В новый год мы буквально влетели – встретили в полете. Новосибирск к прогулкам не располагал, мы напоследок лежали и ели. Поздно вечером воссоединились на вокзале со всей группой и на поезде доехали до Бийска. Почти все друг друга знали по прошлым походам, за Лесника же я давала зуб руководителю. (Хотя на своей аватарке в контакте он и выглядит как человек, которого первым сожрет медведь. Вот прям проснется ради этого и сожрет)

Утром, 3 января, мы прибыли в Бийск и пересели на трансфер. Ехали до села Урлу-Аспак. Место довольно цивилизованное, судя по стаям снегоходчиков. Солнышко приветливо светило, небо открывало вид на горы. Мы оказались близко к границе леса, никакого унылого бурелома, только величавые заснеженные кедры и простор далеких вершин. Шагали по раскатанной снегоходе, не торопясь вставать на лыжи. Пострадать еще успеем.

Довольно быстро Владимир скомандовал ставить лагерь, одно удовольствие при свете еще теплого солнца, после несложного перехода. Мужики занимались лесоповалом. (В этом году их было аж 7 из 12!) Девочки строили домашний очаг. Дежурные готовили ужин. У нас обновился шатер: новый оказался легче, просторнее и зелененький. Ночью взошла полная луна, озарив все серебряным светом. Светло было даже в шатре. Я традиционно не могла заснуть. Отбой объявлялся в восемь вечера по Новосибирскому времени, что по Питерскому – всего 16:00.

Следующий день уже был нормальный, ходовой и ездовой. Обвязав лыжи свернули с проторенной снегоходки на траверс первого перевала. Деревянные лыжи, вместо камуса, обматывают толстым репшнуром. В этом году шнур я взяла какой-то неудачный, и в первый день у меня все не получалось навязать его так, чтобы он сидел себе на месте. Веревочка елозила туда-сюда по лыже. Но у меня Бескиды – легенда советского туризма, узкие и с кантом. Ну и какое-никакое мастерство. Даже с плохо завязанной веревочкой я держусь на склоне. А вот Лесник купил себе армейские пластиковые. И веревочка наша им была до лампочки. В общем, шел он где-то сзади а на привалах с тоской вспоминал фортепианные концерты и даже согласился сходить как-нибудь на трехчасового Винни-Пуха в Мастерской.

Вскоре на перевале появился твердый наст. А потом и вовсе чуть припорошенная жухлая трава. Лыжи мы сняли и привязали к рюкзакам, став похожими на сбежавшие из парка дикие троллейбусы. Погода радовала ясным небом. Мы поднимались выше и дух захватывало от простирающегося во все стороны моря гребней и пиков. Горы, горы, вечная любовь. Перевалили и спустились в зону леса. Знатоки тут же рассмотрели на снегу следы росомахи. Там и поставили лагерь.

Нас с Лесником поставили дежурить, и большую часть работы он взял на себя. Варил, мыл котлы, я же заняла важную должность советчика. Из плюсов работать столь близкой командой – второй может полностью взять на себя обживание в лагере. Это летом каждый со своей палаткой существует в своем ритме. В шатер же ме централизованно сначала заносим свои коврики, потом – вещи. Именно вещи, для рюкзаков места нет, поэтому нужно вытащить нужные мешки и закинуть на свой коврик. Это – все твое личное пространство. Еще из плюсов, я считала место Лесника общим и раскидывала на нем свой скарб.

Дежурить у печки нам назначили под утро, но я едва успела задремать, как пора было собираться и вылезать наружу варить кашу. Варил Лесник разумеется, но не бросать же там его одного.

При выходе из лагеря дежурный, традиционно, отстает, потому что ему нужно собрать не только себя, но и кухню. “Тебя ждать?” – я уже надела и лыжи, и рюкзак, и готова к новому дню, хоть еще ни разу нормально не поспала в этом году! “Да нет, иди,” – Лесник тоже почти готов, пристегивает к рюкзаку наши пенки, которые отобрал у меня в первый же день.

Я и пошла.

Сначала мы весело спускались. Мои хреновые веревочки позволяли, зато, неспешно скользить вниз, а не просто топать. Погода все еще держалась солнечной. Мы растянулись и я шла одна, наслаждаясь шелестом снежной целины, морозным воздухом и тишиной дикого зимнего леса. Затем лыжня пошла вверх, и я обнаружила, что веревочки начали нормально держаться и держать. “Надо будет сказать Леснику, что познала дзен в наматывании,” - мелькнула счастливая мысль.

Чуть поднявшись и уже запыхавшись сели на привал. Лесника все не было. Но не было и Яны, которая тоже еще оставалась в лагере, когда я уходила. Ждали мы довольно долго, уже начали мерзнуть. Тогда Владимир велел Олегу дожидаться, а нас повел дальше. Олег – надега. В прошлом году он возвращался за мной, когда я сильно отстала после тропежки. От мысли, что Олег дождется Лесника стало спокойнее.

Склон пошел круто вверх, а перемороженный, сухой снег сыпался из-под лыж, не желая служить опорой. Один крошечный участок с набором пары метров мы преодолевали минут двадцать. Ты лезешь вверха, а склон, вместе с тобой, едет вниз, лишая равновесия. Если я тут еле ползу с нормальными веревочками, то каково будет Леснику?

Наконец, мы выползаем из зона леса, снег становится плотнее, впереди снова четкая лыжная, а не развороченное зыбучее крошево. Я иду, пытаясь наслаждаться открывающейся панорамой зимних гор, но в голову лезет и лезет тревога за Лесника. Я чувствую вину и за то, что учесала вперед утром, и за дебильную веревочку, которую мы купили по моему выбору. Но там Олег, он его точно не бросит.

Я часто оборачиваюсь и в какой-то момент замечаю ползущие следом тучи. Небо над головой все еще ясное, но ветер усиливается, холодает. Дохожу до очередного привала, все сгрудились по деревом, прячась от холодных порывов. Вот едет последняя, Лена. Лесника с Олегом все нет, и Лена за собой их не видела. Владимир берет обезбол и уходит им навстречу. Остальным велит перебираться выше, искать более надежное укрытие от ветра. Мы с Леной остаемся ждать своих мужиков. Я вспоминаю, как в нашем первом совместном походе Лесник пропал на полдня, а как потом оказалось – просто уснул в палатке. Но здесь вам не шхеры, спать негде, и я уже рисую в воображении картину “Росомахи доедают Лесника”. Чувство вины за веревочки усиливается.

Наконец, на горизонте появляется Олег. Один. Он идет невыносимо медленно, и я успеваю подумать, что, если бы Лесник умер, Олег бы сразу об этом крикнул. С другой стороны, кто же кричит о таком с горизонта? “Ну что там?” – спрашиваем мы с Леной одновременно, когда Олег, наконец, подходит ближе. “Да все нормально, у него просто лыжи едут, веревочки ему подвязали еще, сейчас придут.” Тут стоит пояснить, что лыжи, если сильно скользят, едут не только вперед, но и назад. Что особенно некстати при подъеме. Да и спускаться не бесконтрольно скользящих лыжах – то еще удовольствие. В общем, все мои картины с росомахами сразу кажутся мне смешными и надуманными. Просто проблемы с лыжами, очевидно же.

Вскоре появляется и Владимир с рюкзаком Лесника за плечами. А за ним и сам Лесник. “АААААААААА”, – кричит вся его источающая страдания фигура.

– ААААААА! – кричит Лесник, когда я радостно подъезжаю навстречу со словами “А я уж думала, ты умер!”, – я и умру!

Впрочем, снимает лыжи и начинает навязывать дополнительные веревочки. Владимир, Олег и Лена уходят дальше. Я жду, пока Лесник оснастит лыжи еще и саморезами. Бывает, что человек медленно идет последним, потому что это его нормальный темп. Он спокоен, прекрасно понимает куда идти и не испытывает нужды ни в чьем обществе. Но Лесника оставлять одного уже было нельзя. Так что я пошла чуть впереди, не уходя, но и не давая совсем уж уронить темп. Так мы нагнали ребят, пока они еще не ушли с привала. Нам оставили сала и сухарей.

Подъем становился все круче: мы подходили к перевалу. Сзади плелся Лесник. И тучи. Вместе с ветром до нас уже долетали первые снежные мошки наступающей метели. Солнце поблекло, видимость ухудшилась, при этом мы вышли на тонкий обледеневший снег и лыжня угадывалась едва едва. Но я периодически видела спины идущих впереди Лены и Олега и старалась и их не упустить, и Лесника под кустом не оставить.

Лену и Олега мы нагнали под самым перевальным взлетом – они снимали лыжи. Впереди был обнаженный склон без снега. Большая часть группы уже скрылась за перевалом. Мы тоже сняли лыжи, закрепив их на рюкзаках, и пошли. Кажется, на своих двоих Леснику стало полегче. И все же, когда и мы взобрались на перевал, Лена и Олег уже превратились в крошечные фигурки на дальнем краю плато. Иногда над горизонтом торчали только антенны их лыж. Метель все усиливалась, на таком расстоянии я скоро перестану видеть, куда идти.

Плато только с виду плоское, каменистое и лишь слегка припорошено снегом. На деле поверхность холмистая, а снега гораздо больше, просто он затянут настом, по которому где-то можно пройти, а где-то – проваливаешься по колено. Если держаться холмов – найдешь больше твердой земли. Но у нас уже нет времени выбирать дорогу, и я иду прямо на путеводные лыжи, не разбирая рельефа. Заодно подбадриваю Лесника звонкими “давай-давай”, параллельно размышляя, не хочет ли он мне всечь за это сюсюканье. С другой стороны, если захочет – пусть догонит. Я перешла в режим берсерка и, по колено в снегу, против ветра, иду как по ровному. Я тут не останусь и Лесника не оставлю.

Группа впереди растянулась, но каждый идет так, чтобы его видел следующий. Последние дожидаются нас у начала крутого спуска с плато. Метель уже разыгралась не на шутку, небо заволокло тучами. “А я еще на Ладоге…руку подавал…чтобы Катенька…не поскользнулась…” – дышит мне в спину Лесник.

Мы спускаемся с перевала, который немного прикрывает нас от ветра. Снег падает крупными хлопьями. “Вот блин, сегодня еще и шатер подметать”, – первое, что я думаю при виде этакой зимней сказки. Дело в том, что зимний шатер – не влагостойкий. Снег, падая на крышу нашего натопленного домика, тает и протекает вовнутрь. Поэтому дежурящий ночью у печки каждые пятнадцать минут не только подкидывает дрова, но и вылезает наружу и, утопая в снегу по колено и выше, сметает с крыши снег. Ну а вы внутри (не)спите не только под храп и кашель, но и постоянное “шыхххххх”.

После спуска снег снова становится рыхлым, мы надеваем лыжи и топаем дальше. Но вскоре натыкаемся на рыщущего в поисках сушины Владимира. Лагерь. Мы пришли к Байоюкским озерам.

Лена и Олег заступают на дежурство, Лесник, осознав себя живым, присоединяется к лесоповалу, а я иду к девочкам топтать палатку под шатер. И тут руководитель достает невероятное. Тент! У нашего нового шатра есть тент! Он натягивается на шатровые же палки и лыжи и изолирует крышу от снега! Не нужно вылезать и подметать! Я радуюсь этому тенту как своей байдарке.

Вечером мы сыты и согреты, сгрудись вокруг костра, который ветер раздувает до мощи локального пожара. Смеемся, вспоминая, как потеряли Лесника и кричим троекратное ура. Мы празднуем жизнь. Тучи разошлись и даже показалась луна, уже надкушенная с одного бока, но все еще неправдоподобно яркая.

А ночью я снова не сплю, потому что проклятый джетлаг все еще сильнее лыж, снега, перевалов и картин с плотоядными росомахами.

Наутро небо снова заволокло снежными тучами. В белой мгле мы собираем лагерь и идем к следующему перевалу. Проходим берегом озера. Мы будто космонавты, потерпевшие крушение на ледяной планете. Гор не видно, но сердце трепещет, чувствуя окружающий простор.

На подходе к перевалу у меня рвется стропа крепления. Уже вторая за поход. Стропы в принципе материал расходный, они постоянно перетираются о металлические дужки, и рекомендуется регулярно их прокручивать, чтобы стропа не терлась о металл одним и тем же местом. Но не настолько же расходный! Новенькая розовая стропа, которую я повязала еще дома перед походом, после двух ходовых дней измочалилась так, что я решила не ждать, пока она окончательно порвется в самый ответственный момент. И накануне вечером, в лагере, я поменяла стропу на новую. И вот эта новая, проработав от силы пару часов, рвется прямо под перевалом, когда я иду в чистом поле, открытая всем ветрам! Снова меняю и обещаю себе больше никогда не покупать стропу по принципу “розовенькая!”

А перевал оказался пологим и снежным, прошли мы его без приключений, любуясь пейзажем “белое на белом”. После мы слегка спустились к зоне леса, нашли снегоходку и около нее встали лагерем. “Завтра дневка! – объявил руководитель, – обживаемся как следует”. Мужики ушли заготавливать лес в промышленных масштабах, а мы девочки как следует топтать площадку под шатер. Так мы обосновались в урочище Сырысаз.

Зимний лагерь ставится зачастую на снежном склоне, где без лыж проваливаешься по колено. Поэтому шатер не просто втыкают, где придется: для него нужно выровнять и утрамбовать лыжами площадку. С полчаса бригада девочек в лыжах топчется на одном месте, параллельно докидывая снег так, чтобы сравнять уклон. В итоге в самом шатре, уже вечером, можно даже ходить на двух ногах не проваливаясь сквозь пол. Кроме этого нужно расчистить зоны для кухни и туалета и прорыть дорожки между всеми стратегически важными узлами. Из инструментов имеются: лопата, одна штука, санки-волокуши, одна штука и поджопники, по количеству жоп.

Сегодня я, наконец-то, нормально засыпаю.

Утром нас очень грела мысль, что не надо собираться лагерь и рюкзаки. Погода грозилась вот-вот свалиться в метель и белую беспросветность, но пока держалась. И в эту погодную форточку мы устремились на гору.

Подъем проходит на горном просторе, среди карликовых деревцев и заметенных снегом камней. Довольно скоро мы снимаем лыжи и оставляем их под сосенкой. Дальше – пешком. Снег неглубокий и покрыт настом. Мы ползем вверх по белому склону, к солнцу. Такие крошечки. За невысоким гребнем – долина. Наверное, летом это озеро? Непонятно, откуда летит снег: падает с неба, или это ветер поднимает его с земли. Впереди еще стена, на этот раз – из курумника. Мы уже не идем, а лезем, используя и руки, и ноги. В целом, идея лезть по курумнику выше 2000 м над уровнем моря в январе звучит как-то авантюрно, но мы делаем это без рюкзаков и лыж, так что это больше похоже на законный отдых на дневке. Так мы вылезаем на вершину горы Кара.

Размытое метелью солнце освещает пустой каменистый пейзаж и бесконечные, до горизонта, горы. Алтай. Помню, как пропала после одного взгляда на тебя. Сидела на рюкзаке, плакала и думала, что больше никогда в жизни не пойду в поход. Но сердце, все лучшее и безбашенное в нем, уже было отдано безвозвратно.

Как же я люблю такую пустоту. Взгляду не за что зацепиться, на на чем удержаться, и ты падаешь в осознание бесконечности мира. Отсюда, именно отсюда ты вдруг видишь, какой маленький твой город, твой личный мирок. Вот оно, чувство на вершине: ты вырвался, чтобы посмотреть на мир настоящий. Ты частичка невообразимо огромной вселенной, такая же, как этот камень. И даже эта гора. Хрупкая, мимолетная, но полноправная.

Ветер не дает нам задержаться – холод заползает под несколько пуховиков. Мы идем вниз, к нашим лыжам. За нами захлопывается погодная форточка, тучи смыкаются над головами, снова идет снег.

В лагере мы рано и у нас впервые настоящий обед: рыбный суп. А вечером – канун Рождества, и Яна варит свою божественную солянку. Из рюкзаков извлекаются угощения на вырытый из снега стол. Стемнело и похолодало, а мы все равно стоим кружочком и болтаем. На досуге я обматываю крепления скотчем, чтобы клятая стропа меньше перетиралась. Больше за поход она не рвется.

Ночью поднимается ветер, парусами надувает стенки шатра. Владимир велит перестать топить, чтобы не свернуло трубу и печку. “Это ж какая жопа сейчас на перевале”, – сквозь сон думаю я.

В лыжном походе желание жить зачастую просыпается гораздо позже тебя. Погоды нет с самого утра, видимости – тоже. Мы идем медленнее обычного, чтобы не растягиваться. В такую погоду хороший снегоходчик свой снегоход на улицу не выкатит. Так что, снегоходки нет, идем по целине. Где-то там, в белой мгле наверху, перевал.

Ветер все усиливается, мы поднимаемся совсем немного и снимаем лыжи. Кажется – дальше идти по каменистому склону. Боковые карманы моего рюкзака традиционно чем-то забиты, плюс в этом походе в них живут пила и лопата. Поэтому я привязываю лыжи со стороны спины, широкой частью к ветру. Знаете, какая парусность у лыж? Ахрененная.

Продолжаем подъем пешком, периодически проваливаясь сквозь наст. Иногда так глубоко, что я цепляю снег пятками прицепленных сзади лыж. Ветер усиливается, видимости во-первых, нет, во-вторых, долго смотреть вперед все равно невозможно, из-за летящего в глаза крошева. Олег то и дело останавливается, чтобы подождать хвост. Глубокие следы не заметает, но среди белого и белого их трудно рассмотреть.

Склон все круче, ветер все сильнее. Я вижу только впереди идущего и того, кто сзади. В какой-то момент ветер даже валит меня на склон. “Странно, – думаю, – совершенно нет мысли, что мы сейчас все умрем. Вот это энергетика руководителя!” Энергетика у руководителя и правда мощная. Однажды у меня даже часы вблизи от него перескочили на омское время с новосибирского. Страха действительно нет. Только ощущение, что мы занимаемся экстремальным мазохизмом, а могли бы салаты есть. И желание жить.

Наконец, подъем заканчивается. Мы собираемся на седловине перевала Айрык и ждем хвост. Пока я шла было даже жарко. Но стоит остановиться на ветру – и холод мгновенно проникает под мембрану и сразу до костей. Руки и ноги мерзнут до боли. На ресницах выросли целые сосульки.

Поднимаются последние и мы, снова надев лыжи, идем на спуск. С веревочками – ничего страшного. Бескиды неспешно везут меня вниз. Я пытаюсь отодрать лед с ресниц, но чувствую, что это получится только вместе с глазами. Мы спускаемся до первых деревьев и, пройдя чуть траверсом, ставим лагерь. Погода немного улучшается, из лагеря видно седловину нашего перевала. На фоне голубого теперь неба там клубится белая дымка. Точно такая же дымка на перевале завтрашнем. Мы только что из этой дымки и понимаем, что завтра такая же жопа.

Стоянка ветреная, снег в котлах топится долго. Невозможно согреться даже у костра, кажется, ветер мгновенно уносит тепло. Ночью мы топим, придерживая трубу.

А последний перевал, Аккаинский, оказался не так страшен. Мгла еще сгустилась, но ветер слабее, склон положе, часть пути снова идем пешком по гребню, но склон вылизан до самой земле и мы не проваливаемся. Молоко не мешает мне чувствовать масштаб и величие места. И хоть от холода мне пришлось надеть вторую куртку, я жалею, что мы прощаемся с этим суровым горным миром. Спускаемся к Замкам Горных Духов. Я здесь была три года назад и даже узнаю места. А еще я помню, что тут недалеко была избушка и уже начинаю предвкушать комфортную ночевку и готовку под крышей на печи.

Не тут-то было.

Избушку то ли сожгли, то ли мы не нашли, хотя Владимир с Яной ушли на разведку в разные концы и искали довольно долго. Снегоходок тоже не было. Встали в лесу, похолодало до минус двадцати. Мы с Лесником снова дежурили. Сложная часть пути кажется, осталась позади. “Завтра небольшой полуперевал”, – анонсировал Владимир. Мы находились в долине реки Имурта, а нужно было перевалить через “водораздел” к реке Четкир и по ней спуститься к реке Элекмонар, где из одноименного поселка нас бы забрал трансфер.

Утром мы едва успеваем открыть глаза, как дежурный Лесник кричит с улицы “кипяток готов!”. Лесник с нормальными веревочками вообще освоился и ожил, а омские мужики уже давно вынесли мне вердикт: “Главное, что мужик, а на лыжах-то мы его научим ходить”. Подгоняемые тоской по кофе мы выкатываемся из шатра. Снова распогодилось, но и похолодало. На горизонте пастельным розовым светилась Белуха. Утреннее солнышко обещало легкий и приятный день.

Ха.

“Траверс водораздела” – это тот же перевал. Только если на пути к седловине открываются космические виды, и ничто не отвлекает от дум о вечном, то здесь ты просто прешь по бурелому. Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз. Думаешь, все? Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз. Ну теперь-то пришли? Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз. Да хватит. Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз. При этом холодно, снег снова не держит и едет из под лыж, и как только тебе кажется, что ну теперь-то вы окончательно спускаетесь, снова…Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз. Тут уже мастер-Лесник перевязывал мне веревочки на лыжах.

Наконец, мы действительно перевалили к нужной реке и довольно быстро дошли до дороги. Настоящей, укатанной дороги. И сняли лыжи.

Мы с Лесником шли в конце, и я тут была не от больших переживаний, а потому что быстрее уже просто не шлось. Дорога бесконечно вилась между невысоких, поросших лесом пригорков. (Они сразу кажутся невысокими, если не надо лезть туда в лыжах). Казалось, еще поворот, горы расступятся, и нам откроется равнина, где Четкир впадает в Элекмонар. Но за каждым новым поворотом ждал точно такой же пригорок и поворот за ним. Иногда мне казалось, что Алтай нас заворожил у водит кругами. Мы бы так и шли до самого Элекмонара, если бы нас сверху не окликнули. Товарищи, шедшие впереди, уже взобрались на один из склонов и вовсю ставили лагерь. Здесь тек ручей. Впервые за неделю жидкая вода.

Стоянка не живописная, зато на ужин готовили и первое, и второе! Поход заканчивался, отчего было и счастливо, и грустно. Когда еще будем вот так жить?

Утром выдвинулись к Элекмонару. Дежурившая Лена преодолела задранную вчера лесником планку и соорудила кипяток еще до того, как мы открыли глаза. Все уже получалось быстро и на автомате.

Прошли совсем немного и встретили наш трансфер. Поймали связь. Или она, наконец, поймала нас?

В Бийске нас не пустили на вокзал. Вернее.

– ВОКЗАЛ ЗАМИНИРОВАН!!! – заорал на всю площадь пошедший узнать, в чем дело, Лесник.

– ЧЕГО?! – взбудоражились рабочие на стройке неподалеку. Кажется, когда вокзал таки открыли и нас запустили, они все еще разбегались.

Мы ели, непрерывно ели, уже показывали друг другу фотки и превращали поход в воспоминание. Стоит увидеть кран с горячей водой, и тот мир с топленом на костре снегом, шатром, печкой и перевалами кажется выдумкой. Ну как я могла там жить?

Могла. И была счастлива.

Нас подобралась прекрасная сплоченная команда, где никто не стоял в стороне и не оставлял товарища. Люблю такие команды и такой настрой, честную работу и открытые природе сердца.

Лыжный поход – маленькая дикая жизнь для сильных духом. И немного слабых рассудком.

Положили весла поперек, я закурил, и так хорошо стало - что я встал в байдарке и потянулся.

Больше мы эту байдарку так и не нашли...

В процессе куртку - весна была, и довольно ранняя - пришлось снимать через голову, сапоги снять удалось и с меня, и с кореша, он, к тому же, плавал много хуже меня.

Ну, было утро, на чем то деревянном мимо плыли рыбаки, в лодку лезть не стали - тут и деревяшку кильнуть можно, но за борта уцепились, и нас к нашему берегу отбуксировали.

Ребята, конечно, спросили - как мы, может, чем помочь, прока плывем?

Единственное, что я им сказал:

- ММужики, дайте закурить - мои промокли...

Теперь отдайте мое что нибудь, или не отдавайте - нового налью.

PS Я не говорю, что мы тогда были хоть в чем то правы - мы были обыкновенными распиздяями, и делать так не надо.

Но если ближе к старости нет вспомнить чего нибудь глупого и безумного, сотворенного в молодости - может, старость пришла без молодости?