Старая дорога выходит к воде и почти сразу растворяется в гальке и тине: здесь начинается деревня, построенная полукольцом вокруг озера. Узкие, наслоенные веками пирсы тянут в воду дубовые пальцы, доски пахнут рыбой, каменноугольной смолой и холодной ржавчиной.

В вечернем воздухе слышно, как где-то за амбаром пыхтит меховая помпа, гоняя пар по железным кишкам солеварни, а трубы попеременно шепчут и выплёвывают сизые клубы дыма. Масляные лампы в оконцах зажигаются одна за другой — придавая фахверковым старым домикам немного зловещий вид.

Озеро стареет вместе с деревней. Весной оно зацветает рытвинами льда, летом — зелёным мехом водорослей. Вода терпеливо принимает мусор и взгляды прохожих, унося их вместе с волнами к дальнему берегу, туда, где за туманной кромкой поднимается замок местного графа. Тёмный, с отлетающими сланцами крыши и неподвижным флагштоком, он стоит на пригорке, словно выколотый из цельного куска камня. Ночами его отражение вытягивается на полотне озера, словно пытаясь дотянуться до другого берега.

По улицам ветер гонит угольную пыль. Дома сидят низко, почти вжимаясь плечами друг в друга; белёные пролёты между тёмными балками уже давно потемнели от копоти и времени. На фронтонах — шестерёнчатые гербы цехов: варёная соль, копчёная рыба, плотницкий топор. Колодцы укрыты жестяными навесами, рядом — ящики с запасом фитилей, крюки для бочек, пустые бутыли из толстого стекла.

И так продолжалось годами. С одной стороны привычный набор бедняка. С другой — молчаливый каменный страж тусклого блеска богатого убранства в застеклённых залах, до которых не добраться. И плоская, тяжёлая гладь озера между ними.