«Мы готовы развернуть силы — объединенные сухопутные силы с инженерными и противовоздушными средствами, учебную группу, а также военно-морские силы, как только будут созданы условия для их развертывания» - президент Литвы Гитанас Науседа.
В Лаздияйском районе двадцать человек вышли из-под земли и заставили литовский пограничный наряд отойти. Двадцать шестого июля пограничники обнаружили 11-метровый подкоп со стороны Белоруссии, устроили засаду и взяли четверых нарушителей, но из туннеля на подмогу полезли ещё около двадцати человек. Наряд оказался в меньшинстве и отступил, а вся компания спокойно вернулась на белорусскую сторону. Восточный фланг Альянса в ту ночь держался ровно до того момента, пока по ту сторону не набралось людей побольше.
Публике в те же дни показывали совсем другую картину. Двадцать восьмого июля литовская погранслужба бодро отчиталась, что у села Пиешки туннель нашли по вибрациям земли: диаметр около метра, глубина полтора, в сторону Литвы заходит на пять метров, выхода наружу нет, никто не прошёл. Даже поляков со спецоборудованием позвали бурить асфальт. Про заставу в Лаздияйском районе, где двумя днями раньше наряд пятился перед толпой из-под земли, в этом победном отчёте не нашлось ни строчки.
Молчали три недели. Семнадцатого августа начальник службы охраны госграницы генерал Рустамас Любаевас лично подал рапорт об отставке министру внутренних дел Мартинасу Кателинасу. До семнадцатого августа отступление наряда должности начальника никак не мешало. Девятнадцатого августа правительство рапорт удовлетворило.
При этом у соседей вскрылась ровно та же механика. Одиннадцатого августа латвийские пограничники впервые нашли туннель на границе с Белоруссией, в десяти метрах от пограничного забора. Нашли уже после того, как поймали внутри страны группу из пятнадцати нелегалов. Министр внутренних дел Янис Домбрава сказал прямым текстом: ход обнаружили, когда пытались понять, как эти люди вообще попали в Латвию. Премьер Андрис Кулбергс тут же объявил операцию под названием «Оборотень», и название у неё вышло куда внушительнее содержания.
А на поверхности в это самое время рисуют совсем другие рубежи. Двенадцатого августа Вильнюс расписал план: рвы шириной 20 метров вдоль границы с Белоруссией и Калининградской областью, до полутора сотен метров в «оперативных районах», полсотни парков инженерной контрмобильности к концу 2028 года. Экс-министр обороны Лауринас Касчюнас называл на эти средства контрмобильности шестьсот миллионов евро. Двадцать человек с лопатами прошли под этой линией обороны за одну июльскую ночь, и никакие рвы им для этого не понадобились.
Литва третий год объясняет европейцам, что держит восточный рубеж от гибридной угрозы. Судя по ночи в Лаздияйском районе, самым отработанным элементом этой обороны оказалась своевременная отставка.
Фрида Вульфовна Рейзман. / Георгий Зотов / АиФ
Еврейское гетто существовало в Минске с 20 июля 1941 года до 21 октября 1943 года. За это время, нацистами и их пособниками там было убито 105 тыс. человек. Выжить смогли лишь 2 % заключённых. Мне удалось взять интервью у Фриды Вульфовны Рейзман, ставшей узницей гетто в возрасте шести лет. Её жизнь превратили в кошмар.
Читайте на АиФ https://may9.aif.ru/?from_alert=1
Георгий Зотов, aif.ru: — Что вам запомнилось из начала войны?
Фрида Рейзман: — Дорога до Минска под бомбёжками. Мы жили в Белостоке. Отец был членом ВКП (б) с 1932 года, и его послали на местную обувную фабрику как знающего сапожника. 20 июня 1941 года папа уехал в отпуск, в санаторий в Литву. И тут нападают немцы. Мы две недели шли из Белостока в Минск: добрались, а он давно оккупирован. Отец прятался в лесу, мама нашла его и привела в гетто. Хорошо помню первый погром, как эсэсовцы охотились на евреев. Мои братья схоронились на первом этаже, за досками. Тогда немцы были ещё неискушённые, не знали, где следует искать. Нас с мамой погнали к хлебозаводу. Там уже стояла толпа, людей вытаскивали из домов. Кто-то матери сказал — у кого есть рабочий аусвайс, тех не убивают. Отец показал документы, и нас отвели во двор хлебозавода. Ноябрь 1941 года, дождь со снегом идёт. А люди стоят на коленях в лужах, и их избивают плётками. Когда стало темнеть, мою семью отпустили домой.
Фрида Рейзман. Фото: АиФ/ Георгий Зотов
— Но на этом всё не закончилось?
— Конечно. Уже зимой к нам нагрянуло гестапо — им донесли на отца, что он в подполье. Маму отхлестали по щекам, она закричала — «Ничего не говорите!». Я была в чулочках, без валенок. Сообразила, что надо бежать, встала за дверью. И вижу, часовой. Он повернулся спиной, и я побежала в сарай. К вечеру вытащили меня, я была без сознания, руки-ноги обморожены. Мама думала, палец один отвалится, чёрный был. Очнувшись, я поняла, что лежу под кроватью, за ящиками. Испугалась. Оказывается, это была кукольная фабрика, там сейчас кинотеатр «Беларусь»: подпольщики меня спрятали. У окна на столе лежала мёртвая женщина, и крысы всё лицо ей изгрызли. Я была в ужасе.
Кадр видео
— Как спаслась ваша мама?
— Повезло, что в сорок первом немцы были ещё беспечные. Заорали — где твой муж? На работе. Забрали её в автомобиль. Она показала на один дом — вот, мол, там живёт парень, что с мужем работает. Эти придурки пошли за ним, оставив маму в машине, и она убежала к подруге. Вскоре к ней подошёл человек, сказал — я от твоего мужа, отведу тебя к нему. Мама взяла меня с собой — я теперь знаю, где была явка: рядом с нынешним Домом моделей, во дворе. Он завёл нас в руины, свистнул, из окна спустили лестницу, и мы забрались в дом. Отец сказал — завтра я со старшим сыном ухожу к партизанам. И больше года мы о них ничего не знали. Мой другой брат, оставшийся с нами в гетто, после погиб. Он ушёл в колонне на работу, и вечером не вернулся: его в чём-то обвинили, расстреляли.
— Вы научились скрываться во время погромов?
— Да, дети стали настолько умными...Я понимала, что итог облавы один — либо тебя убьют на месте, либо отправят в концлагерь. Мама и я знали все «малины» в ближайших домах, где можно укрыться. Заходишь в комнату, стоит шкаф, а внизу яма. Прыгаешь туда, закрываешь сверху крышкой, сидишь, еле дышишь. Вторая «малина» была через дорогу. Однажды четыре дня подряд шёл погром — СС и полицаи искали детей, стариков, что не могут работать. Не было ни еды, ни воды. Маленькая девочка среди нас заплакала. И её задушили на глазах у матери: всего спряталось 60 человек, и никто не хотел умирать.
— Это ужасно.
— Что поделаешь, люди обезумели. Рванулись и ко мне, но мама заявила — не троньте её, Фрида не заплачет! Она приносит счастье, вы останетесь в живых. Я лежала в убежище четыре дня, и ни звука не проронила. Мы были умнее, осторожнее стариков. Гетто маленькое — 120 тыс. человек всего, деревянные дома. Знаете, мне и сейчас там ходить так страшно — я передать не могу. Все деревья вырубили, всю мебель пустили в печи. Морозы стояли жестокие, а у нас и зимней одежды нет: бежали из Белостока летом. По утрам у домов складывали тела умерших от переохлаждения. 20 марта 1942 года гауляйтер Кубе посетил гетто, чтобы показать свою доброту на камеру. Согнали детей, он улыбался, раздавал им булочки и конфеты. А едва уехал, малышей подвели к яме и расстреляли. Я не могу это забыть. И люди должны помнить! Ведь каждого может такая судьба постичь!
Кадр видео
— Чем вы питались?
— Тем, кто не работал, и крошки еды не полагалось. Дети пролезали под проволоку, ходили к белорусам и русским, просили еду. Их кормили, укрывали: те, кто так поступал — герои. Наказание же всегда одно — спрятал еврея, тебя убьют вместе со всей семьёй. Я не была похожа на еврейку — беленькая, голубые глаза. Кусочек хлеба мне подавали, картошину. Воды в гетто не было, колонки не работали. Ничего там не было, кроме смерти. Мыться нечем, коростой покрывались, чесотка, вши, ведь жили по нескольку семей в комнате — по очереди на диванах спали, на полу, на столах. Я чувствовала вечный страх, привычка образовалась при ходьбе оглядываться вкруговую. Мы полицаев больше боялись, чем немцев. Немца можно обмануть, а местные знают, куда ты побежишь. Им любого из нас было жизни лишить — как воды выпить. На моих глазах убивали людей. Я помню — лежит человек, в голове маленькая ранка, я удивляюсь: как, от такой маленькой дырочки он и умер? Врезалось в память — немец берёт ребёнка за ножку, и об угол дома его головкой. Или как после расстрела евреев на Обувной мы с мамой видели: по улице кровь течёт ручьём, столько людей убили. Сейчас молодёжь и не поверит, что такое было. А было же.
— Когда вам удалось выбраться из гетто?
— В 1943 году. Папа наш организовал партизанский отряд имени Кутузова, и мой старший брат стал у них подрывником — 17 немецких эшелонов под откос пустил! Отец прислал за мной связного в гетто — белорусского крестьянина, который тайно переправил в лес уже человек десять. Мы с мамой наблюдали на Танковой улице, следили, как часто ходят у колючей проволоки немцы и полицаи: дети могли под этой проволокой пролезать. И мама говорит — вон подвода со связным, к ней беги. Меня оставили у крестьян в деревне Полесье, там каждый двор прятал одну еврейскую семью — я пасла козу и была абсолютно счастлива. А после переправили и маму, и нас забрали в отряд. Как хорошо стало — ты не думаешь о погромах, смерти, глотке воды. В Минск я вернулась уже в 1944-м вместе с Красной Армией — один солдат меня на руках через речку перенёс. Мы приход красноармейцев все эти три года оккупации ждали, словно появление Бога на Земле.
Кадр видео
— Что вы скажете о вашем нынешнем отношении к немцам?
— Их поведение было нечеловеческое. Да и не только немцев. Вот, говорят — просвещённая Европа. А кто нас расстреливал? Литовцы, латыши, украинцы и немцы. Я литовской послихе у мемориала жертвам Холокоста в Яме сказала — тут стоял детский дом. Юденрат, еврейский совет, собрал внутри сирот укрыть от дождя и снега, но кушать им было нечего... даже не обогревали здание. И литовские полицейские, именно литовские, по приказу немцев ножами зарезали их всех. А детям-то от силы полтора-два годика, они полумёртвые, умерли бы вскоре и так. И я говорю послихе — ваши в детдоме всех вырезали. А она мне отвечает спокойно — да, я знаю. До сих пор себя корю, что в рожу ей не плюнула. Удивительно, но для еврея немец был лучше литовца или украинца. Но это не значит, что я их люблю. Ездила я в Германию и спросила — можно ли мне сделать встречу с бывшими солдатами вермахта? Там обрадовались — вы хотите с ними помириться? Нет, говорю, хочу им в горло вцепиться, и меня уже не оторвут. Хоть одного, но я бы задавила.
— Они согласились встретиться?
— (смеётся) Нет почему-то.
Фото: Global Look Press/CHROMORANGE/Bilderbox
Мэрия Вильнюса приняла решение отказать жителям в предоставлении административных услуг на русском языке. По мнению лидера парламентской партии «Заря над Неманом» Ремигиюса Жемайтайтиса, этот шаг является дискриминационным по отношению к украинцам, которые сейчас живут в Литве. Об этом политик заявил в эфире радиостанции «Жиню радияс».
Жемайтайтис пояснил, что такое решение властей напрямую ущемляет права украинских беженцев. Он подчеркнул, что большинство из них не смогут договориться с чиновниками на другом общепонятном языке, а значит, им фактически отказывают в помощи.
Лидер партии также высказал опасение, что подобные действия могут привести к тому, что беженцам придется покинуть Литву. Он добавил, что если через год или два украинцам начнут собирать чемоданы, то первым, кто это инициирует, станет мэр Вильнюса Валдас Бенкунскас. По словам Жемайтайтиса, текущая политика не способствует интеграции, а наоборот, отталкивает людей.
Фото: IMAGO/BOGDAN HRYWNIAK/imago-images.de/Global Look Press
Министр обороны Литвы Робертас Каунас объявил о строительстве новых «сооружений контрмобильности» вдоль границы с Калининградской областью РФ и Белоруссией. При этом аналогичные планы озвучивались ещё ранее – к 1 апреля 2025 года предполагалось сдать все объекты. Однако проект вновь оказался в повестке, и теперь речь идёт о создании канав шириной до 20 метров, а на особо «танкоопасных» участках – до 150 метров.
Руководитель Центра белорусских и прибалтийских исследований Института Европы РАН Николай Межевич высказался об этом проекте:
«Ключевое слово в ответе на вопрос о литовских противотанковых рвах – это слово «коррупция». Воровать деньги при строительстве фортификаций всегда легче, чем при строительстве детских садов – это аксиома. А если посмотреть на масштабы задуманного в Литве, становится ясно, что кто-то нацелился на жирный куш».
На данный момент литовский бюджет выделил на оборонный пояс 50 миллионов евро. Эксперт отмечает, что этих средств явно недостаточно для реализации такого масштабного проекта:
«Пятидесяти миллионов хватит на информационную кампанию, чтобы все уши прожужжать европейским политикам, ожидающим пресловутого нападения России на Евросоюз, что вот – есть проект отделиться от России рвами. А потом вдруг выяснится, что на сами рвы денег не хватило. Откуда их взять? А из бюджета Евросоюза – там никогда не жалеют средств на защиту от России».
Кроме того, в Прибалтике и Финляндии активно обсуждается идея заново затопить осушенные ещё во времена Российской империи болота, чтобы создать естественные водные преграды. Однако, по мнению Межевича, этот замысел также уязвим:
«Тут против прибалтийских и финских параноиков взбунтовалась сама природа. Дело в том, что климат в балтийском регионе становится суше, для воссоздания непроходимых трясин просто не найдётся достаточного количества воды. Не говоря уже о том, что не было ещё в истории такого прецедента – чтобы люди сначала осушили болото, а потом сами же решили загубить отвоеванные у топи пахотные земли. Зато получится другое: карманы литовских чиновников наполнятся деньгами европейских налогоплательщиков».
Вопрос о реальной необходимости таких затрат в эпоху дронов и ракет остаётся открытым.
