Если вы будете неосторожно прыгать на диване, то вы можете провалиться в подушечное измерение. Оно состоит лишь из миллиона квадратных километров домиков из подушек, жужжанием холодильника, и ощущением чего-то присутствия. Если вы будете слишком сильно паниковать, оно услышит вас...
прошлая часть: Адская дорога ч.2: Протокол "Чистильщик"
…Заходите, ребята, - раздался хриплый голос из глубины комнаты. - Чай уже не кипяток, но согреетесь. А разговор у нас будет долгий. И, боюсь, очень неприятный. Особенно если вы всё еще хотите дожить до следующей ночи…
Гул в ушах понемногу затихал, сменяясь тишиной старой избы. Парни раздевались молча, экономя силы. Снаряжение, ставшее за последние часы неподъемным, улетело в угол: грязные бронежилеты с глухим стуком падали на дощатый пол, выбивая пыль из старых половиц, разгрузки со звяканьем пустых магазинов оседали горой у стены. Виталий выдохнул так, будто из него разом вышибло весь воздух, а Александр, наоборот, двигался осторожно, его взгляд постоянно цеплялся за тени в углах.
Владимир бросил быстрый взгляд в окно, в сторону той самой дороги. Скорее всего «Надзор» уже разворачивает пеленгаторы, это лишь вопрос времени. Оставив оружие в сенях на лавке, команда, пропахшая гарью и порохом, прошла вглубь комнаты. Виталий едва не задел головой почерневшую балку перекрытия. Его пальцы, слишком долго сжимавшие рукоять пулемета, онемели и плохо слушались.
Дед уже ждал. Он сидел у массивного дубового стола, накрытого выцветшей клеенкой, на которой еще угадывались блеклые узоры. Старик неспешно разливал кипяток из помятого алюминиевого чайника. Тонкая струйка пара поднималась над мутными гранёными стаканами, которые жалобно позвякивали в металлических подстаканниках, когда хозяин чуть заметно вздрагивал от натуги.
В воздухе стоял аромат сушеной полыни, пучками развешанной под потолком, запах дегтярного мыла и тот самый старческий запах. Хозяин дома чуть кряхтел, усаживаясь поудобнее на табурет, покрытый лоскутным ковриком. Его сухие пальцы с въевшейся под ногти мазутной чернью уверенно обхватили стакан.
— Ну, рассаживайтесь, горе-вояки, - голос деда прозвучал тихо, с той интонацией, которой дедушки отчитывают внуков за разбитое окно. В нём не было агрессии, только бесконечная усталость человека, который многое повидал. - Рассказывайте теперь... Откуда вас таких красивых принесло? И главное - что ж вы там с моей зверюшкой сотворили, раз она так истошно визжала на всю округу?
Владимир тяжело опустился на скрипучую табуретку напротив старика. Его руки всё еще подрагивали от адреналина. Пока он подбирал слова, Виталий в углу наконец снял перчатки и начал растирать затекшие кисти, а Александр, заметив на полке за спиной деда старую керосиновую лампу и стопку технических журналов «Радио» за восемьдесят пятый год, слегка расслабился. Ловушек не было. Было только странное ощущение, что время здесь течет иначе, как будто медленнее, гуще, как кисель.
Хмыкнув, Владимир исподлобья взглянул на старика: - Дак это не мы, отец. Это те... - он неопределенно мотнул головой в сторону леса, где за километры отсюда остался БТР и искорёженный УАЗ. - «Чистильщики» твои. Мы сами едва из-под раздачи выскочили.
— Как же не вы, внучата? - с искренним недоумением переспросил дед. Он подтолкнул стакан с мутной жидкостью, пахнущей травами и отдалённо похожей на чай, к Владимиру. - Гляжу на вас, вон при параде, с оружием, все в копоти... Я уж, грешным делом, подумал, смена приехала. Сменщики мои долгожданные, из Министерства. А вы, значит, просто мимо шли?
Дед вдруг прищурился, вглядываясь в лицо Владимира и вдруг его осенило. - Ох, беда... - старик покачал головой. - Значит, чертяги из «Надзора» уже здесь. И зверюшку мою обидели. Она ведь не злая, ребята, просто... недоделанная она. Сирота из сорок пятого цеха. Вы не серчайте на неё. Старик кивнул на осциллограф, чья зеленая точка на экране бешено пульсировала в такт его словам.
— А эти в скафандрах... Они думают, что идут за технологией Сдвига. Ищут оружие. Дураки. Они пытаются прибрать к рукам костыль, на котором держится наше измерение. И если они его выбьют - небо просто сложится внутрь себя. Ну а вы чаек-то пейте, силы вам скоро понадобятся.
Пока Владимир пил чай, Александр встал и прошелся по комнате. Быт старика поражал своей парадоксальностью. У одной стены стоял старый комод с пожелтевшими фотографиями в рамках, а рядом - массивный осциллограф с характерными советскими тумблерами, который выглядел так, будто его только что принесли с секретной выставки достижений ВПК. На кровати, заправленной армейским одеялом, лежал странного вида чёрный куб.
— Ты тут один, что ли, всё это время? - спросил Виталий, разглядывая связку медных катушек на подоконнике. - Один, - ответил дед. - С восемьдесят девятого. Иногда забредают такие, как вы. Иногда - те, кто уже не совсем люди. Я их подкармливаю. Или упокаиваю, если им совсем худо.
Старик выложил на стол пожелтевшее удостоверение в кожаной обложке. С фото тридцатилетней давности смотрел молодой инженер в очках. «Инженер-физик первой категории». И дед начал свой рассказ, мол этот лес - не просто чаща. Это поле фильтрации пространственных искажений. В 1989-м здесь, в недрах НИИ «Феникс», произошел разлом. Реальность лопнула в этом месте. С тех пор институт стал заплаткой, удерживающей наше измерение от слива в абсолютное ничто. А теперь за ними идут «Надзор» и «Чистильщики» - те, кто хочет прибрать к рукам технологию «Сдвига», не понимая, что это не оружие, а костыль.
Дед посмотрел на часы, а затем резко встал: - Пора, туман сгущается. Скоро «поле» начнет вибрировать, тогда и шагу не ступите.
Они вышли в ночь. Лес за порогом изменился. Теперь это была не просто чаща, а лабиринт искривленного пространства. Дед шел впереди, опираясь на тяжелую кочергу. Он вел их через мертвые пятна – это такие островки стабильности, где осталась только серая трава и ничего больше.
Виталий замыкал группу, постоянно оборачиваясь. Ему казалось, что за деревьями мелькают странные тени - высокие, суставчатые, неестественно тонкие. Александр пытался сверять направление, но стрелка компаса бешено вращалась.
Выключенные рации на поясах парней внезапно ожили. Сначала пошел белый шум, а затем из динамиков полились клокочущие, булькающие звуки. Это была чья-то искаженная речь. Казалось, кто-то пытается кричать, находясь глубоко под водой. - Не слушайте, - бросил через плечо дед. - Это эхо из вчерашнего дня. Или из завтрашнего. Здесь время перемешано.
Дорога к НИИ представляла собой разбитую бетонку, сквозь которую прорастали какие-то кристаллические образования, напоминающие застывшие взрывы.
Вскоре из тумана проступил исполинский силуэт - НИИ «Феникс». Огромное бетонное здание в стиле советского брутализма казалось памятником погибшей цивилизации. Над главным входом гордо высился герб СССР, отлитый из чугуна, а рядом, заросшая черным вьюном, замерла статуя Ленина. У Ильича не хватало половины лица, а из пустой глазницы рос странный фосфоресцирующий гриб.
На проходной, когда они уже почти пересекли черту, из тени на Александра прыгнуло нечто. Оно не имело четкой формы и напоминало живую кучу промышленного мусора, перемешанного с костяными лапами и кусками брезента. Виталий вскинул пулемёт, но дед, внезапно бодрым и резким движением перехватил свою кочергу. Одним движением старик проткнул тварь насквозь в том месте, где у обычных существ должно быть сердце. Тварь издала звук трескающегося пластика и опала серой слизью.
— Здание во времени застряло, - бросил старик, вытирая кочергу о бетон. - Чем ближе мы к центру «Сдвига», тем больше я становлюсь тем, кем был тридцать лет назад. Но и монстров здесь больше чем в лесу, живут они тут.
Позади, далеко в лесу, послышался нарастающий гул мощных двигателей. Минимум пять БТРов проламывались сквозь заросли, не заботясь о маскировке. «Надзор» шел по следу. - В подвалы! - скомандовал дед.
Они вбежали в вестибюль. Металлическая клеть подъемника захлопнулась, тросы загудели. На втором уровне, когда кабину заклинило, в полутьме коридоров возились «искусственные формы» - куски материалов, похожие на кошмары сумасшедшего. Приближаясь к третьему уровню, они услышали жуткий скрежет когтей - что-то огромное билось в герметичную дверь. Виталий крепче сжал пулемет, чувствуя, как потеют руки. На четвертом уровне пространство стало нестабильным: фантомы инженеров в белых халатах в панике бежали по коридору, и их ноги растворялись в полу.
Наконец, подъемник замер. Решётчатая дверь распахнулась. Пятый уровень. Сектор «Тополь-2». Группа вошла в просторный зал. Здесь пахло озоном, старым железом и старой пылью. Группа оказалась перед массивным гермоблоком. Дед, чье лицо теперь выглядело едва ли на сорок лет, бросился к пульту управления. Его пальцы летали по тумблерам и кнопкам с невероятной скоростью.
— Бегите к установке «Сдвиг-3»! - крикнул он, перекрывая гул запускающихся генераторов. - Она на резервном питании, кольца еще держат поле! Если успеете пройти - окажетесь на той стороне, в стабильном секторе.
Владимир схватил старика за плечо, пытаясь затащить его внутрь гермоблока: - Пошли с нами! Ты же сам сказал, что там стабильный сектор!
Дед лишь печально, как-то очень по-доброму улыбнулся. - Кто-то должен заблокировать привод снаружи, сынок. Механика заржавела, автоматика не потянет. Если я не останусь у рычага, они вскроют дверь за минуту. А так... я им устрою горячую встречу. Идите. Мое время всё равно вышло еще в восемьдесят девятом.
Владимир на секунду замер. Он смотрел на этого человека, который тридцать лет охранял дыру в мироздании. Командир молча пожал деду руку. Ладонь старика была твердой и горячей. В порыве чувств Владимир как-то по-ребячески, крепко обнял старика, давая понять, что он выражает ему огромную, невыразимую словами благодарность за их спасенные жизни.
— Пошли! - гаркнул Владимир, заталкивая Виталия и Александра в шлюз. Рычаг в руках деда пошел вниз со скрежетом. Огромная свинцовая плита поползла вниз. Через узкое бронестекло они видели, как дед подхватил кочергу и начал методично крушить пульт.
Дверь в дальнем конце зала вылетели с петель. В помещение ворвались оперативники «Надзора» в черных штурмовых скафандрах. Они вскинули винтовки. Дед даже не обернулся. Он нанес последний удар по главному пульту, и в этот момент прогремела короткая очередь.
Старик упал, медленно оседая вдоль пульта, но его рука продолжала до последнего сжимать кочергу. Командир врагов, высокий человек с холодным лицом, брезгливо подошел к телу. Он вытащил из кармана трупа то самое удостоверение. Вчитавшись в фамилию - ту самую, что стояла в заголовках секретных отчетов тридцатилетней давности - офицер на мгновение замер. Он перевел взгляд на тело - перед ним лежал человек, который выглядел точь в точь как на фото. Офицер начал неистово, до хрипа орать на подчиненных, понимая, кого они только что убили и какой массив знаний навсегда ушел в небытие.
Но было поздно. На запах свежей человеческой крови из вентиляционных шахт уже лезли юркие, многоглазые недоделки.
Троица бежала по коридорам, которые из-за пространственных искажений казались бесконечными. Стены то раздвигались на сотни метров, то сжимались так, что приходилось идти друг за другом. Расстояние в сто метров растянулось в изматывающий марафон, который, казалось, длился вечность. Под ногами чавкала какая-то субстанция, а потолок пульсировал мягким фиолетовым светом.
Наконец, вот он, центральный зал. Грандиозное зрелище заставило их на миг остановиться. В середине зала, в огромной чаше, вращались массивные магнитные кольца. Они двигались так быстро, что превратились в полупрозрачную сферу, внутри которой, вопреки всем законам гравитации, левитировал голубой металлический куб. Он вибрировал, испуская тонкие нити энергии.
А прямо перед ними, на фоне этого технического безумия, стояла самая обычная, обшарпанная офисная дверь с дерматиновой обивкой, вставленная в тонкую металлическую рамку. Она висела прямо в воздухе, ни к чему не прислоненная.
Терминал у входа мигал тревожным красным: «Стабильность перехода — 80%. Падение мощности. Для стабилизации перехода включите установки №2, №5 и №6».
Парни распределились. Виталий, Александр и Владимир рванули рычаги одновременно. Кольца взвыли. Голубой куб вспыхнул ослепительно белым. Офисная дверь скрипнула и распахнулась сама собой.
За ней не было леса или города. Там открывалось странное, залитое тусклым, ровным светом пространство. Бесконечные ряды стеллажей, уходящие за горизонт, и абсолютная, стерильная тишина. Времени на раздумья не было.
Вдали, за гермозатвором, грохнул мощный взрыв. «Надзор» использовал взрывчатку. Дверь, которую защищал дед, была вынесена. Тяжелые шаги штурмовиков загремели по металлу пола.
Владимира вдруг осенило, он пошарил руками по разгрузке и достал оттуда гранату и выдернул чеку. Он посмотрел на кольца, на куб, на своих парней. - Уходим! - скомандовал он и швырнул гранату прямо в сердце вращающихся магнитов.
Они быстро шагнули в проем, в этот серый, стерильный свет. Владимир последним захлопнул обычную офисную дверь. Гранату затянуло в сердцевину и ту же секунду с той стороны прогремел взрыв невероятной силы. Дестабилизированное гранатой поле сложилось само в себя: магнитные кольца разлетелись на куски, а синий куб рассыпался в мелкую пыль, навсегда закрывая путь назад.
Вбежав в зал через секунду после детонации, толпа оперативников «Надзора» увидела лишь обломки, оседающую пыль и пустую металлическую рамку, внутри которой больше ничего не было. Прибор «Сдвига» был уничтожен. А секрет НИИ погиб вместе с его последним хранителем.
Желтый, стерильный свет резанул по глазам сильнее, чем взрыв непонятного устройства. Александр захлопнул дверь, и грохот взрыва за спиной мгновенно сменился абсолютной тишиной. Парни стояли, не шевелясь. Позади, там, где мгновение назад была офисная дверь, теперь тянулся бесконечный стеллаж из серого металла. На его полках в идеальном, пугающем порядке стояли тысячи одинаковых гранёных стаканов в подстаканниках. И в каждом ровно половина мутной жидкости.
— Командир, - голос Виталия прозвучал тускло, без эха. - Где мы?
Владимир не ответил. Он смотрел под ноги. Вместо бетонных плит НИИ здесь была бесконечная поверхность из белой матовой плитки. Стыки были настолько точными, что казались нарисованными под линейку. Ряды полок уходили вверх, теряясь в ровном свете, который исходил отовсюду и ниоткуда одновременно.
— Очень странное место, - Александр сделал шаг вперед, и его подошва прилипла к полу с неприятным чавкающим звуком. – Глядите, там что-то лежит
Он потянулся к ближайшей полке. Там, рядом со стаканами, лежало нечто знакомое. Пожелтевшая кожаная обложка. Удостоверение инженера-физика первой категории. Точно такое же, какое дед показывал им в избе. Александр открыл его: с фото смотрел молодой старик, но вместо фамилии на бумаге зияла дыра, прожженная насквозь.
Они двинулись вглубь. Здесь пахло озоном и старой бумагой, также как и в том здании, в котором они были несколько минут назад. Через каждые сто метров планировка повторялась: стеллаж, массивный осциллограф на тумбочке, стопка журналов «Радио» за восемьдесят пятый год. Но приборы были мертвы. Зеленые точки на экранах застыли, превратившись в ровные горизонтальные линии.
Впереди послышался мерный шорох. Из-за поворота медленно вышла фигура в белом халате. Высокий человек с планшетом в руках шел походкой манекена. У него не было лица - только ровная, глянцевая кожа, на которой отражались лампы потолка. Регистратор прошел мимо, не заметив их. Он остановился у полки №89, достал стакан, вылил жидкость на пол и поставил обратно. Капля не растеклась, а мгновенно впиталась в плитку, не оставив следа.
— Что он делает? - прошептал Александр, провожая фигуру взглядом. – Он даже внимание на нас не обратил.
— Нам нужно найти выход, Саня, - Владимир сжал в кулаке чеку от гранаты. Это была единственная вещь из настоящего мира, которая еще сохраняла тепло его ладони. - Это место кажется бесконечным.
Виталий вдруг остановился и указал стволом пальцем вверх, в темноту между верхними ярусами. Там, среди идеальной чистоты, что-то двигалось. С верхней полки на них смотрели два больших, влажных глаза. Существо издало короткий, жалобный звук - тот самый визг «зверюшки», который они слышали в лесу перед началом всего этого безумия.
Маленькая тварь, покрытая густым серым мехом, спрыгнула на пол прямо перед ними. Она была живой. Она была неправильной. Она была той самой недоделанной сиротой из сорок пятого цеха, которая тоже искала дом.
В ту же секунду все плосколицые в радиусе километра одновременно повернули свои безликие головы в их сторону. Тишина пространства пропала, сменяясь нарастающим, яростным гулом генераторов, доносящимся откуда-то из-под пола. Владимир переглянулся с парнями, поудобнее перехватил оружие и коротко кивнул на пушистую тень, метнувшуюся вглубь бесконечных рядов.
Это не был конец. Это был новый уровень Сдвига. И на этот раз у них не было деда, который мог бы прикрыть им спину. Только зверюшка, бегущая в сторону, как им показалось, безопасного места.
продолжение следует...
P.S. После этой главы я думаю написать один-два одиночных рассказа, также меня очень воодушевила активность на двух прошлых моих постах.
Отдельная благодарность всем тем кто дочитал до конца : )
Мы привыкли думать, что еда это утилитарная вещь. Поел и пошел дальше. Но если копнуть глубже, становится видно: еда давно вышла за рамки выживания и давно живет в зоне культуры и искусства. Причем живет там куда дольше, чем живопись в музеях.
Есть такой термин, лиминальное время. Это моменты перехода. Между работой и отдыхом, между старым годом и новым, между обычным и праздничным.
Совместные трапезы появились не вчера. Еще в неолите, 10–8 тысяч лет до нашей эры, люди ели вместе не потому, что так вкуснее, а потому что это скрепляло группу. Общая еда была способом сказать: мы свои.
И здесь важный момент, который часто принимают на веру. Дело не просто в еде, а в избыточности. Пока еды ровно столько, сколько нужно для выживания, никакого искусства не возникает. Как только появляется избыток, еда выходит за пределы утилитарного и начинает что-то означать.
Еда вообще делает с нами странные вещи. Она структурирует время: завтрак, обед, ужин. Создает коллективную память, потому что мы помним не рецепты, а ситуации. Формирует идентичность, попробуйте отобрать у человека его привычную кухню. И работает с эмоциями напрямую, минуя рациональность. С этим бессмысленно спорить, это нейробиология.
Если говорить про Россию, то самый устойчивый культурный артефакт у нас не герб и не гимн. Это новогодний стол. Он пережил смену режимов, дефицит, изобилие, глобализацию. И каждый раз собирается примерно одинаково. Это не случайность и не консерватизм ради консерватизма.
Вообще идея, что искусство обязано быть долговечным, довольно молодая. В начале XX века появляются формы искусства, которые отрицают сохранность.Они существуют ровно в моменте. Еда, если честно, всегда так жила. Съели и все, конец экспозиции.
Если вернуться назад, в Древнюю Грецию V века до нашей эры, там существовал Симпосий. Это не просто пир, а строго организованное событие. Сначала еда, потом вино, потом разговор. У Платона в диалоге «Пир» еда вообще выступает как условие для философии. Сначала насыть тело, потом можно говорить о смысле жизни. Рационально, между прочим.
В Древнем Риме все становится жестче. Пир превращается в политику. Это уже демонстрация власти, статуса, ресурсов. Например, как У Петрония в «Сатириконе» . Тут важно не романтизировать. Римский пир не про удовольствие, а про иерархию.
В Средневековье маятник уходит в другую сторону. Праздничная еда редкость, а значит ритуал становится сакральным. Избыточность разрешена по расписанию. В основном на Рождество. И это самое важное: праздничная еда не про снятие голода, а про разрешение. Разрешение себе и телу.
Ренессанс возвращает телу право на удовольствие. И это не абстракция. Леонардо да Винчи реально участвовал в организации придворных банкетов. Он проектировал механизмы, сценографию, декорации. Флоренция и Милан в этот момент становятся лабораторией новой гастрономической культуры. Еда превращается в зрелище. В мультисенсорное событие, где важно все: вид, запах, звук, жест.
При Людовике XIV банкет окончательно становится политическим инструментом. Где ты сидишь относительно короля и что тебе подают, значит больше, чем официальные титулы. Тут еда уже язык власти, а не вкуса.
И вот резкий поворот. Середина XX века. Nouvelle cuisine. Закончилась Вторая мировая, Европа переживает разруху и переосмысление ценностей. Во Франции студенческие протесты, отказ от авторитетов, усталость от тяжеловесных форм. В кулинарии это выливается в отказ от тяжелых соусов, долгой тепловой обработки и избыточной декорации.
Но есть нюанс, который часто упускают. Праздничная еда сопротивляется этому сильнее всего. Потому что она хранит не вкус, а память. Праздничный стол самый жестко закодированный. Это не ресторан, где ты готов к эксперименту.
Новый год вообще особый случай. Это момент перехода, который требует стабильности и уже того, что мы хорошо знаем и помним.И это не про отсталость. Это механизм защиты. Праздник требует повторения.
После новой кухни шефов начинают воспринимать как авторов. Появляется понятие signature dish, блюда-подписи. У шефа появляется почерк, как у художника. Но вот что забавно. На Новый год даже самый дерзкий профессионал не выражает себя. Он воспроизводит память. Потому что в этот момент он не автор, а носитель коллективного воспоминания.
Дальше появляется молекулярное мышление. Еще с XIX века наука начинает объяснять процессы, которые раньше считались магией. Появляются термометры, точные весы, стандартизация рецептов. В 1988 году физик Николас Курти и химик Эрве Тис вводят термин «молекулярная гастрономия». Их цель не шокировать, а понять, что именно происходит с продуктом.
Николас Курти (слева) и Эрве Тис (справа)
Кухня окончательно вписывается не только в культурную, но и в научную картину мира. И тут возникает логичный вопрос. Если молекулярная кухня это чудо, почему она так плохо ложится на новогодний стол? Ответ простой: потому что мы хотим не сложного, а знакомого. Чтобы сработала память детства. Это и есть настоящее чудо. Как у Пруста с мадленкой.
Пруст описал эпизод, где вкус печенья, смоченного в чае, пробудил у героя воспоминания о детстве.
В 2007 году происходит знаковая вещь. На Documenta 12 в Касселе, одной из главных выставок современного искусства, впервые приглашают шеф-повара. Это Ферран Адриа. Формально он не готовит прямо в павильоне, но сам факт приглашения важнее деталей. Гастрономия и contemporary art находят общий язык.
Ферран Адриа — испанский шеф-повар, известный инновациями в кулинарии.
Блюдо без объяснения может быть непонятным. Ровно как инсталляция без текста. Теперь блюдо это не просто объект, а событие. Оно существует, пока его подают, пока на него смотрят, пока его едят. Потом оно исчезает. Как перформанс. Как у Марины Абрамович.
Суть: в 2010 году художница провела его в Музее современного искусства (Нью-Йорк). На три месяца Абрамович предоставила себя зрителям: каждый мог сесть напротив неё и смотреть в глаза столько, сколько пожелает.
И вот я бы хотела спросить у вас: разве новогодний стол не инсталляция? С четкой композицией, повторяемыми элементами, коллективным участием и привычным сценарием.
Еда это носитель памяти. Это не метафора, а нейробиологический факт. А новогодний стол это коллективная память в чистом виде.
Сегодня мы живем в мире усталости от потребления. И праздничный стол вдруг оказывается не про изобилие, а про ограниченность и смысл. Уже сейчас философия праздника смещается от количества к значению.
Мы видим возвращение к истокам. Ферментация, квашение, закваски. Древнейшие практики, которым тысячи лет, становятся символом будущего. И в этом нет противоречия.
Резюмируя все вышесказанное, кулинария легко принимает эксперименты. Но не за праздничным столом. И, возможно, именно поэтому праздничная еда это самая массовая форма искусства в нашей культуре. Просто мы к ней слишком привыкли, чтобы это заметить.
В своём тг-канале я пишу больше интересных постов из мира кино, искусства, культуры и литературы. Недавно писала про гигантские статуи Будды в Бамиане
Приветствую!
Сегодня мы поговорим о Бэкрумсе — феномене в мире видеоигр и в целом творчества. Почему я считаю, что Backrooms убивают фанаты? Что не так с большинством видеоигр по Бэкрумсу?
Но начнем с начала!
Лиминальное пространство (англ. Liminal space) — интернет-эстетика, запечатлевающая места, которые кажутся переходными, жуткими и зачастую сюрреалистичными.
Сам термин «лиминальные пространства» возник еще в 1909 году. Он был введён Арнольдом ван Геннепом в его работе «Обряды перехода».
Тем не менее, несмотря на то что термин появился довольно давно, до сегодняшнего времени в массовой культуре не были хоть как-то особенно подняты темы лиминальности.
Эстетика приобрела популярность в 2019 году после того, как пост на 4chan, изображающий лиминальное пространство под названием «Закулисье» (The Backrooms), стал вирусным. С тех пор изображения лиминальных пространств стали широко публиковаться в интернете.
В этом есть нечто красивое
Мы видим, что жанр закулисья родился не вокруг страшных монстров и скримеров, а вокруг атмосферы неизвестности и странности в окружающих пространствах. Изначально Бэкрумс — это нечто более тонкое, чем просто хоррор.
Закулисье цепляет тебя не мрачными пространствами, а самыми обыкновенными на вид помещениями, с которыми на первый взгляд всё в порядке.
Главным же страхом перед пустыми комнатами становится их обезличенность, лишенность принадлежности — это пустые офисы, в которых никто не работает, покинутые детские площадки и бесконечные жёлтые коридоры.
В качестве действительно крутого мастодонта этого жанра видеоигр можно привести такую игру, как The Backrooms Complex: Expedition.
The Backrooms Complex: Expedition
Эта игра умеет пугать, но не скримерами и побегами от монстров. Игра пугает бесконечной чередой коридоров, от которых, кажется, сходишь с ума. За каждым поворотом ты ожидаешь встретить монстра и находишься в постоянном напряжении в ожидании "пугалки".
Однако в игре нет, вдумайтесь, НИ ОДНОГО СКРИМЕРА И НИ ОДНОЙ ПОГОНИ! Там вообще ничего не происходит. Ты просто ходишь по пустым, мрачным помещениям, но именно это и создаёт атмосферу!
Именно такой подход я считаю вершиной в создании игр по закулисью.
Спасибо, Доминик!
Проблема лишь в том, что сейчас большинство игр по закулисью — это типичное "монстр-побег-скримеры". На канале того же Windy 31 большинство роликов про Бэкрумс посвящены именно этому типу игр.
Почему-то фанаты думают, что главное в закулисье — это жуткие монстры, и, возможно, я знаю, почему они так считают...
Всему виной послужил очень популярный ролик на YouTube, набравший невероятные 70 миллионов просмотров. Это "The Backrooms (Found Footage)" от канала Kane Pixels.
Вышло действительно атмосферно и жутко
К ролику нет никаких претензий. Вышло действительно страшно, да и атмосфера привычного закулисья не была потеряна. Большую часть времени мы бились в паранойе наблюдая за тем, как оператор разгуливал по бесконечным пространствам; появление монстра было лишь вишенкой на этом лиминальном торте.
С хирургической точностью соединив эстетику лиминальности с хоррором, автор заработал заслуженную популярность (на его канале сейчас практически 3 миллиона подписчиков).
Естественно, после этого видео фэндом Бэкрумса воспрянул и потянулся друг за другом штамповать однообразные хорроры, где за нами бегает монстр и... пытается нас убить.
Собственно, единственный, кого действительно удалось убить — это страх. А ещё атмосферу, ибо когда 70% времени мы убегаем от монстра, никакого тонкого лиминального чувства создаться не может. Лиминальность — это тревожная пустота, отсутствие чего-то привычного, а вовсе не обилие скримеров и погонь.
Добавляя в своих хоррорах постоянные побеги, фанаты сами превратили Бэкрумс в наитипичнейшую игру вроде "Granny", "Baldi", "ФНАФ 9" и т.д.
Секьюрити, Бич!
Из игры с оригинальным духом и атмосферой закулисье превратилось в очередную хоррор-помойку, где нужно убежать от монстра, либо (что ещё хуже) собрать три ключа, пять гаек, принести их куда-то, покрутить что-то и т.д. (крайне душная и однообразная фигня).
В итоге Бэкрумс сейчас до ужаса переполнен такими не самыми оригинальными, мягко говоря, проектами. Если поначалу у нас был креатив, когда фанаты придумывали и обсуждали новые интересные уровни, то теперь всё свелось к самокопированию и потере всякой атмосферы.
Мои любимые уровни — уровень с бассейном и уровень "веселья"
Мы видим, как Закулисье постепенно теряет свою популярность. Видео по бэкрумсу уже не набирают столько просмотров, а сам жанр лиминальных пространств становится уделом "гиков". Причиной этому являются как перемена трендов, так и потеря былой атмосферы, ну и "помощь фанатов".
Печально это признавать, но золотые годы Закулисья прошли...
Вот на такой грустной ноте мы и закончим. Как вы считаете, есть ли у бэкрумса ещё шансы на возрождение🧐? Пишите в комментариях. Будет интересно почитать)
Больше контента на t.me/Russische_Melancholie
Больше контента на t.me/Russische_Melancholie
Чтобы выкладывать материалы по теме
Крутой снегопад поймал на автобусной остановке по пути в Богучаны.
Решил выложить т.к. по тегу Лиминальное пространство - совсем не густо.
