предыдущий выпуск: Когда баг в системе — это буквально карась с чипом

Когда строительный принтер «Горыныч-3М» ловит вирус, он перестает печатать мосты и начинает заживо «зашивать» жилые кварталы в титановую чешую.

Обычные плазморезы этот сплав не берут — металл регенерирует быстрее, чем его плавят. Люди внутри кокона задыхаются... Как вскрыть титановую «ошибку печати»?

В ремонтных доках Нижнего Лукоморья всегда пахло жженым маслом и раскаленным железом. Здесь не было золотых панелей и нейро-диванов. Здесь жили те, кто держал на своих плечах весь этот сияющий мир.

Никита стоял над верстаком, тяжело дыша. Свое прозвище — Кожемяка — он получил не за выделку воловьих шкур. В эпоху высокого неона Никита занимался делом куда более тонким и опасным: он вручную натягивал био-полимерную «кожу» на суставы тяжелых экзоскелетов. Эта синтетическая плоть была пропитана нано-датчиками и обладала упрямым характером — если её не растянуть с нужной силой и точностью, сенсоры внутри начинали «врать», лишая пилота чувствительности.

Сейчас Никита, напружинив литые мышцы, втискивал слой упругого полимера на манипулятор глубоководного бура. Его пальцы, привыкшие к сопротивлению материи, находили нужные точки натяжения там, где пасовали автоматические прессы. Раздался глухой щелчок — био-кожа легла идеально, словно родная. Никита вытер пот со лба.

— Никита! — в док ворвался взмыленный Алёша Попович, размахивая планшетом. — Бросай работу, беда! «Горыныч» взбесился!

Никита повернулся. Пот катился по его лицу, оставляя чистые дорожки на закопченной коже.

— Который «Горыныч»? Принтер что ли?

— Он самый! — Алёша вывел голограмму. — Прошивка слетела, он теперь считает, что весь жилой сектор «Б-12» — это дефектная деталь, которую нужно покрыть броней. Он уже три этажа в титановый кокон закатал, люди внутри задыхаются! МЧС-дроны зубы об эту чешую обломали. Илья Муромец пробовал танком протаранить — только гусеницы погнул. Сплав слишком вязкий, его не резать надо, а…

— А мять, — глухо закончил Никита. — Знаю я этот сплав. Его деды «булатным» звали, пока в код не превратили.

Когда Никита прибыл к подножию жилого сектора «Б-12», там уже вовсю кипела работа. Илья Муромец, нахмурившись, наблюдал, как расчет МЧС разворачивает новейший ультразвуковой дезинтегратор.

— Нано-сплав марки «Чешуя-9», — докладывал командир спасателей. — Прошивка принтера закольцевала молекулярную решетку. Наши лазеры в ней просто вязнут, как нож в масле, только пар идет.

Илья попробовал нанести удар «Святогором-3», но титановый кокон лишь глухо загудел, не поддаваясь.

— Здесь нахрапом не возьмешь, — прогудел Илья, заметив Кожемяку. — Гляди, Никита, тут техника пасует. Говорят, этот наст ничем не прошибить.

Никита медленно сбросил с плеча тяжелый молот с вибро-сердечником.

— Техника ваша только код знает, — буркнул он, подходя к раскаленной стальной стене. — А у металла, как и у кожи, свои поры есть. Его не резать надо, а… мять.

Через десять минут Никита уже стоял у подножия жилого дома, который на глазах превращался в гигантское стальное яйцо. Огромный манипулятор принтера, похожий на шею дракона, с шипением изрыгал струю раскаленного металла, который тут же застывал непробиваемой чешуей.

— Отойдите, зашибу, — буркнул Никита спасателям.

Он не стал бить с размаху. Он подошел к раскаленному панцирю и приложил к нему широкую ладонь. Чувствительные датчики в его перчатках (единственная аугментация, которую он признавал) передали ему дрожь металла. Никита искал «шов» — ту самую точку напряжения, где молекулярная решетка была слабее всего.

— Вот ты где, змеёныш... — прошептал он.

Никита поднял свой молот. Вибро-сердечник внутри инструмента запел на низкой ноте, входя в резонанс со сталью. Первый удар был несильным, но от него по титановому кокону пошла длинная, едва заметная трещина.

Второй удар — и чешуя обиженно звякнула. Принтер-манипулятор, почуяв угрозу, попытался плеснуть раскаленным сплавом в Никиту, но тот лишь отмахнулся свободным плечом, принимая брызги на огнеупорный фартук.

Третий удар Никита нанес всем телом. Молот опустился точно в центр «шва». Раздался звук, похожий на стон огромного зверя. Титановый панцирь, который не могли пробить лазеры, вдруг начал крошиться и осыпаться, словно сухая глина.

Никита бил и бил, методично «сдирая» железную кожу с дома. Его движения были похожи на танец кузнеца — точные, мощные, неотвратимые. Когда последняя плита рухнула к его ногам, обнажая испуганные лица людей в окнах, Никита наконец остановился. Его кожаный фартук дымился, а руки дрожали от колоссального напряжения. Принтер «Горыныч», лишившись опоры, бессильно опустил сопло-голову и задымил, признавая поражение.

Из разбитого окна первого этажа, которое еще минуту назад было замуровано мертвым титаном, высунулась маленькая ручонка. Девочка лет пяти, с испуганными, но любопытными глазами, протянула Никите свой скромный дар — пластиковую детальку лего, ярко-красный кубик, чудом уцелевший в суматохе.

Никита замер. Его огромная ладонь, только что крошившая сверхпрочный сплав, осторожно приняла крохотный пластик. Он посмотрел на девочку и вдруг неуклюже, почти смущенно, улыбнулся.

— Ты это... не бойся, малая, — пробасил он, аккуратно пряча детальку в глубокий карман фартука. — Больше не замуруют. Дядя Илья теперь за этим принтером лично присмотрит.

Никита повернулся к Илье Муромцу, который наблюдал за сценой с редкой теплотой в глазах.

— Слышь, Ильюш... Ты это... скажи программистам, чтоб «Горыныча» на диету посадили. А то больно много металла жрет, не по чину. А детальку я себе оставлю. На память о том, что не всё в этом мире из титана сделано

_____________________________________________________________

P.S.: Если среди героев рассказа Вы хотели бы увидеть какого-то конкретного персонажа - напишите в комментариях - постараюсь учесть пожелания и написать рассказ про него.

Все выпуски читайте в серии Кибербылины

У каждого из нас в шкафу пылится свой «билет в один конец» — решение, которое мы так и не приняли, или дорога, с которой свернули в последний момент. История о том, как один телефонный звонок может изменить маршрут всей жизни, и почему о неслучившихся путешествиях не стоит жалеть. Иногда согревает не сама поездка, а лишь мечта о ней.

Бывают дни, когда город за окном кажется слишком резким, а привычный ритм жизни — тесным, как туфли, купленные в спешке. В одну из таких суббот я решила заняться тем, до чего не доходили руки последние несколько лет — разобрать антресоли. Те самые «закрома памяти», где за плотными слоями коробок и чехлов прячутся вещи из прошлой, почти забытой жизни.

Я стояла на стремянке, вдыхая тонкий запах старой бумаги и сухой пыли, который почему-то всегда кажется мне уютным. Среди коробок с обувью и пожелтевших газет я наткнулась на чехол со своим студенческим пальто. Тяжелая темно-синяя шерсть, крупные пуговицы, немного потертые на краях, и воротник, который до сих пор хранил едва уловимый, призрачный аромат моих первых «взрослых» духов — терпких, с нотками ванили и бергамота. Я накинула его на плечи прямо поверх домашнего свитера, и на мгновение мне показалось, что я снова та девчонка с растрепанной челкой и огромными, не умещающимися в реальность планами на жизнь.

В правом кармане что-то знакомо хрустнуло и звякнуло. Запустив руку в глубину подкладки, я выудила на свет два предмета, которые пролежали там, в темноте и тишине, четырнадцать долгих лет.

Первым был железнодорожный билет. Узкая полоска плотной бумаги, пожелтевшая и ставшая хрупкой по краям. «Москва — станция Светлые Ключи. 14 мая. 09:15».

А второй находкой оказалась старая пятирублевая монетка. Она была такой затертой, что цифры почти слились с металлом. Я мгновенно вспомнила её: моя «счастливая» монета, которую я всегда носила с собой «на удачу» перед важными событиями.

Я замерла, прижавшись плечом к холодной дверце шкафа, и память, словно по щелчку старого проектора, развернула перед глазами тот солнечный майский день. Я видела себя на перроне вокзала — в этом самом пальто, несмотря на весеннее тепло, потому что боялась простудиться в дороге. В одной руке я сжимала этот билет, а в другой — ту самую монетку, перебирая её пальцами и надеясь, что она принесет мне правильный выбор.

Станция «Светлые Ключи» была моей маленькой утопией. Там, в старом доме у озера, жила подруга, которая звала меня провести лето, писать этюды и просто смотреть на звезды, не думая о будущем. Я была в одном шаге от того, чтобы запрыгнуть в вагон и оставить позади душный город с его вечной гонкой.

Но за десять минут до отправления, когда локомотив уже окутало облако пара, раздался звонок. Короткое, сухое: «Вы приняты, выход в понедельник, стажировка в главном офисе». И я дрогнула. Монетка в кармане не помогла — или, наоборот, помогла сделать выбор в пользу «стабильности». Я не села в тот поезд. Скомкала билет, сунула его вместе с монеткой в карман и побежала прочь с перрона, навстречу своей новой, взрослой и «перспективной» жизни, чувствуя, как внутри что-то тихонько обрывается, словно тонкая скрипичная струна.

И вот теперь я стою посреди комнаты, смотрю на эти два клочка металла и бумаги и слышу, как на кухне мерно и успокаивающе ворчит кофемашина.

Мы все носим в карманах своего прошлого такие билеты и счастливые монетки. Неиспользованные шансы, дороги, по которым не прошли, выборы, которые казались тогда единственно верными. Мы часто выбираем «правильное» вместо «желанного», убеждая себя, что так будет надежнее. Но иногда, в редкие минуты тишины, когда солнечный луч падает на старое пальто, мы слышим далекий, призрачный стук колес того самого поезда, который ушел в наши личные Светлые Ключи без нас.

Я взяла чашку, вдохнула горьковатый аромат свежесваренного кофе и посмотрела на танцующие в луче света пылинки. Жалею ли я? Наверное, нет. Тот неслучившийся май, тот отказ от поездки сделал меня той женщиной, которая стоит здесь сейчас. Моя карьера, мой опыт, даже этот нынешний уют — всё это выросло из того решения остаться. Но эти находки вдруг показались мне важнее всех моих достижений за эти годы.

Они напомнили мне, что человек — это не только сумма его успехов. Это еще и тени тех возможностей, которые мы оставили за спиной. И эти тени не делают нас беднее, они просто делают наш внутренний мир объемнее. Монетка на удачу всё-таки сработала — она сохранила для меня это воспоминание, как в капсуле времени.

Я не стала выбрасывать ни билет, ни монету. Аккуратно положила их в красивую шкатулку, где храню всякие милые мелочи. Пусть лежат как напоминание: иногда самое важное путешествие — это не то, куда ты в итоге добралась, а то, о чем ты продолжаешь помнить с нежностью за чашкой утреннего кофе. Ведь пока мы помним свои неслучившиеся мечты, мы остаемся живыми и чувствующими, а не просто винтиками в рабочем графике.

Допивайте свой кофе. И если вдруг, разбирая старые вещи, вы найдете свой «забытый билет» или «счастливую монетку» — не грустите о прошлом. Улыбнитесь им, как старым друзьям. Ваш маршрут сложился именно так, как должен был, но то, что вы когда-то всей душой хотели уехать в свои Светлые Ключи, до сих пор согревает ваше сердце тихим, невидимым светом. Жизнь — это развилка всех дорог сразу. Даже тех, по которым мы так и не решились пройти.

А какой билет до сих пор греет ваш карман?

(ответы можно оставлять в комментариях)

Войну, как и музыку, делают руками...Только войну делают оглохшими руками, которые обрастают мышцами-мозолями уставшего тела, а музыку делают руками шарнирными, зрячими, осторожными, способными к резкому выпаду и к едва уловимому касанию...На войне руки Сергея постоянно норовили стать чужими, их постоянно нужно было держать на привязи.

А потому Сергей постоянно играл, постоянно перебирал пальцами кнопки и клапаны невидимой флейты, играя свою партию тишины в той странной симфонии войны, режиссируемой Историей и подчиненной ритму черной метрономии постоянных обстрелов, в которой попадание в такт было смертью...

Сергею было странно воспринимать некоторую жалость командира к нему-музыканту, которого зачем-то отправили воевать...Только отражаясь в других, он и сам себе задавал этот вопрос - а почему я здесь, раньше же было простое и житейское ворчание "ну что они других людей для этого не могли найти, более подготовленных?"...А здесь Сергей оказался, потому что...Да не было чьего-то злого умысла...Просто Донбасс - это такое странное место, где еще остались "все"...Этих "всех" уже нет и в помине нигде по соседству, ни на востоке, ни на западе, ни на севере, ни на юге, а на Донбассе "все" еще остались и долго прятались от того великого мясника, который разрезает "всех" на маленькие кусочки...Донбасские "все" сохранились быть может по вынужденности и упрямству, но сохранились...А потому на войну должны были пойти "все". И музыканты тоже...Это же война, а она про всех и для всех...И это был даже не бюрократический бардак, столь свойственный новорожденной республике, а издержки прекрасного сосуществования в этом замечательном качестве "всех", вот они все и пошли, всем оркестром донецкой филармонии.

Пошли не то, чтобы покорно, но дисциплинированно...Окестр - дело коллективное и со-деятельное, а потому оркестранты пусть и не обладали военной злостью, но были сыгранными друг с другом, с иными сослуживцами, а потому в подавляющем большинстве выжили.

Сергей так и не нашел способа как выключить свои уши.

Звуки обесценивались, случалась инфляция звука, а еще Сергей был камертоном опасности, он улавливал раньше других вылет или смену тональности снаряда или ракеты, а потому тоже умудрялся выживать, или как минимум смерть не могла его застать врасплох.

Сергей как и все коллеги-оркестранты был буквально беременен звуками, он страдал от ожирения звуками, которые в нем рождались, но звукоивлечение было гораздо более простым и даже примитивным - они стреляли.

Они очень многое узнали про эту войну. Вообще все войны очень шумные. Великие войны даже способны создавать стену звука, а эта, новорожденная, очень юная  и пока еще не опознанная война саморазоблачилась своим особенным звучанием, назойливым комариным диапазоном дронов, причудливыми переливами тонов меняющих траекторию ракет и странными искажениями звуков средствами РЭБ, мучительными для людей с цветным слухом.

Сергей теперь знал, как звучат руины, как они ревербирируют, создают очень странные и завораживающие звуковые эффекты.

Сергей не сразу но понял, что заставляет его жить, выживать, прилагать невероятные усилия для сохранения своих рук - ему очень хотелось узнать, чем все закончится, что будет после...Если по-честному, на концертах он играл, чтобы увидеть, что будет после...поймут или не поймут, хлопать будут дежурно или благодарно...Он и учился с одной целью - увидеть чем закончится этот поход молодого парня в совсем уж мало кому нужную музыку, и может ли музыка стать профессией...И в республике он остался, потому что было невероятно интересно изнутри дождаться последней серии той исторической драмы, которая началась на его глазах.

Сергей услышал звуковую партию своей пытки или даже смерти, которая не случилась вдруг - раз и готово...Сергей переходил в состояние небытия и смерти постепенно, звуча и вибрируя...Его смерть тоже делали чьи-то руки...Когда ты пребываешь в боли, ты не очень обращаешь внимание на лица тех, кто эту боль тебе причиняет. Ты участвуешь в каком-то адском забеге прочь от боли, прочь от боли...это важнее всего...твои глаза судорожно перебирают все с одной целью, на чем-то остановиться...этот выдох глазами и означает, что тебе удалось выбраться из боли...Можно ли разложить партитуру боли на ноты? Мы не знаем...но боль тоже звучит...звучание - это исцеление от боли...математика боли сродни музыкальной.

Так по нотным ступенькам боли Сергей попал в рай...Сергей точно попал в рай, потому что в раю есть место для таких людей...А нам от Сергея почти ничего не осталось, его опознавали по камуфляжу...А еще осталась не написанная для его флейты музыка, которую обязательно напишут…