Пока он шёл к вокзалу, зазвонил телефон уличный, он увидел это. Подошёл к нему, чтобы ответить, и ответил ему бармен с того бара, где он взял Мишу. Бармен сказал:"Долбаёб! Ты с кем там танцевал такой беззубый?! Капец! Ты набрал миллионы лайков, ты стал в Румынии известностью! Тут все уссывались с тебя, как ты с кем-то общался на улице! Ты чё там исполняешь" - и начинает дико смеяться.

Бармен (после приступа смеха, серьёзнея): ...Забудь. Твоя физиономия теперь не для теней. Она для лайков. И да, пока ты там с призраками вальсировал... твоего таксиста нашли. Миша. В канаве за городом. Горло. Работа чистая, но... с намёком.

Цепелюк (ледяным тоном): С каким намёком?

Бармен: Цыганский намёк. Не того старого, с которым ты договаривался. Другой семьи. Из Бухареста же, но... конкуренты. Похоже, они пронюхали про твой интерес к гитаре и решили не пускать. Миша — это было предупреждение тебе. Мол, видишь, что бывает с теми, кто везёт не туда. Они явно следили за вами с самого Сибиу. А может, и раньше.

Цепелюк молчал, его пальцы белели на пластике трубки. Теперь картина складывалась. Нападение в Дымбе, избиение, угон машины — это была не случайная криминальная разборка. Это была зачистка. Конкурирующая цыганская семья пыталась устранить его как потенциального покупателя/претендента на артефакт, чтобы ослабить позиции старого цыгана или перехватить сделку себе.

Бармен: Так что, крикун, у тебя теперь две проблемы. Первая — ты ходячий мем, тебя узнает каждая собака. Вторая — на тебя объявлена охота, и охотники — не какие-то уличные гопники, а люди, которые режут горла таксистам и бросают их в канаву как мусор. Если у тебя есть мозги, ты где-нибудь в лесу зароешься, и будешь молчать.

Цепелюк медленно повесил трубку. Его мысли работали с холодной, безжалостной скоростью, которая вернулась вместе с памятью.

Старый цыган (гитара) — его цель.

Конкурирующая цыганская семья — хочет ему помешать, уже убила Мишу и попыталась убить его.

Вся Румыния (интернет) — теперь знает его в лицо, что делает любое передвижение крайне рискованным.

План «просто доехать до Бухареста» был мёртв. Как и план «скрыться». Скрыться от интернета и от профессиональных охотников — невозможно.

Остался только один путь: стать другим. Не просто изменить внешность (этого мало), а трансформироваться публично. Использовать свою позорную известность как трамплин для создания новой легенды. Не «беззубый философ, танцующий с призраком», а нечто, что заставит смеющихся замолчать, а охотников — задуматься.

И для этого у него теперь были все инструменты: восстановленная память, магические знания, чернила (цепь на шее?), и ярость. Ярость за Мишу, за месяцы унижения, за то, что его сокровенную боль выставили на посмешище.

Он развернулся и пошёл не к вокзалу, а обратно, в самое сердце Дымбы, к своему чёрному дому. Ему нужна была лаборатория. И первое, что он сделает, — создаст новые чернила. Не из кладбищенской грязи, а из того, чего у него теперь в избытке: из публичного позора и жажды мести.

Он решил обхитрить этих конкурентов. Он скрывал своё лицо, свою цепочку он иллюзорно скопировал и продал в их же 10 ломбардов. Все 10 ломбардов начали гореть, после чего они пытались узнать, кто поджог их ломбарды, а на вырученные деньги он уехал на ближайшем поезде к себе домой.

Ночной поезд привёз его на рассвете. Город спал. Он шёл знакомыми улицами, и с каждым шагом ощущал, как спадает напряжение Плоешти, но на смену ему приходила напряжённая готовность. Его защиты на квартире были сильны, но прошло много времени.

Он остановился у своего подъезда. Внешне всё было как всегда. Он провёл рукой по дверному косяку, шепча разблокирующую формулу. Воздух дрогнул, и привычный запах пыли, книг и трав ударил ему в лицо. Защита держалась. Никто не вламывался.

Внутри царствовал хаотичный порядок, в котором только он мог ориентироваться. Первым делом он провёл бысткий, но тщательный аудит.

Арсенал:

Чернила (основной запас): Склянки стояли нетронутыми. Но те, что он делал для поездки, были утеряны. Нужно было варить новые, более сильные.

Артефакты: На полках всё на месте. Набор для письма (перо и чернильница-череп) — вот они. Череп отозвался на его появление лёгкой вибрацией. Банка "Устричного соуса" — на месте. Различные мешочки с компонентами (костная пыль, сушёные насекомые, редкие соли).

Личные инструменты: Его трубки, ножи для резки пергамента, набор игл для взятия крови. Всё нетронуто.

Оружие: Не магическое. Простая, но надёжная обрезная пистолет-пулемёт «Бизон» с патронами, спрятанный в полом томе энциклопедии. На всякий пожарный. И охотничий нож.

Информация и ресурсы:

Копии от Эмиля — утеряны в Плоешти. Но! У него остались собственные заметки, которые он вёл до отъезда. В них были ключевые формулы и его размышления. Их он нашёл в столе.

Компьютер и телефон — стояли, покрытые пылью. Он включил старый ноутбук. Интернет тут был.

Деньги: Небольшой запас наличных в тайнике за розеткой. Плюс те деньги, что он выручил за поджог ломбардов.

Состояние его сил:

Тело было цело, но истощено месяцами лишений, хоть и восстановлено магией цепи. Цепь на шее была теперь его главным артефактом — конденсатором воли и выживания. Он чувствовал её силу, но ещё не до конца понимал, как её применить в ритуалах.

Он принял долгий, горячий душ, смывая с себя грязь и позор Плоешти. Одел чистую, тёмную одежду. Выпил крепкого кофе. И сел за стол, положив перед собой перо, чернильницу, свои старые заметки и цепь.

Задачи были ясны:

Восстановить боеспособность: Сварить новые, более агрессивные чернила, используя опыт предательства, боли и мести. Возможно, в качестве катализатора использовать звенящую ярость самой цепи.

Разведка: Узнать, что творится в Бухаресте. Включить телефон (осторожно), зайти в тот самый паблик «Бухарест: Антиквариат и Редкости». Узнать, жив ли старый цыган, и что с гитарой. Проверить, не засветился ли он сам в сети после истории с поджогами (но это маловероятно — поджоги списали на внутрицыганские разборки).

Новый план: Прямое нападение или сделка? Теперь, когда у конкурентов горит земля под ногами, а его лицо (к счастью, в образе бродяги) у всех на виду, нужно действовать тоньше. Может, стоит выйти на старого цыгана не как покупатель, а как союзник против общих врагов? Предложить ему... «решение» проблемы с конкурентами. А гитара будет «благодарностью».

Он взял перо. Пора было начинать с самого главного — с чернил. На сей раз они будут не для защиты и не для наведения зуда. Они будут для войны.

Старый цыган (после смеха, заинтересованно): ...Ох, блин, до слёз! Ну ладно, ладно, хватит ржать. Говори, крикун. Жив остался — и слава Богу. Значит, крепкий орешек.

Цепелюк: Надоело быть всеобщим посмешищем. Пора за дело. Гитара на месте?

Цыган: Место её знает, а она — место. Она, браток, как бумеранг — всегда возвращается туда, откуда её пустили. А пустили-то её... — он сделал многозначительную паузу, — ...из Оради. С того самого рынка, помнишь рассказ? Так вот. Если хочешь говорить по-взрослому, давай встретимся там. У истоков, так сказать. Мои люди там есть. И конкурентам моим в голову не придёт, что я туда вывезу такой... актив. Они Бухарест прочёсывают.

Цепелюк мгновенно оценил преимущества. Орадя — запад, почти на границе. Дальше от эпицентра внимания (и мемов) после Плоешти. И главное — символический капитал. Встреча на месте «рождения» легенды даёт ему моральное преимущество, связь с историей предмета.

Цепелюк: Логично. Адрес.

Цыган: Не адрес. Место. Рынок «Очко». Только не днём, с цыганами и конями. Ночью. После полуночи. Там будет открыт один павильон — старый, с зелёной крышей. Там и найдёшь меня. И гитару. Приезжай послезавтра. И, Влад... — его голос стал низким и серьёзным. — Не страдай фигнёй по дороге. И не появляйся в городе днём. Тебя там тоже могут помнить... в новом образе.

Намёк был понятен: в Ораде тоже могли видеть мемы с «беззубым философом».

Цепелюк: Буду. — Он положил трубку.

Теперь план изменился. Нужно было добраться до Оради. Это проще, чем до Бухареста — меньше контроля, можно даже на автобусе или найти частный транспорт без лишних вопросов. У него было два дня.

Он открыл ноутбук, но искал уже не транспорт, а старые фотографии, статьи, любую информацию о рынке «Очко» в Ораде, особенно о той его части, что связана с 90-ми. Нужно было изучить место силы предстоящей встречи. Может, там остались следы той первой продажи, энергетические отголоски, которые можно будет использовать.

И, конечно, подготовить особые чернила. Уже не «Позорного Огня», а что-то иное. Что-то, связанное с истоками, памятью места и цикличностью. Может, использовать в составе землю с того самого кладбища Джилэу (оно недалеко от Оради) или... он посмотрел на цепь на шее. Она была продуктом его личного ада, но также и связью с землёй Трансильвании, где он прошёл через всё.

Назревал ритуал подготовки не просто к сделке, а к возвращению в точку отсчёта.

Обетованием богатства для пары немецких коллекционеров из Дюссельдорфа, которые хотели её восстановить. Узнав её историю, они в ужасе попытались сжечь её в сталелитейной печи. Печь взорвалась. Гитару нашли в цеху невредимой, в пяти метрах от обугленных останков.

Несбывшейся мечтой для того самого металлиста из гаража, который нашёл её на свалке в 2003-м. Через неделю его гараж сгорел дотла. Сообщили, что причиной была неисправная буржуйка.

К 2025 году «Гибсон» из Оради превратился в мрачную легенду. Его цена была абсурдна, а аура смерти — неотъемлема. Все, кто к нему прикасался с жаждой наживы, приходили к плохому концу. Он стал не инструментом, а инфернальным тестом на жадность и глупость.

...К 2025 году «Гибсон» из Оради превратился в мрачную легенду. Его цена была абсурдна, а аура смерти — неотъемлема. Все, кто к нему прикасался с жаждой наживы, приходили к плохому концу.

Именно в этот момент о гитаре узнал Доктор Влад Цепелюк, чокнутый чернокнижник и оккультный коллекционер из Клуж-Напоки. Его не интересовали ни деньги, ни слава. Его привлекла аура артефакта. В своих запылённых манускриптах он прочёл о предметах-вампирах, питающихся человеческой жадностью и насилием. И гитара с рынка «Очко» идеально подходила под это описание.

Цепелюк увидел в гитаре не проклятие, а потенциал. Он считал, что если направить её разрушительную энергию в нужное русло с помощью древних трансильванских ритуалов, она станет ключом к овладению тёмными силами. Он представлял себе не альбом, а «Симфонию распада», звуки которой будут разрывать саму ткань реальности.

Он начал охоту. И его методы были куда изощреннее, чем у мафии. Он не стрелял и не взрывал. Он подкладывал странные амулеты конкурентам, посылал им кошмары, насылал порчу, заставляя их самих отказываться от гитары в ужасе. Легенда обрастала новыми, сверхъестественными подробностями. Говорили, что перед тем, как погибал очередной владелец, он слышал тихую, дребезжащую музыку из ниоткуда.

И вот, в 2025 году, на сцене появляется новый игрок — молодой звукорежиссёр, внук того самого менту. Он хочет записать на гитаре альбом. Но он не знает, что за ним уже наблюдают два противника:

Старый цыган, который до сих пор иногда выходит на рынок и тихо смеётся, зная, что гитара никому не позволила извлечь из себя ни единого чистого звука.

Доктор Цепелюк, для которого гитара — это священный Грааль его тёмных изысканий. И он не остановится ни перед чем, чтобы заполучить её для своей «Симфонии распада».

Начинается новая охота. Трофей — душа самой гитары. И битва эта будет вестись не в перестрелках, а в мире древних заклинаний, звуковых частот и той чёрной, как палинка, иронии, с которой всё и началось.

История не просто продолжается. Она выходит на новый, сверхъестественный виток.

Мысли Доктора Влада Цепелюка парили в заоблачных высях космологического ужаса, пока его пальцы перебирали товары на полке.

«Помню, как я ещё в школе прочёл, что в конце концов в космосе не останется ничего, кроме чёрных дыр. Мир погрузится в черноту чернущую, и всё. Пока вся Вселенная сама себя не сожрёт. Это именно так и будет. Стало быть, логично не сопротивляться, а стать единым с тьмой заранее. До того, как кажется. Ибо гигантская чёрная дыра — она уже на полпути. Она бесконечно большая. Может, есть заклинание... заклинание, которое позволит мне не быть уничтоженным, а сожрать саму силу чёрной дыры, когда эта сила придёт к нам? Вобрать её в себя... стать её устьем...»

Его взгляд, остекленевший от созерцания грядущего апокалипсиса, скользнул по полке и зацепился за два предмета. Его великий ум, способный постигать судьбы галактик, столкнулся с непреодолимой дилеммой.

Слева стоял плюшевый мишка с неестественно широкой улыбкой и неестественно же большим, пустым отверстием вместо живота.

Справа лежала консервная банка с яркой этикеткой, на которой было написано «Устричный соус Премиум», но форма и размер однозначно намекали на иное, более интимное содержание.

«...Мишка... слишком палевно, — пронеслось в голове Цепелюка. — Слишком буквально. Банально. В нём нет... иронии. А консервная банка... Да, «Устричный соус»... Это гениально. Сакральный символизм скрыт под маской бытового прозаизма. Подходит для ритуалов, связанных с поглощением...»

Он взял в руки банку, повертел её, оценивая вес и баланс. Он был погружён в свои мысли так глубоко, что не заметил продавца — тощего паренька с пирсингом в брови, который наблюдал за ним из-за стойки. Парень видел, как этот странный мужчина в потрёпанном плаще пять минут неподвижно смотрел в пустоту, а теперь с сосредоточенным видом профессора-физика выбирает между плюшевой игрушкой и вибрирующей вагиной в виде консервной банки.

Продавец не выдержал и тихо, но отчётливо фыркнул.

Цепелюк медленно повернул голову. Его взгляд, только что витавший в межгалактической пустоте, теперь сфокусировался на продавце. В этом взгляде не было ни злобы, ни смущения. Лишь холодный, научный интерес, словно он изучал редкий вид насекомого.

Цепелюк (голосом, в котором скрипел песок космических пустынь): Вы смеётесь над инструментом грядущего преображения? Интересно... Вы когда-нибудь задумывались, что ваша улыбка — это всего лишь временная конфигурация элементарных частиц, которым суждено быть разорванными на кварки в гравитационном поле сингулярности?

Продавец перестал улыбаться. Он просто стоял и молчал.

Цепелюк кивком головы одобрил этот внезапный приступ серьёзности, положил банку «Устричного соуса» на прилавок и достал из складок плаща потрёпанный кожаный кошелёк.

«Да, — думал он, отсчитывая купюры. — Эта подойдёт. И для ритуалов... и для гитары. Надо же как-то направлять энергию...»

Бар «Энигма» был таким же, как на открытке: латунные трубы, причудливо оплетающие стены, шестерёнки, вмурованные в барную стойку, и тусклый свет, льющийся из керосиновых ламп с электрическими лампами накаливания внутри. Пафосное место для туристов, ищущих «атмосферу», и малолеток, делающих селфи в кожаных очках-гогглах, купленных в соседнем магазине за копейки.

Доктор Цепелюк, с его выцветшим плащом и глубокими глазами, смотрелся здесь как настоящий артефакт в мире бутафории. Он проследовал к столику в дальнем углу, игнорируя хихиканье парочки подростков, позировавших с его тростью, которую он прислонил к стулу.

Официантка (подойдя, с натянутой улыбкой): Добро пожаловать в «Энигму»! Могу я предложить вам наш фирменный коктейль «Паровой молот» или...

Цепелюк (перебивая, не глядя на неё): Чай. Чёрный. Без сахара. Без лимона. Без улыбки.

Когда чай принесли, он поставил на стол свой новое приобретение — банку «Устричного соуса». Он изучал её этикетку так, будто это был древний манускрипт, а не дешёвая полиграфия. Его план был прост: найти представительство издательства Ignota Books, известного своей эзотерической и философской литературой. Свечи и артефакты он делал сам, но для работы с гитарой-вампиром и предстоящей космической сингулярностью требовались... более специфические знания.

«Игнота... — размышлял он, помешивая чай. — Их трактат о не-знании как высшей форме познания... Да, это может быть ключом. Если я не смогу понять силу чёрной дыры, возможно, я смогу её игнорировать на таком уровне, что она станет частью меня...»

Его размышления прервал громкий хохот. Группа стимпанк-подростков у барной стойки показывала друг другу свои фотографии. Один из них, в котелке и с игрушечным механическим пауком на плече, тыкал пальцем в экран:

— Смотри, а этот старый жмот в плаще на заднем фоне получился просто улётно! Прямо кадр из хоррора!

Цепелюк медленно поднял взгляд. Он не смотрел на подростков. Он смотрел сквозь них. Затем его взгляд упал на банку «Устричного соуса» на столе, потом на его чашку с чаем, и в его глазах мелькнула искра не то что злости, а... экспериментального интереса.

Он достал из кармана маленький мешочек с тёмным порошком (смесь растёртых корней мандрагоры и сажи от сожжённых трактатов по квантовой механике), насыпал щепотку в чай и тихо прошептал несколько слов на языке, который был старше латыни.

Ничего сверхъестественного не произошло. Только парень в котелке внезапно смолк, побледнел и, схватившись за живот, бросился в сторону туалета под недоумённые взгляды друзей.

Цепелюк снова обратился к своему чаю. Проблема была решена. Теперь можно было в спокойствии подумать, как найти нужные книги и не быть при этом сфотографированным для чьего-то глупого инстаграма. Мир, как всегда, требовал к себе внимания и коррекции.

Цепелюк сидел, удовлетворённо наблюдая, как нарушенная им гармония мира вернулась в равновесие. Подросток-стимпанк, бледный и пошатываясь, выбрался из туалета и, бормоча что-то о несвежих круассанах, с позором ретировался вместе с компанией.

«Простая, но элегантная коррекция, — с профессиональной гордостью подумал чернокнижник. — Минимум энергии, максимальный эффект».

И именно в этот момент его собственный кишечник, внезапно и без предупреждения, напомнил ему о фундаментальных законах мироздания — у каждого действия есть противодействие. И иногда это противодействие принимает форму стремительного и неудержимого порыва.

Лицо Цепелюка, обычно выражавшее лишь презрительное спокойствие или сосредоточенную отрешённость, исказила гримаса крайнего недоумения, быстро сменившаяся паникой. Он вскочил и, стараясь сохранить остатки достоинства, крупной и немного неестественной походкой направился к злополучной двери с силуэтом человека.

Через десять долгих, унизительных минут он вышел обратно. Его аура непобедимого мага немного потерпела крах. Плащ висел не так гордо, осанка сдала позиции. Он медленно вернулся к своему столику, тяжело опустился на стул и уставился на остывший чай.

К нему подошла та самая официантка, на лице которой застыла смесь вежливости и плохо скрываемого любопытства.

Цепелюк (поднимая на неё усталый, лишённый всякой магической мощи взгляд): Скажите... а в вашем заведении... в том самом помещении... свет... это часть концепции? Стимпанковый мрак и упадок?

Официантка (виновато разводя руками): Ах, да... Лампочка перегорела. Хозяин говорит, что так даже аутентичнее. «Темнота добавляет тайны», — говорит.

Цепелюк медленно, с чувством глубокого, экзистенциального поражения, провёл рукой по лицу.

Цепелюк (голосом, в котором звучала вся горечь познавшего дзен самурая, внезапно севшего на лук): Да... Я всегда мечтал стать единым с Тьмой. Поглотить её. Слить с ней свою сущность... Но, блять, срать в ней? Срать в кромешной тьме, на ощупь, в заведении под названием «Энигма»?! Это не загадка бытия, это просто пиздец какой-то!

Он швырнул на стол несколько леев, схватил свою трость и банку «Устричного соуса», и направился к выходу, оставив за собой шлейф из разочарования, смущённой официантки и стойкого, неподвластного даже магии, амбре.

Охота за знаниями издательства Ignota была отложена. Сейчас ему требовалось найти аптеку и вернуть себе хотя бы видимость контроля над бренным телом, прежде чем бросать вызов космической тьме.

Дальше, он идёт в магазин, который торгует старыми вещами. Он хотел посмотреть или книжку, или старьё с тёмной аурой.

Магазин «Пыль Веков» пахнул не стимпанковым пафосом, а настоящим временем: пылью, старым деревом, клеем и тлением. Полки гнулись под тяжестью книг с пожелтевшими страницами, на стеллажах пылились канделябры, чугунные статуэтки, потрёпанные чемоданы и прочий хлам, который жизнь давно отправила в отставку.

Цепелюк, чьё внутреннее смятение немного улеглось после визита в аптеку, вошёл сюда как в храм. Его взгляд, острый и цепкий, скользил по полкам, отфильтровывая обычный антикварный мусор от вещей с потенциалом.

Хозяйка магазина, пожилая женщина с лицом, испещрённым морщинами-иероглифами, сидела за прилавком и вязала что-то тёмное. Она лишь кивнула ему, чувствуя в нём не праздного туриста, а коллегу-копателя.

И вот его взгляд упал на несколько предметов, от которых исходил тот самый, желанный для него, холодок:

Книга в кожаном переплёте без названия. Кожа была неестественно тёмной и слегка липкой на вид, будто её вымочили в чем-то густом. Застёжка была не из металла, а, похоже, из чьей-то кости. Аура от неё исходила тяжёлая, гнетущая, как предгрозовое небо. «Трактат о поглощении, — тут же подсказало ему чутьё. — Возможно, даже о вампиризме. Не буквальном, а метафизическом. То, что нужно для гитары».

Набор для письма: перо, похожее на коготь крупной птицы, и чернильница, сделанная из крошечного, тщательно отполированного черепа. Чернила в ней давно высохли, но Цепелюк чувствовал, что если их восстановить, они будут идеальны для начертания печатей, призывающих именно те силы, что правят распадом и пустотой.

Старый портативный кассетный магнитофон «Весна-202». Сам по себе он был просто куском советского ширпотреба. Но аура вокруг него была странной — не тёмной, а... голодной. Казалось, он не просто записывал звук, а впитывал его, пожирал. «Интересно... — подумал Цепелюк. — Если направить на него энергию гитары... Не записывать музыку, а записать самое её проклятие? Перенести его на плёнку? Или же, наоборот, заставить магнитофон поглотить проклятие, очистив инструмент? Опыт требует жертв, в том числе и электроники».

И главное — маленькое, потускневшее зеркальце в серебряной оправе. Оно лежало в стороне, словно его специально отодвинули. В нём не было ни одного отражения. Оно не отражало свет лампы, не отражало полки за ним. Оно было порталом в абсолютную черноту. Та самая, о которой он размышлял. Только не на краю вселенной, а здесь, в коробке с бижутерией за 50 лей.

Цепелюк медпенно протянул руку к зеркалу. Его пальцы почти коснулись холодной поверхности.

Хозяйка (не поднимая глаз от вязания, её голос был тихим и скрипучим, как ветер в развалинах): С этим... осторожнее. Предыдущий владелец в него смотрелся. Говорил, хотел увидеть свою душу. Перестал... нуждаться в отражениях.

Цепелюк кивнул, не отводя взгляда от черноты зеркала. Наконец-то он нашёл то, что искал. Не просто артефакт, а инструмент для диалога с самой Тьмой.

Мысли Цепелюка метались между артефактами с практической целесообразностью.

«Зеркало в пень. На кой ляд мне смотреться, если и так всё ясно? Видел я это лицо. Оно меня достало. А смотреть в пустоту я и так могу, благо, чай в «Энигме» уже настроил нужным образом.

Магнитофон было бы круто... Заклятье, записанное на плёнку... Но кассеты не так-то просто найти, даже если они и тут есть. Слишком много возни. Техногенный шизофреницизм.

А вот набор для письма... Довольно красивый. И функциональный. Перо-коготь идеально подойдёт для начертания паразитических рун на деке гитары, чтобы перенаправить её вампиризм. А чернильница из черепа... О, это сосуд для сущности. В неё можно не чернила наливать, а нечто иное. Да, это куда элегантнее».

Он взял в руки набор. Перо было холодным и шершавым. Череп-чернильница оказался на удивление тяжёлым для своих размеров.

Не спеша, Цепелюк подошёл к прилавку, где хозяйка, не поднимая глаз, вывязывала какой-то сложный, колючий узор.

Цепелюк (положив набор на стойку): Этот артефакт. Интересует его происхождение и... стоимость.

Хозяйка медленно подняла на него глаза. Её взгляд был мутным, но насквозь проницающим.

Хозяйка: Происхождение... (она тронула перо, затем чернильницу) ...стерлось. Как и должно быть с вещами, которые помнят слишком много. Перо принадлежало ворону, который клевал глаза павшим в битве при Вере. Не самой битве, а именно при Вере. Чернильница... моложе. Фальшивомонетчик из Сибиу мечтал отливать идеальные монеты. В итоге отлили его череп. В масштабе один к одному.

Она сказала это с такой же лёгкостью, с какой кто-то другой описал бы историю фарфоровой куклы.

Цепелюк (кивая, как коллега, оценивая работу): Понимаю. Энергия неудавшегося обмана... концентрированная жажда стоимости... Интересно. Это можно использовать.

Он помолчал, его пальцы барабанили по стойке.

Цепелюк: Цена?

Хозяйка: Для того, кто будет использовать это по назначению... двести лей. Для коллекционера — триста. Для вас... (она внимательно посмотрела на его потрёпанный плащ и новоприобретённую банку «Устричного соуса», торчащую из кармана) ...сто восемьдесят. И совет. Не используйте обычные чернила. Они оскорбят сосуд.

Цепелюк почти улыбнулся. Нечто похожее на улыбку тронуло уголки его губ.

Цепелюк: Сто пятьдесят. И вы подскажете, где в этом городе можно найти чернила, которые не оскорбят фальшивомонетчика из Сибиу.

Цепелюк говорит: "Дорогая моя, он, итак, стоит там себе, тебе глаза мозолит. Ну, 150, ну, что ты? А я тебе тоже интересное подгоню!" - он показывает ей библию 19 века на церковном славянском из Киева.

Хозяйка усмехнулась, сухим, похожим на «шелест страниц» смехом.

Хозяйка: Дорогой мой, всё, что лежит и мозолит глаза, уже прошло свой главный торг. Оно здесь не потому, что не нужно, а потому, что ждёт своего часа. Но я слушаю. Что за «интересное» ты хочешь предложить в обмен на кости и амбиции?

Цепелюк с театральным намёком на значимость момента достал из внутреннего кармана плаща книгу. Переплёт был из потрёпанной кожи, тиснение почти стёрлось, но в углу виднелась маленькая, выцветшая шестиконечная звезда.

Цепелюк (с лёгким намёком на тайну): Библия. Острожская, XIX век, Киев. Церковнославянский. Но не простая... (он аккуратно открыл её на середине, где между псалмами были вклеены тонкие, полупрозрачные листы со схемами, отдалённо напоминавшими печати Соломона, но с явными... отклонениями). Её владелец, один раввин-каббалист, использовал её не для молитв. А как шифровальный блокнот. Для заметок о том, как вызывать и... вести диалог с теми, кого в этих псалмах принято изгонять. Здесь каждая буквица может быть прочитана двумя способами.

Хозяйка перестала вязать. Ее пальцы с тонкими, почти птичьими суставами, протянулись и легли на страницу. Она не читала, она словно слушала кожу и бумагу.

Хозяйка: Гм... Пассивная агрессия священного текста... Мне нравится этот запах. Двойное дно. Здесь есть... напряжение. (Она подняла на него взгляд). Но одна шифрованная Библия, даже с такой историей, не стоит набора для письма с такой... биографией.

Цепелюк (понимающе кивая): Я с вами согласен. Абсолютно. Поэтому я предлагаю не просто обмен. Я предлагаю... симбиоз. Набор — для моих текущих нужд. Библия — для вашей коллекции. И... (он понизил голос до конспиративного шёпота) ...информация. Вы ведь слышали о гитаре? О той, что из Оради? Та, что сейчас в Бухаресте?

Глаза хозяйки сузились. Слухи, конечно, доходили и сюда.

Цепелюк: Я знаю, как заполучить её силу. И когда это случится... энергия, которая высвободится, осядет не только на мне. Места Силы... они ведь питаются отголосками великих событий. Ваш магазин может стать одним из таких мест. Набор для письма — мой скромный аванс за ваше... невмешательство и благосклонность.

Он предложил не просто деньги или обмен. Он предложил ей долю в его амбициозном проекте. Это был риск. Но он видел — её интересует не только сиюминутная выгода.

Хозяйка медленно убрала руку с Библии, затем взяла набор для письма и бережно завернула его в кусок чёрного бархата.

Хозяйка (выдыхая): Забирайте. И пусть ваши чернила будут гуще ночи. А моя коллекция... пополнится интересным экземпляром.

Сделка состоялась. Цепелюк получил свой инструмент. Теперь ему нужны были чернила, достойные фальшивомонетчика и ворона с поля битвы.

В это время старик-цыган, не поднимая глаз от гитары, которую он настраивает каким-то ржавым ключом, говорит хриплым, прокуренным голосом.

Старик: Молодые люди... Ваш «Дэч» мне как мёртвому припарка. А насчёт кооперативной квартиры... вы сначала свою общагу на первое декабря отопление проведите, а потом уже о двушках мечтайте.

Студенты замирают.

Студент 1 (растерянно): Вы... как услышали?

Старик (усмехается, проводя рукой по деке гитары, с которой осыпается кракелюр): Я за свою жизнь на трёх языках покупал и продавал. На румынском, на цыганском и на языке наличного доллара. А вы думали, почему у меня один товар, а вокруг (он кивает головой в сторону хаоса) — весь этот цирк с конями?

Из-за спины студентов доносится возмущённый женский крик: «Верните телефон! Эй, это стоило дороже, чем ваша проклятая кобыла!». Слышится сдавленный смех и быстрые шаги.

Старик (не обращая внимания): Так что, господа бизнесмены? Говорите на языке наличного доллара, или идите смотреть, как та барышня с «Sagem» взывает к справедливости против моих... любознательных племянников.

Он смотрит на них тяжёлым, знающим взглядом. Диалог начался. Ваш ход. Что отвечают студенты?

Студент 1 (с вынужденным уважением, старику): Ну, ты – ворон, глазаст и слухаст! То-есть, ты все наши движения предвидишь?!

Он осторожно протягивает руку, чтобы взять гитару и осмотреть гриф. Его пальцы уже почти касаются ладов, когда из толпы внезапно выныривает длинноволосый тип в потрёпанной косухе и выхватывает инструмент из рук старика.

Металлист (своим корешам, лихо бряцая по струнам, которые издают глухой дребезжащий звук): Смотрите, братухи! Чейрз! Акула! Хайвей ту Хэлл!

Он и его двое друзей тут же закатывают глаза, корчат гримасы экстатической агонии и начинают неумело, но громко имитировать вступление к «Highway to Hell». Гитара хрипит и скрипит.

Студент 1 вздрагивает, его лицо искажается от раздражения. Он бросает взгляд на старика, но тот лишь невозмутимо наблюдает за этим импровизированным концертом, попыхивая сигаретой. Студент стискивает зубы и ждёт, смотря, как металлисты чуть не роняют гитару, передавая её друг другу для «соло-партии».

Старик (обращается к студенту, не меняя выражения лица): Видишь? Искусство – оно живое. Оно хочет, чтобы его играли. Даже если при этом оно звучит как агония кошки в стиральной машине. Терпение, мальчик. Всё, что происходит на рынке – это часть торга.

Металлисты заливаются хриплым смехом, довольные своим выступлением. Один из них, самый воодушевлённый, с горящими глазами подбегает к студентам и начинает трясти их руки с такой силой, будто пытается выжать из них воду.

Металлист: Братухи! Вы видели этот драйв?! Это ж чистый Янг! Вы просто не поняли концепт!

Студенты молча терпят эти рукопожатия, их лица вытянуты. Раздражение на их лицах столь же густо и ощутимо, как запах пота и дешёвого табака, витающий над рынком.

Металлист (понизив голос до конспиративного шепота): Я вижу, вы парни правильные. Надо сгладить углы! У меня есть... лекарство от излишней трезвости.

Он ловко достаёт из-под засаленной курки плоскую стеклянную бутылку с мутной жидкостью, напоминающей то ли бензин, то ли реактивы из школьной лаборатории. Это палинка.

Студенты переглядываются. Годятся. Раздражённо кивают. Несколько глотков огненной жидкости слегка смягчают их позу.

Старик (попивая свой какой-то напиток из жестяной кружки, смотрит на всю эту сцену и усмехается): Ну что, артисты? С гитарой-то что? Вы её покупаете или просто сердце моё радуете?

Металлисты (хором, перебивая друг друга): Да, чё с гитарой? Она в порядке? Гриф не ведёт?

Но студенты, воспользовавшись минутным замешательством, перебивают их, их голоса прорезаются сквозь шум рынка, твёрже и настойчивее после палинки.

Студент 1 (чётко и громко, глядя прямо на старика): Цена. Назовите цену.

Повисла пауза. Шум рынка, крики, ржание коня — всё это отступает на второй план перед этим прямым вопросом. Все взгляды устремлены на старика.

Металлисты громко ржут, отходя от прилавка.

Металлист 1 (машет рукой в сторону гитары): Да ну, это говно! Гриф кривой, как спина Чаушеску! И звукосниматели... да от них звука, как от мёртвого осла.

Один из них, тот, что попроще, отделяется от толпы и подходит к старику, по-свойски хлопая его по плечу.

Металлист 2: Здорово, дед! Чё нового по винилу? Никакого старого хэви не подвозили? А то тут одни «Фоае Албэ» да «Михай Долган»...

Студенты почти синхронно вздыхают с облегчением. Конкуренты самоустранились. Один из металлистов, уже изрядно набравший ходу, с размаху бьёт Студента 1 по спине так, что тот чуть не роняет бутылку с палинкой.

Металлист 3 (сиплым шепотом): Давай, наебни ещё, братух! Для храбрости! Жизнь — это боль, а палинка — её анестезия!

Второй студент, видя, как его напарник корчится от кашля и похлопывает себя по груди, не выдерживает и начинает ржать.

В этот самый момент мимо них, красный от ярости, протискивается менту с разодранным штаном.

Мент (срываясь на фальцет): ЧЬЯ ЛОШАДЬ, Я СПРАШИВАЮ?!

Его отчаянный крик на мгновение заглушает весь гам рынка. И тут же взрывается всеобщим, оглушительным хохотом. Смеются все: цыгане у лотков, бабушки у капусты, мужики у ящиков с болгарским ширпотребом. Даже суровый старик-продавец усмехается, качая головой.

На фоне этого всеобщего веселья старик наклоняется к студентам, его голос слышен сквозь хохот:

Старик: Видите? Страна поменялась, а цирк остался. Только клоуны другие. Так сколько вы готовы отдать за кусок истории, который пережил и Чаушеску, и этого несчастного коня?

Объединённые палинкой и общим раздражением на старика, студенты и металлисты неожиданно нашли общий язык. Оказалось, что один из длинноволосых парней немного разбирается в инструментах и даже где-то в гараже хранит паяльник и пару старых звукоснимателей.

Металлист (бывшему студенту, а теперь почти брату по разуму): Да я за вечер гриф ей выправлю! У меня гитара в гараже, она после того, как мы на ней «Smoke on the Water» играли в прямом смысле... там пожар был... короче, у меня опыт!

Но это внезапное братство было омрачено одним фактом. Старик, наблюдавший за всей этой эволюцией отношений с видом демиурга, наблюдающего за муравейником, всё ещё не назвал цену. Это начало действовать студентам на нервы.

Студент 1 (уже без тени подобострастия): Так сколько? Назовите, наконец, цифру. Мы тут уже коалиции создаём, а вы как сфинкс.

Старик медленно потягивает из своей кружки, ставит её с глухим стуком, а затем его лицо озаряется широкой, почти безумной ухмылкой.

Старик: Цифру? Зачем вам скучная цифра? Давайте сыграем в угадайку. Это куда веселее. Вы называете свою цену. Если угадаете... ну, или будете достаточно близки к истине, которая только в моей голове... она ваша. Если нет... (он многозначительно смотрит на металлистов) ...ваши новые друзья могут идти чинить свой собственный гаражный хлам, а вы будете вечно вспоминать день, когда могли купить «Дэч», но вместо этого купили за те же деньги бутылок палинки, чтобы забыть о своей неудаче.

Он широко расставляет руки, будто предлагая им огромный приз. В его глазах пляшут чёрные огоньки иронии. Рынок вокруг замер в ожидании. Даже конь, кажется, перестал жевать воронью кость.

Первый студент, пьяный от палинки, адреналина и наглости, делает шаг вперёд.

Студент 1: Ладно, старик, играем. Я думаю...

Студент 1: 300! Триста лей.

Повисает напряжённая тишина. Даже металлисты замерли. Старик перестаёт ухмыляться. Его лицо становится каменным. Он медленно, будто с болью, качает головой.

Старик (тихо, с обидой): Триста... Триста лей? Мальчик мой... Ты не цену называешь, ты оскорбляешь память гитары. На ней, может, сам Элвис Костелло в Бухаресте играл, пока твои родители в очередях за бананами стояли.

Он бережно берёт гитару, как ребёнка, и проводит рукой по деке, стирая грязь с бриджа.

Старик: Это не железка. Это история. История стоит дороже. Но... (он хитро прищуривается) ...ты молод. И я вижу, она тебе по-настоящему нужна. Не как безделушка. Давай сделаем так. Твои триста... это смешно. Но это начало. Назови настоящую цену. Не оскорбляй нас обоих.

Он не отдаёт гитару и не называет свою цифру. Он заставляет их сделать следующую ставку, поднять ставку в этой психологической игре. Он мастер, а они — ученики, и урок только начинается.

Повисшую паузу разрешает мент, который, пошатываясь и с разодранной штаниной, возвращается, так и не найдя владельца копытного нарушителя.

Мент (проходя мимо прилавка, бросает через плечо, сгорбившись от злости): А этому старому пиздаболу не верьте ни слова. Он в прошлом месяце моей тёще амулет от сглаза втюхал... Говорил, от радикулита помогает. Теперь она не только ходить, но и материться стала по-цыгански.

Металлисты, уже изрядно набравшие палинки, заходятся в новом приступе хохота, тыкая пальцами в ни в чём не повинную тётку, торгующую чесноком по соседству. Атмосфера снова качнулась в сторону цирка.

Но студенты, пьяные от возможности и обманутые серьёзностью старика, ловятся на удочку. Они видят не насмешку, а лишь «предвзятость» мента. Они верят в игру.

Студент 1 (решительно, старику): Хорошо. Вы правы. Это история. Триста пятьдесят. Наша последняя цена.

Он говорит это с таким пафосом, будто только что отвалил состояние. Его напарник одобрительно кивает, на их лицах – выражение людей, которые  купят виллу на Канарах.

Старик смотрит на них несколько секунд, и в его глазах читается целая буря эмоций: изумление, жалость, и безмерное, дикое веселье от того, насколько всё идет по его плану.

Старик (снова вздыхает, но теперь в этом вздохе – торжество): Ну... раз вы так просите... вижу, вы парни с душой. Ладно. Забирайте свою историю. Триста пятьдесят. Но футляр... (он снова пинает разваливающийся чехол) ...отдаю почти даром.

Он протягивает гитару. Сделка совершена. Студенты чувствуют себя победителями, не понимая, что только что заплатили баснословные деньги за то, что старик в глубине души оценил бы в пятдесят. А он уже заворачивает их кровные, готовый рассказать вечером внукам байку о том, как он продал ржавое ведро по цене иконы.

Студенты, сияя от самодовольства, пробирались сквозь толпу рынка «Очко», неся свой трофей как священный грааль. Гитара, теперь их гитара, болталась в руках, и каждый её потёртый сантиметр виделся им не свидетельством упадка, а доказательством аутентичности.

Студент 1 (с почти религиозным трепетом): Представляешь, Андрей? Мы поставим новые звукосниматели Seymour Duncan, отлакируем гриф... Она зазвучит, как... как сам Бог рок-н-ролла!

Студент 2 (Андрей, всё ещё находясь под действием палинки и всеобщего ажиотажа): Да мы её за неделю оживим! А потом — прощай, общага! Привет, кооператив!

Они шли, строя радужные планы, не обращая внимания на ухмылки торговцев, которые, казалось, видели их насквозь. Воздух, пахнущий жареными колбасками, помоями и свободой, казался им сладким.

Дорога до их общежития вела через серые, обшарпанные дворы, идеально гармонировавшие с их внезапно возникшими амбициями. Им не терпелось забраться в свою комнату-конуру, заваленную книгами и пустыми бутылками, и наконец-то, без лишних глаз, разглядеть своё сокровище при свете одной тусклой лампочки.

Студент 1 (уже на лестнице, запыхавшись): Так, первым делом — достаём все журналы по гитарам! Потом... потом найдём те металлистов. У них же паяльник!

Они ввалились в свою комнату, захлопнув дверь. Мир с его циничным стариком, вороватыми цыганами и лягающейся лошадью остался снаружи. Теперь здесь, в этом четырёхметровом царстве, они были королями, державшими в руках ключ к безбедному будущему.

Они положили гитару на стол, заваленный крошками и окурками. Первый студент взял тряпку, чтобы наконец-то стереть с неё вековую грязь и увидеть легендарный логотип «Gibson» во всей красе.

Именно в этот момент с лестничной клетки донёсся знакомый сиплый голос. Это был один из металлистов, которого они оставили на рынке.

Голос за дверью: Эй, братухи! Вы там не начали ещё? Мы тут с инструментом! И... с допинг-контролем! — Последние слова сопровождались звонким стуком бутылки о дверь.

Дабы не устроить дебош в общежитии, они сказали, что они выйдут, но предлагают на улице потусить, на что металлисты предлагают завалиться к их другу в гаражи, и там можно и гитару посмотреть.

Мысль о том, чтобы впустить эту шумную, пропахшую алкоголем и потом компанию в свою общажную «крепость», показалась студентам равносильной самоубийству. Дебош, внимание коменданта и последующий разбор полетов были им совсем не нужны.

Студент 1 (открывая дверь и видя на пороге троих нетвердо стоящих металлистов с ящиком инструментов и бутылкой): Ребята, привет! Мы тут подумали... соседи. Скандал будет. Давайте лучше на улице. На лавочке.

Металлисты переглянулись. Идея посидеть на холодной декабрьской лавочке с гитарой ценой в «Дэч» показалась им идиотской.

Металлист 1 (главный, с паяльником в руке): На ху... на хуя? На лавочке? Чтобы мент тот самый, с лошадью, опять припёрся? Нет, братухи, так не пойдёт.

Он обнял студента за плечи, окутав его облаком дешёвого табака и палинки.

Металлист 1 (понизив голос, заговорщицки): У нас тут друг есть. Генадий. У него гараж в кооперативе «Мотор», через дорогу. Там и свет есть, и печка-буржуйка, и все инструменты. И главное — уединение. Можем хоть до утра ковыряться в твоей красавице.

Он похлопал по чехлу с гитарой. Студенты снова переглянулись. Гараж... Звучало куда солиднее, чем общажная комната или лавочка. Печка-буржуйка в декабре — это был серьёзный аргумент.

Студент 2 (Андрей): А Генадий... он не против?

Металлист 2 (хохотнув): Генадий? Он уже часов пять как против. Но он в отключке. Так что всё в ажуре.

Предложение было более чем сомнительным, но палинка и азарт притупили чувство самосохранения. Мысль о тёплом гараже, где они наконец-то прикоснутся к своей мечте, перевесила.

Студент 1 (решительно): Пошли. В гаражи.

Толпа, вооружённая гитарой, ящиком с инструментами и стратегическим запасом алкоголя, двинулась в сторону гаражного кооператива — нового акта в этой трагикомедии под названием «Большая Афера».

Всё было гораздо проще, банальнее и в итоге — циничнее.

Палата №6 гаражного кооператива «Мотор» так и не увидела триумфального восстановления «Гибсона». Вместо этого компания, не отходя далеко от рынка, пристроилась на скамейках в парке «Рабочих» с видом на заснеженный и заброшенный пляж «Муничипал». Стратегический запас палинки был исчерпан в течение первого часа. Планы по реставрации сменились философскими спорами о смысле жизни, которые, в свою очередь, утонули в беспамятстве.

СЦЕНА: УТРО.

Студент 1 просыпается от того, что ему на лицо капает сосулька с ветки старого тополя. Голова раскалывается, язык оброс шерстью. Он лежит на той же парковой скамейке, прижимая к груди пухлую папку с лекциями по сопромату. Его напарника, Андрея, рядом нет.

Рядом, в позе упавшего с неба ангела, храпит один из металлистов. Гитары ни у одного из них нет.

Память была чиста, как снег на том самом «Муничипале». Последнее, что помнил Студент 1 — это как он, размахивая бутылкой, доказывал, что «Highway to Hell» — это на самом деле народная румынская песня про дорогу на рынок «Очко».

Он сел, с трудом фокусируя взгляд. По парку шёл мент. Тот самый. Штаны были заштопаны грубыми нитками. Он увидел студента, подошёл ближе и несколько секунд молча смотрел на него с выражением брезгливой жалости.

Мент: Поздравляю. Ты жив. А твой друг вчера пытался обнять того коня. Конь, кстати, оказался ничейный. Отправили в приют.

Мент постоял ещё мгновение, покачал головой и пошёл дальше, бормоча себе под нос: «Гибсон... А я им про амулет тёще рассказывал... Идиоты».

Студент 1 опустил голову в ладони. У него не было ни гитары, ни денег, ни малейшего понятия о том, что произошло. Зато была жуткая морально-физическая абстиненция и стойкое ощущение, что жизнь — это та самая шутка, над которой смеётся только тот ухмыляющийся старик на рынке. А они, студенты, были в этой шутке всего лишь расходным материалом.

— Ёб твою мать, опять?! — взорвался я. — Ты же сказал — дашь время передохнуть!

— Я сказал: «дам время», — невозмутимо парировал Голос.

— Я не говорил, что буду молчать. К тому же… тебе одному тут будет тоскливо.

— А, по-твоему, с тобой веселее? — выдохнул я, чувствуя, как меня снова начинает бесить этот Голос.

— Со мной, друг мой, — голос стал тише и интимнее, будто придвинулся вплотную, — не бывает скучно. Со мной бывает… познавательно. Иногда грустно. Очень. Но скучно? Никогда.

— Всё, что я видел… это правда? — спросил я, в голосе прозвучала слабая, почти детская надежда, что всё это кошмар.

— А что изменится, если нет? — Голос прозвучал резко, с ледяным презрением. — Ты продолжишь быть тем же лживым и наглым подонком, как раньше? И просто будешь знать, что тебе всё опять сошло с рук?

Голос явно был ко мне не добр, и я искренне не понимал — почему? Да, я перегнул палку с братом, но все мы ошибаемся. Кто из нас не без греха? Что до Мальцева — любой на моём месте сделал бы то же самое, имея такую возможность. И откуда я мог знать, что он отец-одиночка?

И где доказательства, что всё это — не галлюцинация? Где?!

— Хочешь доказательств?! — внезапно взревел Голос, и от этого крика я аж сжался.

— Ты… ты читаешь мысли? — испуганно выдохнул я.

— Идиот! — Голос взорвался диким, нечеловеческим хохотом. — Я же у тебя в голове! Я и есть твои мысли! Самые честные и самые неудобные! Или ты думал, что твоё сознание — это лишь ты и твои оправдания?!

— Вот тебе доказательства, — уже намного мягче произнес Голос.

Темнота резко растворилась, и я оказался в тесной прихожей старого деревянного дома.

Прошёл в зал. Обставленный старой мебелью, он вызвал во мне чувство ностальгии. Вспомнился бабушкин дом в деревне: запах жареной картошечки по утрам, блеяние коз во дворе, мне даже показалось, что я улыбаюсь. Но меня оборвал стук в дверь.

— Знаешь, кто это? — спросил Голос, и в нём явно звучала ехидная нотка.

— Кто там? — я услышал знакомый старушечий голос, и сразу понял, где нахожусь.

Из-за двери донеслось: — Это Саша, Анна Константиновна.

— Помнишь, что ты приказал ему сделать? — прошипел Голос у меня в ухе.

Меня прошиб ледяной пот.

— Я ничего ему не приказывал…

— Ты сказал ему сжечь к хуям этот дом! — заорал Голос.

— Что ты такое несёшь? — чуть не взмолился я.

И опешил, когда в ответ прозвучал не тот знакомый Голос к которому я уже привык, а мой собственный, вырванный перенесенный сюда из прошлого: «— Да мне похуй, что ты хотел! Не знаешь, как в таких случаях поступают? Подсказать, где ближайшая заправка?»

— Заткнись, — сквозь стиснутые зубы процедил. Пожалуйста, — мой настоящий голос дрожал.

Анна Константиновна тем временем уже открыла дверь.

И в проёме я увидел Сашу и его туповатую, но доброжелательную улыбку, которая бесила меня ещё со школьных времён.

— Сука, не вздумай… — вырвалось у меня голосом, полным бессильной ярости.

Старушка пригласила его войти и указала на стул, а сама устроилась на краешке дивана.

Саша поудобнее уселся, положил ладонь на стол и, постукивая пальцами по старому дереву, завёл свою заезженную пластинку:

— Анна Константиновна, ну вы посмотрите на этот дом… Он же разваливается! Удобств нет, воды нет, а мы вам — предлагаем новую квартиру со всеми удобствами, семьдесят квадратных метров, два санузла, окна в пол, четыре лифта, парковочное место…

Парковочное место? Что она парковать будет?  Ты, идиот Саша?

Саша продолжал, не переводя дух:

— …раз в десять дороже вашей лачуги, да ещё и денег вам дадим. До конца жизни хватит! А я вам лично за продуктами буду ездить! Полный пакет так сказать!

Я не сдержался — и тихо хохотнул.

— Вот ты фантазёр, Сашка…

— Твоя школа, — тут же, добавил Голос.

Старушка всё это время сидела на диване, упершись руками в клюку, и смотрела в пол. Потом медленно подняла на него глаза — полные, немых слёз, и сказала:

— Да разве мне нужны эти деньги треклятые?! Или эти ваши санузлы поганые, окна ваши в пол… — голос её дрожал от ярости. — Ты знаешь, что это? Это не дом. Это — память моя. Моя душа.

Из блокадного Ленинграда муж меня спасал, когда мне четырнадцать было, а ему — шестнадцать. Сюда бежали, меня тут оставил, а сам на фронт ушёл. «А когда вернусь — дом построю», — сказал. И вернулся. И построил. Сдержал обещание. Поженились мы. Детей нарожали.

Знаешь, сколько пережили в доме этом? Дети тут выросли. Внуки тут росли, вон… — она кивнула на стену, увешанную фотографиями.

Потом встала, ушла в соседнюю комнату и вернулась с альбомом в красном бархатном переплёте, перетянутом розовой завязкой.

— Это вот сын мой Миша… красавец… — она медленно провела пальцем по пожелтевшей фотографии, где стоял молодой парень в военной форме. — Погиб в Афганистане. Дочка Света… от ковида умерла. Семьдесят два ей было… мне-то поди девяносто восемь уже. Внуки… оба уже на том свете.

Она подняла на Сашу глаза.

— Это всё, что от них осталось - дом мой. А вы мне всё деньгами тычете. Проснусь бывает, сижу, смотрю на зал этот… и словно в прошлом оказываюсь. Муж мой живой, дочка бегает… А вы, гады, забрать это хотите. Мне жить-то… две пятницы осталось. — И тут голос её наконец сорвался, и она расплакалась, так горько, и так беспомощно. — А я даже… даже на могилки к ним добраться не могу – далеко очень и сил нет.

Саша молчал, я увидел как на его глазах наворачивалась предательская, скупая слеза.

— Анна Константиновна, а давайте я вас сам свожу на кладбище? И с Андреем поговорю, мы что-нибудь обязательно придумаем. Он поймёт, он… хороший человек, вы про него плохо не думайте.

— Правда? — оживилась старушка, и в её голосе пробилась детская надежда.

— Чтоб мне провалиться, Анна Константиновна. Когда хотите, тогда и поедем? — я за вами заеду.

Она прямо расцвела на глазах. — А когда можно?

— Да хоть завтра.

— Ну если завтра можно… я была бы очень благодарна, сынок… если тебе не сложно только.

— Не сложно, Анна Константиновна, — Саша улыбнулся, но в этой улыбке было что-то не здоровое, злое.

Через мгновение я уже сидел на заднем сиденье Сашиного мерседеса. Дверь с водительской стороны открылась, и за руль уселся сам Александр, достал телефон и стал кому-то звонить.

— Завтра в десять возьмёшь канистру и пиздуй — к старухе. Её дома не будет.

— СУКА, НЕ СМЕЙ!!! — заорал я во всё горло, но звук застрял где-то между мирами, и до Саши не долетел.

— Вот видишь, какой у тебя верный друг, — раздался Голос, так и сквозивший иронией — В любой пиздец готов вписаться ради тебя. А напомни… он знает, что ты трахаешь его жену и рассказываешь какой он тупой валенок?

Я молча сидел, а мои глаза застилали слёзы.