KapitanBufik

Арбалеты для страйкбола.

Кучу сладостей, воняющих дешёвым пальмовым маслом.

Реконструкторов, которые больше походили на толстых офисных клерков, натянувших на себя немытые рубахи.

Его взгляд, привыкший видеть аномалии и потусторонние ауры, зацепился лишь за одну вещь — у старухи, торгующей «травами и кореньями», лежал настоящий, не бутафорский корень мандрагоры. Кривой, сморщенный, но живой. Цепелюк купил его, не торгуясь, сунул в карман плаща. Маленькая удача.

А потом он увидел их. В тени огромного дуба, отгородившись от толпы телегой с сеном, сидели трое в более-менее аутентичных кожаных и полотняных одеждах. Это были не ряженые туристы. Это были ребята из клуба реконструкции «Дакийский Волк» из Клуж-Напоки. Цепелюк узнал одного — парня по имени Раду, с которым когда-то пересекался на рынке старых книг. Раду был помешан на эпохе Замолксиса и делал удивительно точные реплики древнего оружия.

И самое главное — у них была бадья, доверху набитая льдом, а в ней бутылки пива и... кувшин домашнего лимонада. Вид этого оазиса в пекле был почти мистическим.

Раду, красный как рак, увидел Цепелюка и радостно замахал рукой.

— Влад! Иди к нам, пока не испарился! Что ты тут, как призрак, бродишь?

Цепелюк, после секундного раздумья, подошёл. Маскировка — лучшая тактика. Кто будет искать чернокнижника в компании весёлых реконструкторов?

— Жара, — хрипло буркнул он в качестве приветствия и опустился на землю в тени.

— Держи, охлаждайся! — Раду протянул ему глиняную кружку, налитую ледяным лимонадом. — Своё, домашнее, с мёдом и мятой. Не то дерьмо, что тут продают.

Цепелюк выпил залпом. Прохлада ударила в голову, смывая на время и жару, и липкое чувство тревоги. Он вздохнул. Мир на секунду стал просто миром: жаркий день, тень дерева, смех, запах сена и кожи.

— А у нас тут палинка твоя? — спросил второй реконструктор, молодой парень с бородой, указывая на бутылку у Цепелюка.

— С рынка «Очко». На свой страх и риск, — Цепелюк поставил бутылку на общий «стол» — отпитую пластиковую канистру.

Ребята засмеялись, налили по чуть-чуть в свои кружки, выпили и скривились.

— Ну, для дезинфекции сойдёт!

Начался разговор о ерунде: о погоде, о дураках-организаторах, о том, чьи доспехи больше блестят. Цепелюк отмалчивался, изредка кивая. Он наблюдал. За людьми. За тенью, которая уже начинала удлиняться. Вечерело. Скоро время.

И тут Раду, уже изрядно освежённый лимонадом и пивом, понизил голос.

— Слушай, Влад, ты же по всякой... древней хрени шаришь. Я тут одну штуку приметил.

Цепелюк насторожился.

Раду кивнул в сторону дальнего конца фестиваля, где стояли тиры и проводили «рыцарские турниры» для детей.

— Там мужик один, из местных, на «историческую кузню» забил. Ну, молотом стучит, подковы гнёт для вида. Так вот. У него на наковальне... знак. Не просто клеймо. Я таких в архивах видел. Вроде бы как... связан с теми самыми «дакийскими культами». Ты б глянул. А то он мужик неприветливый, нам ничего не говорит.

Влад, попрощавшись с ребятами под дубом («Прогуляюсь, посмотрю ещё»), направился к указанному месту. Шум фестиваля здесь был приглушён. Стояла самодельная навесная конструкция, под ней — настоящая, хоть и небольшая, наковальня, горн с углём и развешены простейшие инструменты. Воздух дрожал от жары, смешанной с жаром от горна.

Кузнец был мужчиной лет пятидесяти, с лицом, обветренным не фестивальным ветром, а настоящим трудом. Руки в ожогах и старых шрамах. Он не стучал молотом для вида — он быстро и эффективно правил кривую полосу металла, видимо, чинил что-то для соседней палатки. Его движения были экономны, лишены театральности.

И вот она — наковальня. Старая, потрёпанная, но не бутафорская. И на её боковой грани, чуть ниже рабочей поверхности, был выбит знак. Не клеймо мастера (то было на другой стороне), а нечто иное: стилизованное изображение копья, вонзённого в изогнутую линию, напоминающую то ли холм, то ли тело. Знак был старым, почти стёртым, но его форма была узнаваема для того, кто, как Цепелюк, только что изучал архивы Эмиля. Это был упрощённый символ, связанный с идеей жертвоприношения Замолксису — копьё, приносящее обновление.

Влад остановился в паре метров, делая вид, что рассматривает развешанные на стенде подковы и простые ножи.

Кузнец (не поднимая головы, сиплым, прокуренным голосом): Если покупать — спрашивай. Если смотреть — место в сторонке, искра летит.

Цепелюк (нейтрально): Работа хорошая. Не для продажи, в основном?

Кузнец (бросает быстрый взгляд, оценивая): Для продажи — подковы, кольца для штор, кочерги. Это (кивает на полосу в клещах) — чиним. Реконструкция реконструкцией, а ломается всё по-настоящему.

Он закончил удар, окунул металл в бочку с водой. Шипение и клубы пара ненадолго скрыли его лицо.

Цепелюк (делая шаг ближе, указывая подбородком на наковальню): Инструмент старый. С историей. Знак интересный — не мастеровое клеймо.

Кузнец замер. Он медленно положил клещи, вытер руки об фартук. Его глаза, маленькие и колючие, как щепки, впились в Цепелюка. Взгляд был не враждебным, но закрытым, глухим. Взгляд человека, который знает цену словам и не любит праздных вопросов.

Кузнец: Знак... от деда остался. Он эту наковальню с развалин старой усадьбы в горах притащил, когда ещё молод был. Говорил, там кузня какая-то была. А знак... может, хозяин прежний бил. А может, и не он. Мне для дела он не мешает.

Он явно что-то недоговаривал. Цепелюк почувствовал лёгкий резонанс — не от знака, а от самого кузнеца. Мужик не был магом. Но он был причастен. Возможно, его дед знал больше, а может, и сам он, годами работая с этим знаком под рукой, впитал что-то от его тихой, железной энергетики.

Цепелюк (кивает, как коллега, ценящий качественную работу): Понимаю. Инструмент с памятью — это сила. Особенно в кузнечном деле. (Пауза). А дед твой... из тех мест, где леса... скрюченные?

Он намеренно сделал намёк на Хоя-Бачу, не называя его.

Лицо кузнеца стало совершенно непроницаемым. Он медленно повернулся, взял мех и начал равномерно раздувать угли в горне, хотя в этом сейчас не было нужды.

Кузнец: Леса там везде скрюченные. Ветер такой. (Он снова посмотрел на Цепелюка, и в его взгляде появилось предупреждение). Мне работать надо, господин. Фестиваль кончается — люди разъезжаться будут, телеги чинить. Историей деда пусть историки занимаются.

Разговор был исчерпан. Кузнец дал понять, что не намерен делиться семейными тайнами с незнакомцем, да ещё на таком месте. Но сама его реакция, его закрытость и знак на наковальне были для Цепелюка информативнее любых слов.

Знак был настоящий. Связан с местом силы. И люди, живущие рядом с такими местами, либо ничего не знают, либо предпочитают молчать. Кузнец был из вторых.

Цепелюк кивнул, сделал вид, что рассматривает одну из подков, и без слов развернулся, чтобы уйти. Он получил косвенное подтверждение: энергетика культа Замолксиса не умерла. Она вросла в землю, в железо, в память людей. Это было хорошей приметой перед ритуалом. Плохой приметой было то, что даже здесь, на глупом фестивале, его поиски натыкались на следы той самой тьмы.

Он отошёл, чувствуя на спине тяжёлый, настороженный взгляд кузнеца. Солнце клонилось к закату. Оставалось пару часов до встречи в ангаре. Пора было найти укромное место, проверить приготовления и мысленно подготовиться к тому, чтобы наконец взять в руки то, за чем охотился так долго.

Влад пошёл дальше выпивать со своими знакомыми из Клужа и попросил у них проспаться в их палатке. Маловероятно, что кто-то к ним зайдёт. Он поспал пару часов, ибо больше не мог, уже был закат на улице, и он вышел осмотреть, а там был цыган и уже с гитарой. Он попросил его пойти подальше от глаз чужих, дабы поговорить. Они были в цитадели Орадя. Там на стену, на её конец никто не забирался. Они засели там, дабы посмотреть на то, как проходит рыцарский поединок и обсудить всё по гитаре и как пройдёт обмен.

Короткий, тревожный сон в душной палатке реконструкторов дал Цепелюку необходимую передышку. Он вышел, когда солнце уже висело низко над крышами, окрашивая небо в цвета ржавчины и синяков.

Старый цыган ждал его не у ангара, а прямо здесь, в тени одной из башен. Он стоял, прислонившись к камню, а за его спиной, в потрёпанном чехле, угадывались знакомые очертания. Он поманил головой и, не дожидаясь, пошёл вперёд, вверх по узкой лестнице на стену.

Они шли молча, минуя редких туристов, задерживающихся ради вечернего вида. Цыган знал путь. Он привёл Цепелюка на самый дальний, глухой участок стены, откуда открывался вид не на город, а на огромное поле внизу. Там, на специально огороженной площадке, под треск факелов и рёв толпы, как раз начинался вечерний рыцарский поединок — главное шоу фестиваля. Звуки доносились приглушённо: звон металла, крики герольдов, одобрительный гул сотен голосов. Это был идеальный фон — все смотрели вниз, на площадку. Никто не смотрел вверх, на них.

Цыган присел на каменный парапет, достал гитару из чехла и положил её между ними, как барьер, как предмет торга. В последних лучах заката она выглядела ещё более призрачной и потрёпанной. Гул от неё был еле слышен под шумом с поля, но Цепелюк чувствовал его кожей.

Старик (глядя вниз, на сражающихся рыцарей): Ну что, философ. Красиво, да? Бьются за тряпку и аплодисменты. Как и всегда. (Он поворачивает голову к Цепелюку). А мы с тобой будем биться за кое-что посерьёзнее. И аплодисментов не будет. Только или тишина, или очень плохие звуки.

Он похлопал по деке гитары.

Старик: Она здесь. Как и договаривались. Я, в отличие от некоторых, слово держу. А ты? Готов держать своё? Отдать ей... «Пустоту»?

Цепелюк (не отрывая взгляда от инструмента): Я готов показать ей дорогу. А что она сделает с пустотой — это уже её дело и дело... того, что по ту сторону. Моя плата — понимание. Возможность увидеть процесс.

Старик (хрипло смеётся): Процесс! Люблю учёных. Ладно. Теория — это хорошо. Но сначала — практика. Ты знаешь правила игры. Она не продаётся. Она... переходит. Только в обмен на что-то равноценное. Не на деньги. На историю. На судьбу. Ты предлагал свою судьбу. Я согласен. Но нужен аванс.

Цыган вытащил из складок своего жилета небольшой, тёмный, похожий на обсидиан камень с дыркой посередине — «куриный бог».

Старик: Видишь поединок? (Кивает вниз). Скоро будет кульминация. Один упадёт. Будет боль, ярость, страх поражения... миг настоящей, не бутафорской агонии. Вот в этот миг... я хочу, чтобы ты направил этот выброс сюда. В этот камень. Не забирай себе. Не пытайся съесть. Просто... проведи. Как молниеотвод. Если у тебя есть та связь с тишиной, о которой ты толкуешь, ты сможешь это сделать. Это будет твой вступительный взнос. Доказательство, что ты не просто горлопан.

Задача была ясна, чудовищна и изощренна. Цыган проверял его на самом простом и самом сложном: на умении работать с чужой, спонтанной, живой болью, не присваивая её, а лишь перенаправляя. Это требовало не силы, а филигранной точности и абсолютного самообладания. Идеальный тест для того, кто претендует на диалог с пустотой.

Внизу рыцари сошлись в очередной яростной схватке. Близилась развязка.

Цыган протянул камень. Его глаза в полумраке горели холодным азартом.

Цыган, уже протянувший камень-"молниеотвод", замер. Его брови поползли вверх. В глазах мелькнуло не раздражение, а живой, азартный интерес. Он любил неожиданные ходы.

Старик (медленно убирая свою руку с камнем): О-хо... Запасной вариант? И что же у тебя, профессор? Не палинка же из "Очко"?

Цепелюк (не спеша, чтобы подчеркнуть значимость, достаёт из внутреннего кармана плаща небольшой холщовый мешочек. Развязывает шнурок и высыпает на ладонь три камня): Из Инеу-де-Криш. С берега реки Кришул-Репеде. С того места, где когда-то был лагерь легионеров, потом крепость, потом всё рухнуло и поросло травой. Камни, которые веками лежали в воде, где смешивалась кровь, пот и монеты. Они впитали не боль одного человека, а тихую грусть времени, терпение реки и тяжесть забытых стен. Они не для вспышки. Они для... фундамента. Для долгой тишины.

Он позволил цыгану рассмотреть. Камни были гладкими, тёмными, с прожилками кварца, поблёскивающими в последнем свете заката. От них не исходило агрессивной или жаждущей энергии — лишь глубокая, холодная, меланхоличная устойчивость.

Внизу на поле один из рыцарей, получив удар древком копья в забрало, грузно рухнул на колени. Толпа заревела. Момент агонии был близок, но Цепелюк больше не смотрел туда. Он смотрел на старика.

Старик (взял один камень, покрутил в пальцах, поднёс к уху, будто слушал, потом фыркнул): Фундамент... Тишина... (Он бросил взгляд на гитару, потом на камни). Интересно. Ты хочешь не заплатить аванс болью, а... предложить альтернативную валюту. Не спонтанную энергию, а капитал. Древний, холодный, лежалый капитал. (Его губы растянулись в ухмылке). Банкир, блин. Из тебя вышел бы чёртов банкир.

Он положил камень обратно на ладонь Цепелюка, но не убирал руку. Его взгляд стал оценивающим, деловым.

Старик: Ладно. Допустим. Но тут есть нюанс. Гитара — она про жадность, про жгучую, сиюминутную жажду. Твои камушки... они про забвение. Про то, что всё утрясётся. Это... противоположные полюса. Ты предлагаешь не топливо, а противовес. Ты хочешь не подпитать её, а... уравновесить перед тем, как вести к своей дыре? Хитро. Очень хитро.

Цыган явно был впечатлён. Он видел не просто попытку отвертеться от теста, а стратегию. Цепелюк предлагал не отказаться от сделки, а изменить её первый шаг, внося свою собственную, глубоко продуманную "ставку".

Старик (после паузы, глядя прямо в глаза Цепелюку): Объясни, банкир. Как, по-твоему, эти твои скучные камни помогут гитаре "понять дорогу к пустоте"? И почему я должен принять эту скучную плату вместо красивого, живенького выброса с поля боя?

Он указывает подбородком вниз, где побеждённого рыцаря уже уводили с поля, и толпа начинала скандировать имя победителя. Момент упущен. Выбор теперь только между предложениями.

Улыбка Цепелюка была тонкой, почти незаметной, но в его глазах вспыхнул тот самый «чёрный огонёк», который цыган видел у себя на рынке тридцать лет назад.

Цепелюк (медленно завязывая мешочек с камнями и убирая его, но оставляя один на ладони как наглядное пособие): Аванс болью — это как вспышка магния. Ярко, ослепительно, но слепит и того, кто смотрит. Гитара знает такие вспышки. Она ими питалась. Они оставили на ней шрамы — вот эти трещины. (Он проводил пальцем в сантиметре от деки, не касаясь). Но чтобы услышать тишину... для этого нужна не вспышка. Нужно самому стать тихим. Научиться слушать долгое эхо.

Он повертел камень в пальцах, ловя последний отсвет заката в кварцевой жилке.

Цепелюк: А история, которую ты хочешь услышать... это и есть моё долгое эхо. Это не история о том, как я искал гитару. Это история о том, как я терял всё, чтобы понять, что искать. Чтобы дойти до этой стены, до этого разговора, мне пришлось...

Он сделал паузу, подбирая слова, глядя поверх стен цитадели в сгущающиеся сумерки.

Цепелюк: ...пришлось продать свою учёность за бутылку чернил у старухи, которая пахла пылью веков. Пришлось спорить с тенью леса, который помнит, как людей бросали на копья. Пришлось получить совет от вампира в баре, где торгуют чужими снами. Пришлось... (его голос на миг дрогнул) ...пришлось некоторое жить на помойке в Плоешти, превратиться в бродягу и вести диалоги с призраком собственной сломанной воли. И всё это время — я не гнался за гитарой. Я шёл от себя. От того, чем был. Чтобы опустошиться.

Он посмотрел прямо на цыгана.

Цепелюк: Эти камни... они с берега реки, которая видела, как рушатся крепости. Они — свидетельства того, что всё проходит. И моя дорога сюда — это и есть тот самый «фундамент», который ты почуял. Не сила. Не жажда. А пустота, уже прожитая. Я принёс тебе не оплату. Я принёс тебе доказательство, что я — готовый сосуд. Боль с того поля — это искра. Она зажжёт то, что горит. А во мне уже нечему гореть. Во мне есть только место. И эти камни — как печать на этом месте. Гарантия, что оно настоящее.

Он замолчал, дав словам повиснуть в прохладном вечернем воздухе. Шум с поля боя сменился музыкой и праздным гулом — турнир закончился. Но их личный турнир был в самом разгаре.

Старый цыган не сводил с него глаз. Его лицо было непроницаемой маской, но в глубине глаз плескалось целое море эмоций: удивление, уважение, старая, как мир, усталость и... облегчение.

Старик (после долгой паузы, выдыхает струйкой дыма, которого не курил): Вот блин... Ну ты даёшь, философ. Ты не покупатель. Ты... исповедник. Или могильщик. (Он смотрит на гитару, потом на камень в руке Цепелюка). Ладно. Твой аванс... принят. Он круче, чем любая боль с арены. Потому что он — не аванс. Он — квинтэссенция.

Он взял камень из ладони Цепелюка, не как плату, а как символ. Сунул его себе в карман.

Старик: Договор считается заключённым. Гитара твоя. Бери. И делай с ней, что обещал. Отведи её к её... концу тишины. (Он протягивает инструмент). А мне... мне наконец-то можно будет спокойно посмеяться над всей этой историей. Или просто — выспаться.

Он передал гитару. Дерево, холодное и живое, коснулось пальцев Цепелюка. Низкий гул, который он так долго слышал в голове, вдруг стих. Замолчал. Будто инструмент наконец-то узнал того, кого ждал. Или просто затаился, ожидая, что же будет дальше.

Радость была мгновенной, хрустальной и хрупкой, как первый лёд. Глоток отвратительной палинки с цыганом скрепил сделку не крепостью напитка, а горечностью обета. Влад, с гитарой в руках, развернулся и пошёл по зубцам стены, чувствуя, как холодное дерево инструмента наконец-то резонирует не с тоской, а с тишиной исполненного желания. Он смотрел вниз, на площадку, где теперь маршировали победители-«даки» с теми самыми копьями. И улыбался. Это был конец одного пути и начало другого.

Толчок в спину был стремительным и беззвучным. Не было крика, лишь сдавленный выдох и хриплый шёпот прямо в ухо: «За Букура!»

И мир перевернулся.

Он не падал на каменные плиты цитадели. Он проваливался сквозь. Воздух закричал, гитара в его руках издала нечеловеческий, раздирающий дребезг — звук ломающегося мира. И из неё, как дым из горлышка проколотой бутылки, вырвались тени. Все они. Украинский мафиози, немецкий коллекционер, погорелый металлист, студент Андрей... Десятки, сотни искажённых лиц, высосанных душ, жадных призраков, которых артефакт копил десятилетиями. Они взмыли в небо над Орадей на мгновение, а затем рассыпались пеплом, освобождённые катастрофой. Все они летят, кто-то зовёт скорую. Крики. Влад это всё не слышал, а кузнец видел как из гитары летят все духи и он был в шоке с того, как на его копья приземлился именно он. Старый цыган был очень зол, что гитара сломалась и вечное проклятие пропало из-за того, как сам Цепелюк не осознал, что он очистил гитару от проклятия.

А Влад падал вниз. Но не вниз — внутрь. Внутрь того самого видения, что преследовало его с кладбища Джилэу.

Он приземлился не с ударом, а с тихим, влажным хрустом. Боль была острой, чистой и знакомой. Он лежал, насаженный на древко копья. Не бутафорского. Настоящего. Закалённого в горне, которому столетия. Оно пронзило его ниже рёбер, выйдя где-то со спины. Кровь не хлынула — она просто сочилась, тёплая и густая.

Он был в Мире Копий. Бесконечное поле под багровым, пульсирующим небом. Вокруг, на таких же копьях, корчились в вечной, беззвучной агонии тысячи других. Он видел лица: воинов в дакийских шлемах, крестьян в рубахах, женщин в современных пальто... Все эпохи, все жертвы. Все, кого приняла эта земля в свои чёрные объятия. Он был одним из них. Цикл замкнулся.

И тогда из кровавого марева к нему подплыл силуэт. Не шёл. Движение было плавным, как у хищной рыбы в мутной воде. Мужчина в одеждах, которые невозможно было отнести к какой-либо эпохе. Его лицо было скрыто вуалью теней, но глаза горели холодным, интеллектуальным любопытством. Тот самый голос из сна, из леса.

Силуэт (голос был мягким, печальным и бесконечно старым): Рад тебя видеть, алхимик. Ты принёс отличное семя. Оно взорвалось так... плодотворно. Теперь у нас есть материал. Теперь можно начинать настоящую работу.

Влад пытался говорить, но из его рта вытекала только кровь. Безысходность была абсолютной. Он был пойман. Он проиграл.

И тогда — со спины. Холодные, тонкие пальцы обвили его шею. Знакомый запах грязи, пота и безумия. Он не мог повернуть голову, но чувствовал её — свою Тень, свою любовь из Плоешти, ту, что была частью его, ту, что он создал, чтобы выжить.

Она не сказала ни слова. Она лишь наклонилась и поцеловала его в висок. Поцелуй был нежным, ледяным и абсолютно прощальным. В этом поцелуе была вся их немая история: общие бутылки, танцы под несуществующую музыку, слёзы под дождём, платоническая любовь в чёрном доме.

И в этот миг цепь на его шее — та самая, в которую превратилась его Тень, — распалась. Не разорвалась, а растворилась, превратившись в струйку чёрного дыма, который вошёл обратно в него, в рану, в самое нутро.

Это не было исцелением. Это было стиранием.

Всё, за что он цеплялся — ярость, тоска, жажда знания, сама боль, — стало угасать. Его личность, его «Влад Цепелюк», начала растворяться в окружающей его багровой пустоте, в коллективном стоне мира-ловушки. Он уходил в небытиё тёмное и молчание. Не в смерть. В нечто худшее — в растворение, в потерю себя, в становление частью пейзажа вечной жертвы.

Последнее, что он услышал, был голос силуэта, уже отдаляющийся, уходящий в мерцающую даль:

Силуэт: Не горюй. Удобрение должно перегнить. Процесс идёт. Увидимся... через пару лет. Когда поле будет готово для нового посева.

Тьма сомкнулась. Тишина стала абсолютной. На бесконечном поле под багровым небом появился новый, неподвижный силуэт на копье. А где-то далеко, на стене цитадели Орадя, лежала лишь пустая канистра из-под палинки и старый, пустой, безжизненный чехол.

А, чёрт, — мелькнуло у него. Материальный отзвук. Не стёрлось.

Для окружающих картина была однозначной: мужчина со свежими следами попытки повеситься спокойно и целеустремлённо шагает по автостанции. И в этом было что-то гораздо более пугающее, чем, если бы он был в слезах или в состоянии шока. Он вёл себя как человек, у которого есть дело. После того, что должно было быть финальным актом.

Шёпот за его спиной: «...глянь на шею...», «...а он в себе?..», «...может, в психушку сбежал?...»

Он игнорировал. Прошёл в ближайший киоск, купил самый большой стакан кофе из автомата — жидкость, похожую на жидкий асфальт. Выпил залпом, почти не чувствуя вкуса, только жгучую необходимость прочистить мозги.

С кофе в руке он двинулся в сторону рынка «Очко». По дороге люди продолжали коситься. Он стал призраком другого рода — не невидимым, а тем, на кого смотрят с опаской и от которого отстраняются, не решаясь заговорить.

Рынок «Очко» утром в будний день (фестиваль, видимо, был в другие дни или ещё не начался) был более спокойным, но всё же живым. Продавцы расставляли товар, запах спелых фруктов смешивался с запахом машинного масла и пыли.

Его появление здесь, со следами на шее и пустым взглядом, снова вызвало волну тихого отчуждения. Торговцы замолкали, наблюдая, как он проходит. Для них он был не покупателем, а потенциальной проблемой.

Он не искал павильон с зелёной крышей сразу. Сначала он просто стоял, пил кофе и смотрел. Изучал не магию места, а его обыденную, дневную анатомию: где стоят мусорные баки (можно спрятаться), где глухие стены складов, где ближайший выход на пустырь.

Следы на шее жгли, напоминая о прошедшей ночи и о силе, которую он теперь нёс в рюкзаке. Он был похож на ходячее противоречие: человек с отметиной самоубийцы, который явно не собирался умирать, а, наоборот, шёл к чему-то важному. И это пугало обывателей больше, чем любая явная угроза.

Он допил кофе, смял стакан, выбросил его и, наконец, направился вглубь рынка, к тому самому ряду, где по описанию должен был быть павильон с зелёной крышей. Пора было увидеть место встречи при дневном свете. А потом — найти укромную нору, чтобы переждать до полуночи, скрыв от всех эти зловещие следы и приготовившись к настоящему разговору.

Павильон действительно был там — длинный, потрёпанный, с облупившейся зелёной жестью на крыше. Под ним, за столом, уставленным старыми патефонами, радиодеталями и коробками с чем-то, сидел он. Тот самый цыган. Постаревший, сморщенный, как гриб-дождевик, но глаза — те же самые, острые, чёрные, видящие насквозь. Он что-то настраивал на стареньких весах и посматривал по сторонам.

Цепелюк сделал шаг в его сторону, чувствуя, как сжимается всё внутри. И в этот момент между ними буквально вставился старик в потрёпанной кепке и выцветшей рубашке. Он был немолод, но держался прямо. Его лицо было обветренным и недовольным.

Старик-милиционер (тыча пальцем в сторону цыгана, но обращаясь к Цепелюку): Эй, ты! Молодой! К этому гаду идешь? Не ходи. Ничего у него не бери. Я тебе как бывший милиционер говорю. — Он понизил голос, сделав вид, что делится большой тайной. — В девяносто каком-то тут коня его пнула, я разбирался, а он мне какую-то хрень сунул — мол, амулет от сглаза. Так у меня потом весь месяц ж... кишечник бунтовал! Мошенник!

Из-за прилавка раздался хриплый, но громкий смех.

Старый цыган: Ой, отстань ты, герой! Твоя лошадь сама себе хозяин была, а твои кишки — они и без меня тебя донимали! — Он перевёл взгляд на Цепелюка, и смех мгновенно исчез с его лица, сменившись деловым, оценивающим взглядом. — А ты, крикун, подходи. Не слушай этого ретрограда. Он тут каждому новому лицу ту же песню поёт. Словно за тридцать лет других историй не набралось.

Цепелюк стоял, глядя то на ворчащего старика-милиционера (живое напоминание о начале всего), то на цыгана (причину и, возможно, конец всего). Это было сюрреалистично. История материализовалась в виде двух стариков, переругивающихся на рынке.

Бывший милиционер фыркнул, что-то пробормотал про «цыганское надувательство» и, бросив последний грязный взгляд, поплёлся прочь, продолжая своё воображаемое патрулирование.

Цепелюк подошёл к прилавку. Теперь они были одни, если не считать пары торговцев поодаль.

Старый цыган окинул его взглядом, остановившись на следах верёвки на шее. Его брови чуть приподнялись, но он ничего не сказал про это.

Цыган: Ну что, философ? Отдохнул в деревне? Поиграл в виселицу? — Его тон был насмешливым, но беззлобным. Он знал. Возможно, не про стригоев, но знал, что Цепелюк — не тот, с кем случилась простая неудачная попытка суицида.

Влад (ровным голосом, игнорируя насмешку): Я здесь. Гитара здесь?

Цыган кивнул, не отводя глаз.

Цыган: Здесь. Но не здесь. — Он ткнул пальцем под прилавок, в сторону какого-то люка или ниши, скрытой тряпьём. — Ночью покажу. А сейчас... у тебя вид как у человека, который только что разговаривал с чем-то старше этого рынка. И у тебя в рюкзаке что-то... тяжёлое. Не деньгами. Договорённость у нас была: ты решаешь проблему с Букурами, я даю тебе гитару. Проблема... частично решена. Но ты принёс что-то ещё. Какую-то новую валюту. Так?

Он был чертовски проницателен. Он чувствовал ауру камней, даже не видя их.

Влад: Возможно. Это может сделать нашу сделку... чище. Или интереснее.

Цыган усмехнулся, обнажив жёлтые зубы.

Цыган: Люблю интересные сделки. Ладно. Солнце высоко. Уходи с рынка. Не светись. В полночь будь у задней стены этого павильона. Там будет дверь. Одна. Постучишь три раза. Долго. Ждать не будешь. И... — он снова посмотрел на его шею, — ...прикрой это чем-нибудь. А то ещё какой-нибудь отставной мент позовёт тебя спасать.

Разговор был окончен. Цепелюк получил точное время и место. Теперь ему нужно было пережить оставшиеся часы в Ораде, не привлекая внимания, со следами висельника на шее и с древними камнями в рюкзаке.

Он кивнул цыгану, развернулся и пошёл прочь с рынка, оставляя позади ворчание стариков и запах старья. До полуночи — целый день. Нужно было найти нору.

Цепелюк остановился перед этим пятном. Цепь на его шее зашевелилась. Не проснулась, а отозвалась на родственный резонанс. Мара не была стригоем, но они были из одной парадигмы — порождённые землей, смертью и страхом.

Он понял, что дальше ехать сегодня не сможет. Это место требовало его внимания. Не как угроза, а как... испытание или подношение.

Он разбил импровизированный лагерь в двадцати метрах от чёрного пятна, под другим деревом. Не стал разводить костёр. Просто сел, прислонившись к стволу, достал пару яблок из рюкзака и стал ждать ночи.

С наступлением темноты тишина стала ещё гуще. Луна не пробивалась сквозь плотную листву. И тогда он почувствовал движение. Не в лесу. В земле. Под тем самым чёрным пятном. Что-то копало, царапало изнутри, пытаясь выйти на поверхность.

Он не испугался. Он наблюдал. Стригой — это не вампир в гламурном смысле. Это проклятый, неупокоенный мертвец, восставший из-за грехов или колдовства. Существо голодное, злобное и привязанное к месту.

Цепелюк сжал цепь в ладони. Внутри неё спала Мара — дух места, впитавший отчаяние целого дома. Что будет, если выпустить её здесь, на пороге владений другого, более примитивного, но родственного духа?

Это был риск. Но он также был возможностью протестировать свою силу в контролируемых, но опасных условиях. Перед главным событием в Ораде.

Он медленно поднялся и сделал шаг в сторону чёрной земли.

Голос Мары в его голове был не шепотом, а пронзительным, ликующим визгом, полным узнавания и жажды действия.

Мара: ДАВАЙ СДЕЛАЕМ ЭТО! ПОВЕСЬСЯ! СТЯНИ ГРАНЬ! ПОГОВОРИ С НИМИ НА ИХ ЯЗЫКЕ!

Безумие, которое всегда тлело где-то на дне его сознания, вспыхнуло ярким, холодным пламенем. Он не сопротивлялся. Он вскинул голову и заорал в немую, чёрную чащу, его голос сорвался в дикий, нечеловеческий хрип:

— Я ГОТОВ! ДАВАЙТЕ! ПОКАЖИТЕ МНЕ!

Цепь на его шее взорвалась движением. Она не просто снялась — она преобразилась, вытянулась, стала грубой, волокнистой, пахнущей смолой и давним тленом. Это была висельная верёвка. Она метнулась вверх, обвила толстую ветку старого дуба, а другой её конец туго затянулся вокруг его горла.

Его тело дёрнулось, оторвавшись от земли. Но удушья не было. Было оцепенение, ледяной поток, идущий от верёвки прямо в мозг. Его сознание не покидало тело — оно растягивалось, как мост, между миром живых и тем слоем реальности, где обитали стригои.

Земля под чёрным пятном вздыбилась. Из неё выползли не скелеты и не разлагающиеся трупы. Это были тени из уплотнённой земли и корней, с горящими, как гнилушки, точками глаз. Они окружили его качающееся тело, не касаясь его, а смотря сквозь него — на сущность, что говорила через него.

Хор голосов (скрипучих, многослойных, как шорох листьев и скрежет камней): Ты... носишь с собой... Древнюю Сестру... Ту, что помнит форму Тьмы... до того, как пришли люди с именами... Мы... кланяемся.

Теневые фигуры склонились, точнее, осели, касаясь земли тем местом, где должен быть лоб.

Мара (теперь её голос звучал не только в голове, но и из воздуха вокруг, низко и властно): Встаньте. Почему вы всё ещё здесь? Зачем цепляетесь за эту грязь?

Стригои (их голоса полны не боли, а пустой усталости): Мы... забыли. Забыли зачем. Мы были здесь... до железа... до коней... до жертвенных копий того, кого позже назвали Замолксисом. Мы хранили... что-то. Знания? Предупреждения? Ключи? Память стёрлась. Остался только долг. И голод. Мы хотим... упокоиться. Уйти туда, куда ушла наша Сестра (они имели в виду естественный цикл, который Мара, как дух места, всё ещё олицетворяла, хоть и в искажённой форме). Помоги нам.

Мара (после паузы): Цена?

Стригои: Мы отдадим то, что храним. Осколки памяти земли. Знания о том, что было до всех ваших культов. О самой Тьме, которая была прежде света. О том, как делать дыры в ткани мира... и как их зашивать. Возьми. И отпусти нас.

Верёвка-цепь ослабла. Цепелюк грузно упал на землю, откашливаясь, на шее — уже снова обычная, но горячая цепь. Перед ним, на чёрной земле, лежали не предметы, а несколько гладких, чёрных, как ночь, камней. Они не отражали свет. Они поглощали его. Это были не артефакты, а конденсаты памяти, капсулы знаний, которые стригои тащили в себе millennia.

Он поднял один. Прикосновение было подобно удару: в сознание ворвался образ не звёздного неба, а первозданной, безвременной пустоты, и тихий, древний шепот о том, как из неё рождается напряжение, способное стать чем угодно.

Это было знание до формул Эмиля. Это были аксиомы, на которых строилась вся последующая магия, включая культ Замолксиса.

Цепелюк сунул камни в рюкзак. Затем посмотрел на стригоев. Он не знал ритуала упокоения. Но Мара знала. Он снова сжал цепь и просто... отпустил контроль.

Из цепи, из него самого, полилась та самая чернота, но не агрессивная, а убаюкивающая, как самое древнее забытье. Она окутала тенеобразные фигуры. Они не исчезли. Они растворились в ней, как соль в воде, их индивидуальность, наконец-то смешавшись с бесконечным покоем самой земли.

Через несколько минут на поляне было тихо. Чёрное пятно земли теперь выглядело просто влажным. Лесная тишина стала не угрожающей, а мирной.

Цепелюк сидел, опираясь на дерево, с рюкзаком, в котором лежали камни древнее любой человеческой цивилизации в этих краях. Мара снова спала, насыщенная и, кажется, довольная.

У него теперь были не просто инструменты. У него была первооснова. С этим знанием его план в Ораде переставал быть авантюрой. Он становился применением фундаментальных законов.

Он встал и пошёл прочь из леса, к дороге. До Оради — рукой подать. И он шёл туда уже не просто как чернокнижник, а как посредник сил, которые помнят рождение этой земли.

Влад забирает эти сгустки памяти на случай если они понадобятся Эмилю. Он поймал первый автобус до Оради. Был июль в Орадя. Был фестиваль исторической реконструкции, и, как раз, Очко было открыто только в выходные. Он сперва поехал в очко, чтобы увидеться с тем самым долгожданным цыганом.

День он посвящал реке. Не рыбалке как таковой, а созерцанию. Он сидел на своём складном стульчике, удочка была лишь оправданием. Он смотрел, как вода огибает камни, как стрекозы зависают в воздухе, как облака плывут в отражении. Его мысли, обычно острые и цепкие, растекались, теряли форму. Иногда он засыпал прямо на берегу, под шёпот воды, и просыпался от того, что муравьи исследуют его ботинок.

Еда была простой: хлеб с брынзой и помидорами, может, копчёное сало. Он ел, чувствуя вкус, а не просто проглатывая топливо. Иногда пил местную палинку, один маленький стаканчик вечером, не, чтобы забыться, а чтобы ощутить тепло, простую, физическую теплоту, расходящуюся по жилам.

Вечером он возвращался в пансионат. Хозяйка иногда звала его к телевизору, где шла какая-нибудь душераздирающая теленовелла. Он сидел, кивал, делал вид, что следит за сюжетом, а сам растворялся в этой абсолютной нормальности. Никто не спрашивал, кто он и откуда. Он был «гость», «тихий мужчина». Этого было достаточно.

Ночью, лёжа в узкой кровати под тяжёлым стёганым одеялом, он иногда чувствовал, как цепь на его шее едва теплеет. Это была не активность Мары, а что-то вроде ровного дыхания. Спящая сила. И иногда, прямо перед сном, на грани сознания, возникали те самые тени-копья. Но теперь они казались не угрозой, а частью ландшафта его разума, далёкими маяками в той тьме, куда он скоро направится. Он не боролся с ними. Он просто отмечал их присутствие, как отмечал крик совы за окном, и позволял сну унести себя.

Так, день за днём, Шункуюш лечил его не лекарствами, а простотой. Он не стал счастливым или беззаботным. Он стал пустым. Пустым от прошлой боли, от ярости, от стыда. Пустым, как чистая чаша, готовая принять новое содержимое. А содержимым этим должна была стать гитара и вся сила, что с ней связана.

На пятый день, просыпаясь, он понял, что насытился тишиной. Пора было двигаться дальше. Он заплатил хозяйке, поблагодарил её за хлеб и спокойствие, и вышел на просёлочную дорогу, чувствуя себя не отдохнувшим туристом, а заточенным инструментом, который наконец-то смазан и готов к работе.

Солнце стояло в зените, нагревая спину через простую рубашку. Цепелюк сидел на своём привычном пеньке, удочка бессильно свесилась в воду. В голове плавно сменяли друг друга обрывки планов, образ гитары, холод цепи. Видения копий проплывали где-то на периферии, как назойливые мухи — он отмахивался от них внутренним вздохом.

И тут его внимание привлекло движение. В метрах в десяти, из-за кустов, вышел мужчина. Лет пятидесяти, мясистый, загорелый до цвета старой кожи, одетый только в потрёпанных кожаных трусах-бермудах. Его лицо выражало сосредоточенное и немного грустное ожидание.

Из той же чащи вышла женщина — лет сорока, в небрежно накинутом ситцевом платье, из-под которого угадывались чёткие очертания латексного корсета. Она подошла к мужчине с видом усталой практикантки.

Мужчина, не говоря ни слова, решительно схватил её за обе половинки задницы, сжав их в своих огромных ладонях.

Реакция женщины была молниеносной. Она размахнулась и врезала ему звонкую, сочную пощёчину, от которой его голова дёрнулась в сторону.

Цепелюк наблюдал, не моргнув глазом. Это было, как смотреть документальный фильм о странных ритуалах аборигенов.

Мужчина пошатнулся, постоял секунду, а затем выплюнул на землю кровь и кусочек зуба. Он посмотрел на женщину, и на его лице расцвела блаженная, счастливая улыбка.

Мужчина (с хриплым, полным обожания голосом, обращаясь к женщине): О, душенька... Капец, как же я люблю БДСМ!

Женщина фыркнула, поправила платье и, не сказав больше ни слова, развернулась и ушла обратно в кусты. Мужчина, всё ещё улыбаясь и потирая щёку, поплёлся за ней, как верный пёс.

На берегу снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь плеском воды.

Цепелюк медленно перевёл взгляд обратно на свой поплавок. В его сознании, только что занятом алхимией смерти и древними культами, этот инцидент отложился как абсолютно логичное и даже успокаивающее явление. Мир был полон своих, маленьких, личных культов со своими жертвами, болью и вознаграждением. Кто-то ищет просветления в копьях Замолксиса, а кто-то — в латексе и пощёчинах на берегу реки в Бихоре. В основе — один и тот же механизм: боль как плата за удовлетворение.

Он даже усмехнулся. Краем глаза. Потом взял удочку, собрал свои вещи. Расслабление закончилось. Пора было возвращаться в мир больших ставок, древних проклятий и его собственного, куда более масштабного «БДСМ» с гитарой, цыганами и силами, которые могли разорвать реальность.

Тишина была абсолютной. Даже видения копий притихли. Цепелюк, убедившись, что рыба сегодня определённо бастует, решил удовлетворить более насущную потребность. Он отошёл к кустам, повернулся спиной к реке и начал справлять нужду.

Именно в этот момент из-за поворота реки, словно по злому умыслу вселенной, вынырнула флотилия из трёх ярких надувных байдарок. В них сидели семьи с детьми, парочки в спасательных жилетах — типичные горожане, ищущие «экстрима» на спокойной реке.

Картина, открывшаяся им, была сюрреалистичной: угрюмый мужчина в простой одежде, стоящий спиной и совершающий древнейший из ритуалов на фоне идиллического пейзажа.

Реакция была мгновенной и разнообразной:

Одна мать ахнула и заслонила руками глаза ребёнку.

Подросток в первой байдарке, хихикая, достал телефон и начал снимать.

Мужик в кепке в третьей лодке присмотрелся и пронзительно крикнул: «Бля, да это ж тот дятел! С Плоешти! Танцующий философ!» — мемы добрались и сюда.

А БДСМ-щики, его соседи по берегу, которые как раз разжигали маленький костёрчик, отреагировали иначе. Мужик в кожаных трусах радостно замахал рукой: «Эй, братан! Иди к нам! Палинки есть! Отличный попись, респект!»

Цепелюк, закончив своё дело и застегнув ширинку, обернулся. Он посмотрел на уплывающие байдарки (турист с телефоном всё ещё снимал), на смеющихся БДСМ-щиков, на чистое небо. В его груди поднялась волна такого чистого, неконтролируемого раздражения от абсурда бытия, что он сложил руки рупором и крикнул вдогонку байдаркам, на всю речную долину:

— БЛЯЯЯЯЯТЬ! ВСЁ УТРО ИХ НЕ БЫЛО!

Его крик отозвался эхом по берегам. С БДСМ-костра раздался оглушительный, дружный хохот. Мужик в трусах уже наливал в пластиковый стаканчик мутной жидкости.

Цепелюк, пожав плечами (чего уж теперь), подошёл к ним. Кивнул.

Женщина (улыбаясь): Не парься. У них своя жизнь, у нас своя. Садись.

Он сел на брошенное бревно, достал свою короткую трубку, набил её крепким табаком. Закурил, протянул кисет остальным.

Влад: Табак хороший. Берите.

Они взяли, закурили. Повисло молчаливое, товарищеское курение у костра.

Влад (невзначай, выпуская дым): Вы тут местные? Не из Оради, часом?

Мужчина (БДСМ-щик, хмыкнул): Орадя? Нет, мы отсюда, из деревни. А в Орадье бываем. Рынок там, знатный. «Очко». Всё найдёшь. А тебе зачем?

Влад: Да так... дела. Встречу там надо одну найти. Старого цыгана, который антиквариат толкает.

Женщина прищурилась, изучающе посмотрела на него.

Женщина: Старого цыгана... на «Очко»... Его там многие знают. Но ночью он там не торгует. Ночью там только тени да крысы. И те, кому нужно совсем уж без свидетелей.

Она сказала это так, будто знала не понаслышке.

Цепелюк кивнул, делая вид, что это просто болтовня. Он получил косвенное подтверждение: рынок «Очко» ночью — это действительно особенное, изолированное место. Идеально для их встречи.

Он допил предложенную палинку (крепкая, деревенско-ядрёная), поблагодарил за компанию, потушил трубку и поднялся.

Влад: Спасибо. Было... необычно. Удачи вам.

Мужчина (машет рукой): И тебе, философ! Не попадай на камеру!

Цепелюк пошёл прочь от реки, к своему пансионату. Его отъезд из Шункуюша был теперь отмечен этим странным, похабным, но по-своему тёплым прощанием. Он зашёл в дом, собрал свой тощий рюкзак, попрощался с хозяйкой и вышел на дорогу.

Ловля попутки до Оради на этот раз заняла не больше получаса. Он ехал в кузове грузовика с арбузами, чувствуя, как каждый километр приближает его не просто к месту встречи, а к развязке. И он был к ней готов. Отдохнувший, спокойный и вооружённый последней, неожиданной разведданной от парочки БДСМ-энтузиастов с берега реки Кришул Репеде.

Он честно собирается в Орадя, но чувствует очень сильную тьму в Инеу де Криш. Попросил остановиться там. Он пошёл в сторону леса, на что он увидел прямо землю стригоев. У леса не было слышно птиц и насекомых. Никакое насекомое не ползло, хоть и деревья были зелёными. Он решил остаться на ночь в этом лесу. В самое деревне на него толком не обратили внимания, ибо никто не выходил на улицу даже.

Воздух пах пылью, мочой и чем-то ещё — сладковатым, химическим, как от дешёвого ладана или растворителя.

Без слов они кивнули друг другу и разошлись.

Марку (с восточной стороны):

Он прижался к стене и стал медленно двигаться к углу здания, чтобы заглянуть на главную улицу. Его взгляд фиксировал детали:

Никаких сигнализаций на видимых окнах. Слишком самоуверенно.

За решётками на окнах — не пустые витрины, а полумрак, в котором угадывались не только магнитики и футболки, но и полки с ящиками, сейф, стол с весами.

Во дворе соседнего здания стоит чёрный фургон без опознавательных знаков. Свежие следы шин.

И главное — у парадного входа, в тени портика, двое мужчин в тёмных куртках. Не просто сторожа. Они курили, но стояли не расслабленно, а спиной к стене, с хорошим обзором. Профессионалы.

Цепелюк (с западной стороны):

Он двинулся в противоположную сторону, вглубь заброшенного пустыря, примыкавшего к магазину. Здесь его интересовало не столько здание, сколько место. Он закрыл глаза, положил ладонь на землю, затем на холодную кирпичную стену.

Земля отдавала тупой, старой болью — не природной, а от захороненных отходов. Что-то химическое, возможно, следы «утилизации» нежелательных вещей или тел.

Стена магазина вибрировала едва уловимым, неестественным гулом — не от генератора. Это была слабая, но постоянная магическая защита. Примитивная, грубая, как сигнализация — не пускала духов, предупреждала о вторжении магических сущностей. Для обычных воров — бесполезна.

И самое важное — его цепь, Мара, отозвалась. Она потянулась не к магазину, а к одному месту в глубине пустыря, где под грудой ржавого железа лежал вывороченный, искореженный детский велосипед. От него исходил слабый, но пронзительный отголосок страха и потери. Недавней. Возможно, это была «метка», ритуальное захоронение чего-то, что связано с тёмными делами Букуров, или просто случайная деталь, ставшая магнитом для боли, которую так жаждала Мара.

Цепелюк открыл глаза. Картина была ясна.

Магазин — это фасад. Внутри — склад и, возможно, лаборатория по «обработке». Охрана — профессиональная, но не ожидающая атаки такого уровня. Защита — магическая, но слабая, рассчитанная на отгон призраков, а не на атаку живой, заряженной ненавистью сущности вроде него.

Он дал знак Марку, и они снова встретились у тени-портала.

Марку (шёпотом): Двое у входа, вооружены. Внутри свет, но приглушённый. Фургон рядом. Охрана есть.

Влад: И защита. Слабая. Они ждут воров или духов. Не нас. План меняется. Мы не ломаем дверь.

Он посмотрел на тот самый детский велосипед вдалеке, а потом на цепь у себя на шее.

Влад: Мы войдём через их боль. Через то, что они здесь закопали. Марку, ты отвлекаешь стражу у входа. Сделай шум, но не вступай в бой. Я войду с другой стороны. А потом... мы дадим Маре поужинать.

Он собирался использовать отголосок страха от того велосипеда как троянского коня, чтобы провести сущность Мары сквозь магическую защиту магазина, словно она — просто ещё одно призрачное эхо их же собственных преступлений. А внутри... он выпустит её на волю.

Марку находит пустую бутылку коньяка разбивает её так, чтобы все слышали, а из кармана достаёт спирт "Мона", обливается им чтобы изобразить как он написался им. Начинает орать, что бухла нет, пинает их забор.

Действие Марку:

Он достаёт из кармана маленькую бутылочку дешёвого спирта «Мона», отпивает глоток для запаха, а остальное выливает на себя и на ближайшую стену. Затем находит пустую бутылку из-под коньяка, берёт её в руку, обёрнутую тряпкой (чтобы не порезаться), и с размаху бьёт о железный забор, окружающий соседний участок.

ЗВОН! ТРРАААХ!

Звук разбитого стекла в ночной тишине прокатывается гулким эхом. Почти сразу из-за угла, у парадного входа, слышатся быстрые, тяжёлые шаги.

Марку начинает орать, имитируя пьяную, бессвязную ярость:

— Бляяядь! Кончался коньяк! Сука! Где тут ещё взять?! Вы чё смотрите, ублюдки?! — Он начинает пинать тот же забор, создавая оглушительный грохот.

Двое охранников появляются в переулке. Их лица выражают не страх, а раздражение и презрение. Пьяный бродяга — последнее, с чем они хотят возиться ночью.

Охранник 1 (обращаясь к напарнику): Гони его к чёрту. Быстро.

Они направляются к Марку, уверенные, что имеют дело с одним беспомощным алкашом.

Действие Цепелюка:

Пока звуки дебоша приковывают внимание, Цепелюк скользит в обратную сторону — к тому самому искореженному детскому велосипеду. Он опускается на колени рядом с грудой металлолома.

Он кладёт правую руку на холодный, ржавый металл рамы, а левую — на цепь на своей шее.

Влад (шёпотом, обращаясь к Маре): Вот он. Их боль. Их след. Возьми его. Стань им. Пройди сквозь их стены, как своя.

Он не произносит длинных заклинаний. Он концентрирует в себе всё: память о собственном падении в Плоешти, холод чёрного дома, ярость за Мишу, ярость Марку за сестру. И через цепь направляет этот кокон из чужой и своей боли в велосипед.

На миг велосипед вспыхивает тусклым, синеватым светом как гнилушка. Затем от него отделяется призрачный, искажённый силуэт — не самого велосипеда, а того страха, что в нём застрял. Это и есть ключ, отпечаток эмоции, созданный Букурами же.

Цепелюк поднимается и идёт к глухой задней стене магазина. Магическая защита здесь ощущается как лёгкое, липкое сопротивление как паутина. Он протягивает руку, держа в уме образ призрачного силуэта-ключа. Сопротивление дрожит, колеблется, а затем, приняв Мару (несущую в себе этот «ключ») за «своё», за часть того негатива, что оно призвано охранять, расступается на мгновение.

Этого мгновения достаточно. Цепелюк не ломает стену. Он просачивается сквозь неё, как тень, увлекая за собой сущность Мары. Его физическое тело проходит сквозь кирпич и штукатурку с ощущением погружения в ледяную грязь, и он оказывается внутри.

Интерьер магазина — это сюрреалистичный гибрид. Одна половина завалена стеллажами с дешёвыми магнитами, кружками и футболками с дракулой. Другая — лаборатория: столы с химическим стеклом, весами, пакетами с порошком, а также странными артефактами (перевёрнутые кресты, старые куклы с булавками, свёртки из кожи). У дальней стены — сейф и дверь, ведущая, видимо, в подвал.

Внутри никого нет. Все, вероятно, либо у входа, либо в подвале. В воздухе висит тот же сладковато-химический запах, смешанный с запахом старой бумаги и страха.

Цепелюк стоит в центре комнаты. Цепь на его шее пульсирует голодом. Мара внутри неё жаждет впитать всё, что здесь есть: и боль, и грех, и саму память об этом месте.

Он достаёт перо и маленький пузырёк с «Чернилами Позорного Огня». Но он будет писать не на бумаге. Он напишет на самой реальности этого места. Начать нужно с чего-то, что соединит его с землёй... например, с пола.

Взгляд Цепелюка скользил по стеллажам с безделушками, лабораторным столам, сейфу. И везде он чувствовал лёгкую, но навязчивую рябь — иллюзию. Не просто маскировка под обычный магазин, а что-то вроде «гламура», наброшенного на гниль. Обычный человек даже не заметил бы, но для него это было как дешёвый парфюм, которым пытались перебить запах разложения.

Вот же жалкие твари, — подумал он. Они не просто занимаются тёмным бизнесом. Они пытаются приукрасить его. Сделать «приличным». Как раз те, кто боится своей же тени.

И эта мысль вызвала в нём не ярость, а зимнюю, презрительную усмешку. После всего, что он прошёл — после публичного унижения, после слияния с голой, неприкрашенной чернотой Мары — их жалкие попытки «приличия» казались смешными.

Он опустился на колени в центре комнаты, прямо на грязный линолеум. Достал пузырёк с «Чернилами Позорного Огня» и своё перо.

Он не стал рисовать сложные сигиллы. Он искал суть. И суть его ненависти к ним, его мести за Мишу, за сестру Марку, за все их «приличные» преступления, вылилась в одно, корявое, похабное, но невероятно ёмкое слово.

Он обмакнул перо и крупными, размашистыми буквами начал писать прямо на полу. Чернила не просто ложились — они въедались, дымились, оставляя после себя не цвет, а ощущение выжженного позора.

«СОСИ, БУКУР!»

В момент, когда он закончил восклицательный знак, произошло несколько вещей одновременно:

Цепь (Мара) на его шее взвыла беззвучным воем. Буквы на полу начали поглощать ту самую иллюзорную рябь маскировки. Как кислотой, они прожигали её, обнажая истинную суть места: грязь, страх, жадность, химический смрад.

На улице раздался выстрел с глушителем (потом ещё один) — Марку, видимо, перестал притворяться, и перешёл к активным действиям, или охрана поняла, что это ловушка.

Из-за двери в подвал послышались суетливые шаги и крики на цыганском диалекте. Их обнаружили.

Цепелюк поднялся. Его работа только началась. Написанная фраза была не финальным проклятием, а спусковым крючком, катализатором. Она обозначила место, отметила его как свою добычу.

Теперь нужно было дать Маре сделать своё дело. Он подошёл к сейфу — самому защищённому и, значит, самому важному месту в комнате. Он приложил ладонь к холодному металлу, а другой рукой сжал цепь.

Влад (сквозь стиснутые зубы): Вот. Ешь. Всё, что они здесь спрятали. Их контракты, их деньги, их секреты. Сделай так, чтобы это никогда не существовало.

Он чувствовал, как холод цепи растекается по его руке и вливается в сейф. Не, чтобы открыть его, а чтобы растворить саму его суть, информацию внутри, сделать её частью тишины, которую он обещал водителю теней.

Дверь из подвала распахнулась. На пороге стояли трое мужчин с пистолетами. Их лица были искажены злобой и... растущим, необъяснимым ужасом. Они видели, как их тщательно поддерживаемая иллюзия тает на глазах, обнажая написанное на полу похабное оскорбление, которое жгло им глаза.

Первый выстрел прозвучал.

Пуля пробила воздух там, где секунду назад стоял Цепелюк, и вгрызлась в стену с гирляндами дешёвых сувениров. Трое мужчин из подвала замерли в недоумении, озираясь по сторонам. Их глаза выхватывали только тающее убранство магазина и пылающие на полу слова «СОСИ, БУКУР!», которые, казалось, становились всё чётче и агрессивнее по мере исчезновения всего остального.

Цепелюк же не стал невидимкой в привычном смысле. Он слился с тенью, которую отбрасывала сама комната, теперь наполненная активной, жаждущей чернотой Мары. Он был не в ином измерении, а в самой ауре уничтожения, которую сам и вызвал. Для тех, кто внутри, он стал частью нарастающего кошмара.

Он просочился сквозь стену обратно во двор — уже не сквозь магическую защиту (её теперь не было), а просто как тень, скользя по поверхности. Его первой мыслью был Марку.

Во дворе царил хаос. Один из охранников лежал неподвижно, в темноте у забора. Второй, раненый в плечо, отстреливался, укрывшись за фургоном. А Марку использовал в качестве укрытия угол здания, его лицо в лунном свете было сосредоточенным и жестоким. Он заметил появление Цепелюка из стены и едва заметно кивнул — «жив, справляюсь».

Но из магазина уже выбегали подкрепления — ещё двое, услышавшие выстрелы. Они не видели Цепелюка, но сразу открыли огонь по Марку, зажимая его в клещи.

Ситуация для Марку становилась критической. Цепелюк видел это. Его часть работы — «стирание» — шла полным ходом внутри. Теперь нужно было обеспечить отход.

Он не стал материализовываться. Вместо этого он прижал ладонь к земле там, где стоял, и через цепь направил импульс Мары вдоль стены магазина — не в людей, а в саму структуру их восприятия.

У бегущих из магазина мужчин вдруг подкосились ноги. Не от боли, а от внезапного, всепоглощающего ужаса, холодного и безликого, как взгляд в бездну. Они увидели не просто врага. Они увидели, как тени от фургона и забора оживают и тянутся к ним, как из стен их собственного убежища сочится чёрная, беззвучная пустота. Один из них в ужасе выстрелил в тень, другой просто закричал, прикрывая лицо.

Этого момента паники Марку было достаточно. Он метко бросил нож — он вонзился в горло раненому охраннику у фургона, — а затем дал точную очередь из пистолета по дезориентированным новичкам, вынудив их укрыться.

Марку (крикнул в сторону тени, где стоял Цепелюк): Готово там?! Пора валить!

Цепелюк посмотрел на магазин. Сквозь окна уже было видно не внутреннее убранство, а зыбкое, нестабильное марево, будто место, начало забывать само себя. Слова на полу пылали как угли. Работа Мары была в разгаре.

Он кивнул, зная, что Марку его не увидит, но, возможно, почувствует. Затем скользнул обратно к точке, где их ждала тень-портал, все ещё колышащаяся в воздухе переулка. Он дал знак Марку отходить.

Их миссия была близка к завершению. Магазин сувениров в Капушу Марэ переставал быть точкой на карте. Он становился призраком, местом, которое будут обходить, не понимая почему. А семья Букур только что потеряла один из своих ключевых узлов, и потеряла его не в бою, а в стирании.

Возвращение через тень было мгновенным и беззвучным. Они материализовались в той же нише ВПИ-зала, откуда уходили. «Водитель теней» тут же отступил в тень и растворился, его часть сделки — «тишина» от стёртого места — видимо, уже была получена.

На них обрушился шум вопросов. Несколько цыган из нейтральных или враждебных Букурам кланов, а также пара информаторов, сразу окружили их.

Цыган 1: Ну? Что там было? Говорите!

Информатор: Дымится что-то в Капушу Марэ по рациям, но полиция молчит... это ваших рук дело?

Цепелюк, всё ещё бледный от напряжения, но с холодным блеском в глазах, молча достал из внутреннего кармана плаща толстую пачку денег (оставил себе) и, что важнее, несколько бумаг в файлах и маленькую флешку. Он бросил это на ближайший стол.

Влад (хрипло, но чётко): Там. Много полезных сведений. Контакты, счета, имена клиентов Букуров, их схемы. Можете проверить. Делитесь, продавайте, топите их.

Он не стал объяснять, как они это добыли. Пусть думают, что взломали сейф. Правда о Маре и стирании была только для своих, а этих людей он не считал своими.

Взоры присутствующих упали на документы. Это была валюта могущественнее денег в их мире. Началась лихорадочная разборка бумаг, кто-то уже сунул флешку в ноутбук. Букурам теперь предстояла не просто потеря базы, а масштабная информационная война изнутри их же сообщества.

Затем все взгляды медленно перешли на Марку. Он стоял немного поодаль, его лицо было пустым, будто вся ярость и боль, что двигали им, наконец вытекли, оставив после себя пустоту. Все знали о его договоре. О его цене.

Марку посмотрел на Цепелюка, потом на тень в углу, где исчез водитель. Он ничего не сказал. Просто кивнул. Кивнул водителю теней, который, казалось, снова материализовался из мрака, уже зная, что пришло время.

Это был не акт отчаяния, а исполнение договора. Марку отдавал свою тень. Не свою жизнь — её он уже отдал, когда потерял сестру. А свою сущность, свою индивидуальную печаль и гнев, которые теперь будут принадлежать тому, кто водит тени. Он станет призраком в буквальном смысле, потеряет себя, но его месть будет осуществлена полностью.

Цепелюк смотрел на это, не вмешиваясь. Это был их договор. Это была цена.

Пока «водитель» совершал свой тихий, ужасный обряд (возможно, просто протянув руку, и тень Марку стала отделяться от его тела, тянуться к капюшону), Цепелюк повернулся и вышел из ВПИ-зала в основной бар.

Его ждала следующая часть пути. Капушу Марэ было концом для Букуров здесь. Но для него — это была всего лишь разминка. Основная цель ждала в Ораде. Гитара, старый цыган и финальное противостояние со всем, что стояло за этими годами крови и проклятий.

Он сел у основной стойки, положив перед собой пачку денег. Бармен, не глядя, налил ему «Сердца дракона». Теперь нужно было решить: ехать в Орадя немедленно, ночью, или дать себе несколько часов на восстановление сил после того, как он только что выпустил Мару и участвовал в стирании целого места?

Двое молодых вампиров у стойки тут же вскочили и начали пародировать его танец — один изображал его, хромая и делая мрачную гримасу, другой — его «невидимую» девушку, извиваясь с преувеличенной грацией. Крики, свист, аплодисменты.

Цепелюк стоял, сжимая кулаки. Внутри всё кипело от стыда и ярости, но лицо оставалось каменным. Он знал: если он сейчас сорвётся, он навсегда останется клоуном. Нужно было выстоять.

И тут из толпы вынырнула девушка. Та самая, с того самого утра после инцидента в туалете. Но теперь она была жива, даже немного поправилась, на лице — яркий макияж, в глазах — смесь благодарности и дерзкого вызова. Она не сказала ни слова, просто схватила его за лицо и поцеловала. Глубоко, властно, с таким напором, что у него перехватило дыхание. Он инстинктивно попытался отстраниться, но её хватка была железной, а в поцелуе была такая живая, грубая жизненная сила, противостоящая всему тому мертвенному ужасу, что он пережил, что он... поддался.

Когда она наконец отпустила его, в баре повисла тишина, полная ожидания.

Девушка (громко, на весь зал): Это тебе спасибо. За то, что не дал тому ублюдку меня долизать. И за... шоу в Плоешти. Было дико интересно смотреть. — И она лукаво подмигнула.

Бармен, не меняя своего вечного выражения, молча поставил перед ним стакан его «Сердца дракона».

Бармен: Бесплатно. За креативность. И за... пожары. Рассказывай. Зачем пришёл? Не за бутылкой же.

Цепелюк взял стакан, сделал большой глоток. Огонь в груди помог собраться. Вокруг уже столпились — вампиры, пара оборотней, несколько существ с нечёткими контурами.

Цепелюк (голосом, перекрывающим гул): Ищу информацию. Моего водителя убили. Миша. В Плоешти. Кто мог заказать? Кому он мог перейти дорогу?

Сразу несколько голосов выкрикнули: «Цыгане!». Но один, старший маг в потёртом, но дорогом жилете, подошёл ближе.

Маг-цыган (тихо, но так, что все услышали): Не просто цыгане. Семья Букур. Из Бухареста. Они крышуют половину чёрного рынка артефактов на востоке. Твой старик из Оради — он старая школа, он с ними конкурирует. Миша вёл тебя к нему. Значит, стал целью. Тебе, — он оценивающе посмотрел на Цепелюка, — ещё очень легко отделалось. Они могли не избить, а завербовать, подсадить на что-то, вывернуть душу наизнанку. Тот погром в Плоешти... он их только разозлил. Они теперь тебя искать будут не для устрашения, а для утилизации.

Информация была бесценна. Теперь у Цепелюка было имя врага: Семья Букур.

Девушка (дернув его за рукав): Эй, герой. Бармен, пусти его в ВПИ-зал. Ему там полезнее будет, чем тут слушать страшилки.

ВПИ-зал — «Взаимовыгодного Поиска Информации». Там сидели те, кто продавал не вещи, а данные. Туда просто так не пускали.

Бармен кивнул, сделав едва заметный знак стражу у двери. Путь был открыт.

Цепелюк окинул взглядом смеющуюся, подвывающую толпу. Он прошёл через ад публичного позора и вышел с другой стороны — не сломленным, а принятым. Пусть и как чокнутый, но свой. И с именем врага в кармане.

Теперь путь лежал в ВПИ-зал, а оттуда — прямиком в Орадя, на встречу с историей, врагами и гитарой, которая ждала его на старом рынке «Очко».

Заходит он в ВИП зал. Там трупы 2-х юношей, с которыми совокуплялась суккуб, дабы высосать души. Главное, все демоны выглядели, как люди, дабы не шокировать своей внешностью никого. Тем временем, вампирская аристократия выпивала. Кто-то из них соревновался в фехтовании, а кто-то по приколу пил кровь наркоманов, чтобы почувствовать их кайф. Есть портал, который ведёт на ринг, где можно сделать ставки. Цепелюк бывал в ВИП-е, но он не любил показывать своё богатство. Там увидели его. Демоны оценивающе посмотрели на него и увидели новую черноту, которая была даже сильнее их. Пока он жил в этом доме, эта чернота стала едина с ним, а та цепь чёрная на шее теперь неотъемлемая её часть. Он сел в бар и заказал ещё своих любимых стопочек. К нему подошёл тот вампир старший, что помог ему в Сибиу.

Воздух здесь был другим — холодным, стерильным, с лёгким запахом озона и дорогого парфюма, перебивающим вонь портала и крови. Освещение — приглушённое, выделяющее лишь барную стойку из чёрного мрамора и мягкие кресла в дальних нишах.

Декор был своеобразным: в углу, на бархатном диване, лежали два бледных, бездыханных тела юношей с застывшими на лицах выражениями блаженного экстаза. Рядом, в облике невероятно красивой женщины в вечернем платье, неспешно потягивала коктейль суккуб, её глаза светились довольным, сытым блеском.

Напротив, у стены, вампирская аристократия в безупречных костюмах вела себя как на светском рауте: один демонстрировал фигуры фехтовального искусства с тростью, другой, сморщившись, отставил бокал с тёмно-лиловой жидкостью — «кровь с кайфом», видимо, не впечатлила.

В центре зала мерцал портал, сквозь который был виден адский ринг, где два каких-то существа бились насмерть под рёв невидимой толпы. У барной стойки сидели несколько фигур, заключая пари на исход.

Когда вошёл Цепелюк, несколько пар глаз скользнули по нему. Демоны, в чьих истинных обликах угадывались тени рогов и копыт, на мгновение перестали притворяться людьми. Их взгляды стали оценивающими, настороженными. Они увидели не просто человека. Они увидели черноту, которая висела на нём как плащ. Ни зло, ни грех, а нечто более древнее и безличное — концентрированную, усвоенную ауру места смерти и отчаяния. И цепь на его шее была не украшением, а фокусом, якорем этой черноты.

Он прошёл к бару, не обращая внимания. Заказал свой «Сердца дракона». Бармен здесь был другим существом — безмолвным, эфемерным духом, который просто материализовал заказ.

И только тогда из тени в дальнем углу отделилась знакомая фигура. Карои, старший вампир. Он подошёл и занял соседний стул без приглашения. Его взгляд был пристальным, заинтересованным.

Карои (тихо, ни к кому не обращаясь): Приветствую возвращение. Но возвращается не тот, кто ушёл. На тебе... пахнет домом. Не твоим. Тем, что в Дымбе. И не просто запах. Ты его носишь. Интересная эволюция.

Цепелюк отпил, чувствуя, как пламя напитка борется с внутренним холодом цепи.

Цепелюк: Эволюция — это когда выживаешь. А я выжил. И даже кое-что приобрёл. Знаешь семью Букур?

Карои слегка поднял бровь. Он понял, что разговор перешёл сразу к делу.

Карои: Букуры? Да. Надоедливые, жадные, без намёка на стиль. Торгуют тем, чего не понимают. Как раз та семья, которая решила, что твоя гитара должна быть их гитарой. Они как шакалы — чуют, где можно откусить у старого льва. — Он помолчал. — Ты идешь на встречу со стариком?

Цепелюк: В Орадя. На рынок «Очко».

Карои кивнул, как будто это было единственно логичное решение.

Карои: Мудро. На своей земле старик сильнее. Но Букуры не дураки. Они могут не полезть в логово, но перекрыть пути... или устроить сюрприз по дороге. Тебе нужен проводник, которого не так просто убить. И транспорт, который не отследить.

Он сделал паузу, давая информацию усвоиться.

Карои: Здесь, в этом зале, есть один... специалист по нестандартным перевозкам. Он не водит машины. Он водит тени. И его услуги стоят дорого. Но, думаю, с твоим новым... капиталом... ты можешь себе это позволить. Или договориться.

Он слегка кивнул в сторону одной из ниш, где в кресле полулежала невзрачная на вид фигура в плаще, лицо которого было скрыто капюшоном. Возле него не было ни напитков, ни собеседников. Казалось, даже свет обтекает его.

Цепелюк посмотрел, потом перевёл взгляд обратно на Кароя.

Цепелюк: А почему ты помогаешь?

Карои позволил себе лёгкую, холодную улыбку.

Карои: Мне интересно, что вырастет, когда ты посеешь своё «семя» в той старой земле. А для хорошего эксперимента нужны... контролируемые условия. И чтобы испытуемый дошёл до лаборатории живым. Всё просто.

Предложение было на столе. Проводник-тень за часть его «черноты» или за другую плату. И гарантия, что старший вампир считает его эксперимент стоящим вложений.

Влад посмотрел на него. Хотел ему что-то сказать, но включили его любимую песню. Он попросил опиумный кальян, который за одну секунду был готов. Он выпил 3 стопки своего любимого, выкурил опиума немного, извинился перед старшим и попросил оставить его ненадолго и потом они поговорят.  Пошёл танцевать. Вокруг даже другие собрались танцевать с ним, ибо всем хотелось с этой нелепой известной личностью зажечь.

Мир сузился до биения басов, до мерцания света, до движения собственного тела. Три стопки «Сердца дракона» и дым опиума растворили последние остатки напряжения. Когда заиграла его старая, забытая любимая песня (что-то мрачное, пост-панковское 80-х, полное отчаяния и ритма), он уже не мог сидеть.

Он встал и пошёл на свободное пространство. Не для шоу. Для себя. Но в этом месте ничего не оставалось личным.

Сначала к нему присоединилась девушка-стриптизёрша, её движения были резкими, животными. Потом — один из молодых вампиров, пародировавший его ранее, теперь танцевавший уже всерьёз, с мрачной одержимостью. Вихрь начал формироваться сам собой — невидимые энергии существ, их ауры, сплетались в единый, вращающийся поток. Сирены у барной стойки подхватили мелодию, их голоса, пронзительные и неземные, вплелись в музыку, наполняя её скрытыми смыслами и призывами.

Портал ринга затрепетал, и из него, проиграв, выпал ифрит — его ярость и жар на мгновение влились в общую энергию, прежде чем он исчез в клубах дыма. Крики выигравших ставки стали ещё одним перкуссионным слоем в этом хаосе.

И тогда Цепелюк увидел её. В центре вихря, среди мелькающих лиц и тел. Она была и одна, и многолика. Её черты напоминали ту девушку-тень из Плоешти, но были глубже, древнее, безличнее. Это была сама сущность того чёрного дома, дух забвения и отчаяния, который он вобрал в себя. Она обвила его руками, которые были и холодными, и жгучими, и прошептала прямо в разум, поверх музыки и криков, нарастающим, навязчивым эхом:

— Я — Мара. Мара. Мара. Мара.

Имя ударило его с силой откровения. Мара. Дух-искусительница, ночная мара, приносящая кошмары и удушье. Не его личная тень, а гений места, который он теперь носил в себе. Она обняла его, и в этом объятии было всё: и та ночь на свалке, и месяцы одиночества, и холод стен того дома.

Он попытался обнять её в ответ, но его руки прошли сквозь неё, схватив лишь клубы холодного, чёрного тумана, который влился обратно в цепь на его шее, заставив её леденеть и пульсировать.

Вихрь усилился. К сиренам присоединились фавны — их дикая, лесная энергия добавила в танец яростную, языческую ноту. Вся комната гудела на низкой, почти инфразвуковой частоте. Даже аристократы-вампиры перестали фехтовать и, стоя у стены, наблюдали с ледяным, но заинтересованным вниманием. Карои не улыбался. Он изучал.

Танец закончился так же внезапно, как и начался — с последним аккордом песни. Вихрь рассыпался. Существа разошлись, откашливаясь, смеясь или молча возвращаясь к своим делам. Музыка сменилась на обычную фоновую.

Цепелюк стоял один в центре зала, дыша тяжело. На шее цепь была теперь не просто холодной — она была живой, частью его пульса. И в ушах всё ещё звенело: «Мара. Мара. Мара».

Он посмотрел на Карои. Тот медленно кивнул, как будто получил все ответы на свои вопросы.

Карои (подойдя, тихо): Теперь я понимаю. Ты не просто носишь черноту. Ты договорился с ней. Или она — с тобой. Мара... подходящее имя. Она будет хорошим проводником в тени. Лучше любого наёмника.

Цепелюк вытер пот со лба. Он чувствовал себя опустошённым и переполненным одновременно. Теперь у него был не просто «капитал». У него был союзник, встроенный в самое его существо. Имя, которое можно было вызывать. Силу, которую можно было направлять.

Он подошёл к бару, допил оставшуюся стопку и твёрдым шагом направился к той самой нише, где сидел «водитель теней». Теперь у него было, что предложить в обмен на проход. Не деньги. Не магию. А долю в энергии Мары, в этом новом, чудовищном симбиозе.

Влад хотел с ним поговорить, но прежде чем сказать что-то водителю теней, к ним в разговор вмешался один цыган. Сказал, что он хотел побыть частью их приключения, но при условии, что они сместят семью Букур. Влад хотел узнать, почему он должен верить ему, а цыган сказал, что он водителю теней даже предложил отдать свою тень. Тут дело не в том, чтобы стать известным, а чтобы уничтожить эту семью любой ценой. Букур они назвались не в честь столицы Румынии и их легенды, а чтобы никто не узнал их настоящее имя. Они давно докучают всем, в стране выигрывают только потому, что их больше всех. Дабы их уничтожить, надо их же основное убежище разрушить недалеко от Клужа. В Капушу Марэ. Там есть магазин сувениров, где они всё продают. Их влияние в Клуже упадёт.

Цепелюк только открыл рот, чтобы заговорить с безликой фигурой в капюшоне, как из тени за его спиной шагнул цыган. Не старик, а мужчина лет сорока, с острым, измождённым лицом и глазами, полными холодной, негромкой ярости. Он был одет неброско, но качественно.

Цыган (обращаясь к обоим, голос ровный, но сдавленный): Прошу прощения за вторжение. Мне нужно сказать вам кое-что. Я хочу быть частью этого... предприятия.

Цепелюк (оценивающе): У нас нет открытого набора.

Цыган: Я знаю. И я знаю, зачем вы здесь. Вы ищете путь в Орадя, чтобы встретиться со стариком и забрать ту гитару. А семья Букур будет вам мешать. — Он перевёл взгляд на «водителя теней», чьё лицо всё ещё было скрыто. — Я даже этому господину предложил в оплату свою тень. Он отказался. Сказал, что тени у меня и так мало, и она горькая. Но это показывает мою серьёзность.

Цепелюк нахмурился. Отдать тень — это больше, чем смерть. Это добровольное самоуничтожение.

Влад: Почему? Что они тебе сделали?

Цыган (его голос дрогнул на секунду): Они забрали мою сестру. Продали её... ни вампирам, ни демонам. Хуже. Тем, кто коллекционирует не тела, а способности. Она была... ви́дящей. Теперь её нет. И Букуры смеются, потому что их много, а законов для таких как мы нет. Дело не в известности. Дело в том, чтобы стереть их. Любой ценой.

Он выдохнул, снова обретая контроль.

Цыган: И я знаю, как нанести им удар сейчас. Их главная точка здесь, на западе, не в Бухаресте. Магазин сувениров в Капушу Марэ. Он выглядит как лавка для туристов. Но это их склад, узел связи и место, где они «обрабатывают» такой товар, как моя сестра. Если разрушить его — их влияние в Клуже и во всём регионе рухнет. Они потеряют лицо, деньги, связи. Им будет не до вас, когда они будут тушить пожар у себя под боком.

Информация была бесценна. Удар по Капушу Марэ был логичным, быстрым и жестоко эффективным шагом. И этот цыган, движимый личной местью, был идеальным проводником и союзником для такого дела.

Цепелюк посмотрел на «водителя теней». Тот едва заметно кивнул — подтверждение, что информация о тени правдива, а, возможно, и одобрение плана.

Влад (цыгану): Как тебя звать?

Цыган: Марку. А тебе, я думаю, не нужно представляться. «Беззубый философ». — В его голосе не было насмешки, только констатация.

Влад: Ладно, Марку. Твой план имеет смысл. Но мы делаем это моим методом. Ни поджог, ни перестрелка. Мы сделаем так, чтобы это место перестало существовать для них и для всех. Навсегда. Ты готов на это? Не просто разрушить здание, а стереть его из памяти и из реальности бизнеса?

Глаза Марку загорелись тем же холодным огнём, что был в голосе Цепелюка.

Марку: Я готов на всё. Скажите, что делать.

Цепелюк повернулся к «водителю теней».

Влад: Наша сделка изменилась. Сначала — Капушу Марэ. Потом — Орадя. Ты везешь нас в оба места. В оплату... — Он коснулся цепи на своей шее, чувствуя холодную пульсацию Мары. — ...ты получишь не тень, а часть тишины. Тишины от того места, которое мы оставим после себя в Капушу Марэ. Тишины, в которой даже эхо не останется.

«Водитель теней» медленно кивнул. Сделка была заключена.

План был таков: Ночью — нанести визит в Капушу Марэ. На рассвете — выдвигаться в Орадя. Авангардная операция перед главным событием.

Цепелюк в нетрезвом состоянии кричит "Вперёд на Капушу Марэ!" - и падает плашмя. Он был уже не алё и из-за этого уснул. Он спал у той стриптизёрши, которую он спас аж до 18.00. Так сильно его с опиумного кальяна убило. Хорошо поспав до вечера, он осматривается вокруг. На кухне остывший кофе с круасаном и записка:" Ключи на холодильнике найдёшь. Принесёшь в бар." - он афигевший с того как его разнесло возвращается в бар, идёт в ВИП-ку. Там народ с него ещё пуще ржёт, на что он посылает всех нахуй и показывает факи. Он подходит к теневому таксисту и тому цыгану. Цыган пытается сдержать смех и говорит чтобы пошли уже в Капушу Марэ.

Сознание вернулось к нему медленно, через слои свинцовой боли в висках, сухости во рту и вселенской усталости. Он открыл глаза. Не его потолок. Комната была маленькой, заставленной дешёвыми безделушками, но чистой. Пахло женскими духами и... жареным луком.

Он лежал на диване, укрытый пледом. В голове гудело, но память о вчерашнем дне — танце, Маре, планах — была на месте, хоть и приглушённой. Он с трудом поднялся и осмотрелся. На кухонном столе стояла кружка с остывшим кофе и лежал чуть подсохший круассан. Рядом — записка, написанная корявым почерком:

«Ключи на холодильнике найдёшь. Принесёшь в бар. Не блевай на ковёр.»

Он нашёл ключи, выпил холодный кофе (это было божественно), доел круассан и, чувствуя себя одновременно благодарным и невероятно глупо, покинул квартиру.

Дорога до «Заброшки» была пыткой. Каждый звук, каждый луч света бил по мозгам. Но внутри, под похмельем, тлел холодный уголёк решимости.

Когда он вошёл в бар, его встретил новый взрыв хохота. Кто-то крикнул: «О, философ проспал войну!». Кто-то начал снова пародировать его танец. Цепелюк остановился посреди зала, медленно обвёл всех взглядом, в котором смешались боль, ярость и абсолютное презрение, и чётко, на всю глотку, выдавил:

— Идите все нахуй.

А потом, для убедительности, показал всем знакомую фигуру из сложенных пальцев. Смех стал немного тише, но не прекратился. Он был уже частью фольклора, и с этим ничего нельзя было поделать.

Он проследовал прямиком в ВПИ-зал. Там было поспокойнее. Марку и «водитель теней» сидели на тех же местах, будто не двигались сутки. Увидев его, цыган попытался сдержать улыбку, но глаза его кривились от смеха.

Марку (кашлянув): Ну что, генерал, проспали своё знаменитое «Вперёд на Капушу Марэ!»? Мы уже думали, ты передумал.

Цепелюк (хрипло, игнорируя насмешку): Передумать — это не про меня. Пора. Сейчас. Пока я ещё не передумал снова уснуть.

«Водитель теней» медленно поднялся. Его капюшон по-прежнему скрывал лицо. Он лишь кивнул в сторону глухой стены, где уже начинала колыхаться и сгущаться тень — не просто отсутствие света, а нечто плотное, живое, готовое стать проходом.

Марку перестал улыбаться. Его лицо снова стало острым и серьёзным. Он достал из-под плаща два пистолета с примкнутыми глушителями и длинный, узкий нож.

Марку: Я готов. Но помни — мы не просто ломаем. Мы стираем. Как ты это видишь?

Пока он шёл к вокзалу, зазвонил телефон уличный, он увидел это. Подошёл к нему, чтобы ответить, и ответил ему бармен с того бара, где он взял Мишу. Бармен сказал:"Долбаёб! Ты с кем там танцевал такой беззубый?! Капец! Ты набрал миллионы лайков, ты стал в Румынии известностью! Тут все уссывались с тебя, как ты с кем-то общался на улице! Ты чё там исполняешь" - и начинает дико смеяться.

Бармен (после приступа смеха, серьёзнея): ...Забудь. Твоя физиономия теперь не для теней. Она для лайков. И да, пока ты там с призраками вальсировал... твоего таксиста нашли. Миша. В канаве за городом. Горло. Работа чистая, но... с намёком.

Цепелюк (ледяным тоном): С каким намёком?

Бармен: Цыганский намёк. Не того старого, с которым ты договаривался. Другой семьи. Из Бухареста же, но... конкуренты. Похоже, они пронюхали про твой интерес к гитаре и решили не пускать. Миша — это было предупреждение тебе. Мол, видишь, что бывает с теми, кто везёт не туда. Они явно следили за вами с самого Сибиу. А может, и раньше.

Цепелюк молчал, его пальцы белели на пластике трубки. Теперь картина складывалась. Нападение в Дымбе, избиение, угон машины — это была не случайная криминальная разборка. Это была зачистка. Конкурирующая цыганская семья пыталась устранить его как потенциального покупателя/претендента на артефакт, чтобы ослабить позиции старого цыгана или перехватить сделку себе.

Бармен: Так что, крикун, у тебя теперь две проблемы. Первая — ты ходячий мем, тебя узнает каждая собака. Вторая — на тебя объявлена охота, и охотники — не какие-то уличные гопники, а люди, которые режут горла таксистам и бросают их в канаву как мусор. Если у тебя есть мозги, ты где-нибудь в лесу зароешься, и будешь молчать.

Цепелюк медленно повесил трубку. Его мысли работали с холодной, безжалостной скоростью, которая вернулась вместе с памятью.

Старый цыган (гитара) — его цель.

Конкурирующая цыганская семья — хочет ему помешать, уже убила Мишу и попыталась убить его.

Вся Румыния (интернет) — теперь знает его в лицо, что делает любое передвижение крайне рискованным.

План «просто доехать до Бухареста» был мёртв. Как и план «скрыться». Скрыться от интернета и от профессиональных охотников — невозможно.

Остался только один путь: стать другим. Не просто изменить внешность (этого мало), а трансформироваться публично. Использовать свою позорную известность как трамплин для создания новой легенды. Не «беззубый философ, танцующий с призраком», а нечто, что заставит смеющихся замолчать, а охотников — задуматься.

И для этого у него теперь были все инструменты: восстановленная память, магические знания, чернила (цепь на шее?), и ярость. Ярость за Мишу, за месяцы унижения, за то, что его сокровенную боль выставили на посмешище.

Он развернулся и пошёл не к вокзалу, а обратно, в самое сердце Дымбы, к своему чёрному дому. Ему нужна была лаборатория. И первое, что он сделает, — создаст новые чернила. Не из кладбищенской грязи, а из того, чего у него теперь в избытке: из публичного позора и жажды мести.

Он решил обхитрить этих конкурентов. Он скрывал своё лицо, свою цепочку он иллюзорно скопировал и продал в их же 10 ломбардов. Все 10 ломбардов начали гореть, после чего они пытались узнать, кто поджог их ломбарды, а на вырученные деньги он уехал на ближайшем поезде к себе домой.

Ночной поезд привёз его на рассвете. Город спал. Он шёл знакомыми улицами, и с каждым шагом ощущал, как спадает напряжение Плоешти, но на смену ему приходила напряжённая готовность. Его защиты на квартире были сильны, но прошло много времени.

Он остановился у своего подъезда. Внешне всё было как всегда. Он провёл рукой по дверному косяку, шепча разблокирующую формулу. Воздух дрогнул, и привычный запах пыли, книг и трав ударил ему в лицо. Защита держалась. Никто не вламывался.

Внутри царствовал хаотичный порядок, в котором только он мог ориентироваться. Первым делом он провёл бысткий, но тщательный аудит.

Арсенал:

Чернила (основной запас): Склянки стояли нетронутыми. Но те, что он делал для поездки, были утеряны. Нужно было варить новые, более сильные.

Артефакты: На полках всё на месте. Набор для письма (перо и чернильница-череп) — вот они. Череп отозвался на его появление лёгкой вибрацией. Банка "Устричного соуса" — на месте. Различные мешочки с компонентами (костная пыль, сушёные насекомые, редкие соли).

Личные инструменты: Его трубки, ножи для резки пергамента, набор игл для взятия крови. Всё нетронуто.

Оружие: Не магическое. Простая, но надёжная обрезная пистолет-пулемёт «Бизон» с патронами, спрятанный в полом томе энциклопедии. На всякий пожарный. И охотничий нож.

Информация и ресурсы:

Копии от Эмиля — утеряны в Плоешти. Но! У него остались собственные заметки, которые он вёл до отъезда. В них были ключевые формулы и его размышления. Их он нашёл в столе.

Компьютер и телефон — стояли, покрытые пылью. Он включил старый ноутбук. Интернет тут был.

Деньги: Небольшой запас наличных в тайнике за розеткой. Плюс те деньги, что он выручил за поджог ломбардов.

Состояние его сил:

Тело было цело, но истощено месяцами лишений, хоть и восстановлено магией цепи. Цепь на шее была теперь его главным артефактом — конденсатором воли и выживания. Он чувствовал её силу, но ещё не до конца понимал, как её применить в ритуалах.

Он принял долгий, горячий душ, смывая с себя грязь и позор Плоешти. Одел чистую, тёмную одежду. Выпил крепкого кофе. И сел за стол, положив перед собой перо, чернильницу, свои старые заметки и цепь.

Задачи были ясны:

Восстановить боеспособность: Сварить новые, более агрессивные чернила, используя опыт предательства, боли и мести. Возможно, в качестве катализатора использовать звенящую ярость самой цепи.

Разведка: Узнать, что творится в Бухаресте. Включить телефон (осторожно), зайти в тот самый паблик «Бухарест: Антиквариат и Редкости». Узнать, жив ли старый цыган, и что с гитарой. Проверить, не засветился ли он сам в сети после истории с поджогами (но это маловероятно — поджоги списали на внутрицыганские разборки).

Новый план: Прямое нападение или сделка? Теперь, когда у конкурентов горит земля под ногами, а его лицо (к счастью, в образе бродяги) у всех на виду, нужно действовать тоньше. Может, стоит выйти на старого цыгана не как покупатель, а как союзник против общих врагов? Предложить ему... «решение» проблемы с конкурентами. А гитара будет «благодарностью».

Он взял перо. Пора было начинать с самого главного — с чернил. На сей раз они будут не для защиты и не для наведения зуда. Они будут для войны.

Старый цыган (после смеха, заинтересованно): ...Ох, блин, до слёз! Ну ладно, ладно, хватит ржать. Говори, крикун. Жив остался — и слава Богу. Значит, крепкий орешек.

Цепелюк: Надоело быть всеобщим посмешищем. Пора за дело. Гитара на месте?

Цыган: Место её знает, а она — место. Она, браток, как бумеранг — всегда возвращается туда, откуда её пустили. А пустили-то её... — он сделал многозначительную паузу, — ...из Оради. С того самого рынка, помнишь рассказ? Так вот. Если хочешь говорить по-взрослому, давай встретимся там. У истоков, так сказать. Мои люди там есть. И конкурентам моим в голову не придёт, что я туда вывезу такой... актив. Они Бухарест прочёсывают.

Цепелюк мгновенно оценил преимущества. Орадя — запад, почти на границе. Дальше от эпицентра внимания (и мемов) после Плоешти. И главное — символический капитал. Встреча на месте «рождения» легенды даёт ему моральное преимущество, связь с историей предмета.

Цепелюк: Логично. Адрес.

Цыган: Не адрес. Место. Рынок «Очко». Только не днём, с цыганами и конями. Ночью. После полуночи. Там будет открыт один павильон — старый, с зелёной крышей. Там и найдёшь меня. И гитару. Приезжай послезавтра. И, Влад... — его голос стал низким и серьёзным. — Не страдай фигнёй по дороге. И не появляйся в городе днём. Тебя там тоже могут помнить... в новом образе.

Намёк был понятен: в Ораде тоже могли видеть мемы с «беззубым философом».

Цепелюк: Буду. — Он положил трубку.

Теперь план изменился. Нужно было добраться до Оради. Это проще, чем до Бухареста — меньше контроля, можно даже на автобусе или найти частный транспорт без лишних вопросов. У него было два дня.

Он открыл ноутбук, но искал уже не транспорт, а старые фотографии, статьи, любую информацию о рынке «Очко» в Ораде, особенно о той его части, что связана с 90-ми. Нужно было изучить место силы предстоящей встречи. Может, там остались следы той первой продажи, энергетические отголоски, которые можно будет использовать.

И, конечно, подготовить особые чернила. Уже не «Позорного Огня», а что-то иное. Что-то, связанное с истоками, памятью места и цикличностью. Может, использовать в составе землю с того самого кладбища Джилэу (оно недалеко от Оради) или... он посмотрел на цепь на шее. Она была продуктом его личного ада, но также и связью с землёй Трансильвании, где он прошёл через всё.

Назревал ритуал подготовки не просто к сделке, а к возвращению в точку отсчёта.