не тела — под ним прошлое. Пальцы времени не успели стереть следы: детские рисунки на стенах, кружку на подоконнике, лампочку, которая больше не горит. Она больше никогда не загорится.

Николай возвращается сюда каждую зиму. Не потому, что хочет, — просто не знает, куда ещё идти. Когда-то он уехал отсюда «навсегда», но «навсегда» оказалось слишком коротким словом. В рюкзаке — несколько консервов, старый термос и фотография: женщина с ужасно усталыми глазами и ребёнок, который улыбается.

Он всегда ставит фото на подоконник того самого дома, где когда-то был свет, где пахло хлебом и кошкой. Там остался диван, на котором умерла его жена. Тогда он не смог даже заплакать — просто сел рядом и сидел.

Иногда он говорит с ней. Тихо, чтобы не разбудить мёртвое.

А мертвы мы все.

— Знаешь, я больше не вижу снов, — шепчет он. — Совсем. Будто они все кончились. Как и ты.

Ветер отвечает за неё. Он свистит в пустых бутылках, дрожит в треснувших окнах.

Николай слушает этот ответ. И кивает.

Ночью ему кажется, что кто-то идёт по снегу. Шаги мягкие, осторожные — будто ребёнок возвращается домой. Но когда он выходит на улицу — никого. Только белое поле и бесконечность.

Он всё равно зовёт:

— Лиза…

Снег молчит.

— Блять… да как это всё прошло? Почему?

Когда рассвет пробивается сквозь серый туман, он достаёт фотографию и долго смотрит. Бумага выцвела, лица размылись. Но он всё равно видит их — потому что других лиц у него больше нет.

Он пробует включить радио. Шипение. Тишина. Потом вдруг — голос. Женский, далёкий, будто из другой жизни:

— Если кто-то жив…

И всё. Снова тишина. Он пытается поймать волну, но радиостанции мертвы.

Как и мы все.

Он выходит из дома и идёт по улице, где каждое окно — глаз мертвеца. Под ногами трещит лёд. На углу валяется плюшевый мишка — голова оторвана. Николай поднимает игрушку и несёт с собой.

Снег тихо падает на его лицо. Сначала на лоб, потом на ресницы.

Мир засыпает вместе с ним.

Через несколько часов метель стирает все следы.

Как будто никто никогда и не жил.

Как будто всё, что было, — просто сон.

А под этим снегом, среди тишины и белизны, где-то ещё лежит фотография.

На ней двое улыбаются — не зная, что однажды их улыбки станут единственным, что останется от человечества, когда мы исчезнем.

Истории из нижнего Интернета : https://author.today/work/530680