KapitanBufik

Картина: Огромный Витя-солдатик пытается спрятаться за диванной ножкой от гигантского, ревущего младенца в рогатом шлеме (это и есть Тюр-Война в своей самой уязвимой форме). Игрушечные танки и взрывы — всего лишь проекции его капризов.

Эстер, не долго думая, применяет свою новую магию — магию бытового абсурда. Она не атакует бога — она стыдит его мать.

— ВАШ РЕБЁНОК ОБОСРАЛСЯ! ХИМИРА, ИДИТЕ СМОТРИТЕ! — кричит она во весь голос, как соседка с пятого этажа.

Из кухни с рёвом выбегает исполинская женщина в засаленном халате и с бигудями (великанша Химира). Она в ярости, но не на Эстер, а на своего отпрыска.

— Опять?! Я же только что перепеленала! Тюр, какой же ты непутёвый! — она хватает орущего младенца и начинает с шумом менять ему подгузник, игнорируя всё вокруг.

Тюр моментально превращается из ужасающего Всадника Войны в пристыженного, сопливого ребёнка, беспомощно дрыгающего ножками.

Эстер, пользуясь моментом, подбегает и забирает оловянного Витинку-солдатика с пола. Она смотрит на огромного, настоящего Витю и дразнит младенца Тюра:

— А чья это игрушечка? Наша игрушечка! Не дадим плохому мальчику!

Это окончательно добивает Тюра. Он заливается новым, уже обиженным рёвом.

Химира, застёгивая последнюю кнопку на комбинезоне, бросает Эстер и Вите:

— Убирайтесь отсюда! Вы ему сейчас всю психику нарушаете!

Эстер, не теряя ни секунды, суёт Тюру в рот пустышку-соску (которая волшебным образом оказывается у неё в кармане). Тюр замолкает, уставившись в потолок стеклянными глазами.

Эстер и Витя (который с облегчением возвращается к своему нормальному размеру) выскакивают в коридор. Дверь в детскую Тюра с грохотом захлопывается.

Они стоят, переводя дух. Витя смотрит на Эстер с немым восхищением и ужасом.

— Ты... ты только что победила бога войны... сменой подгузника и сосокой.

Эстер хмурится:

— Не бога войны, а сопливого ребёнка. Давай быстрее, остальных вызволять. Лора следующая.

Эстер и Витя выскакивают из коридора-коммуналки прямо на бескрайнюю белую равнину, где застревает Лора. Картина удручающая: Лора лежит на песке, почти не двигаясь. Её глаза пусты. Она больше не царапает имён — силы кончились. Пустота почти поглотила её.

— Бля, да тут вообще ничего нет! — первым нарушает тишину Витя, и его голос, грубый и живой, как удар кирпича, громко эхом разносится по бесконечному пространству.

Эстер окидывает взглядом это идеальное Ничто. Она понимает: здесь не с чем бороться. Здесь нельзя выиграть войну. Здесь можно только нарушить правила.

— Слушай сюда, Лора! — кричит Эстер, её голос звенит дерзостью. — Твоя проблема в том, что ты слишком серьёзно ко всему относишься! Смотри!

И она делает нечто абсолютно идиотское. Она начинает топать ногами по идеально белому песку, оставляя уродливые, кривые следы.

— Смотри, какая хуйня! Я тут нарисую хуй! Самый большой хуй в мире! — орёт она, и начинает «рисовать».

Витя, сперва опешив, тут же подхватывает. С диким ржачем он начинает рыть песок руками, раскидывая его куда попало.

— А я сру тут крепость! Из песка! Самую дурацкую крепость!

Они вдвоём начинают осквернять эту стерильную пустоту. Они кричат, матерятся, хохочут, пачкают белизну. Они создают хаос, беспорядок, жизнь.

Лора с трудом приподнимает голову. Она смотрит на это безумие. Сначала с недоумением, потом с раздражением. А потом её губы сами собой растягиваются в слабой, но настоящей ухмылке. Это же... так по-детски. Так глупо.

— Вы... оба идиоты... — хрипит она.

— Ага! — не оборачиваясь, орет Эстер. — А ты чего лежишь? Иди нам помоги! Давай, нарисуй сюда ещё один хуй, покрупнее!

И это становится ключом. Чтобы победить Пустоту, нужно не противостоять ей, а заполнить её чем-то настолько глупым, живым и неидеальным, что у Пустоты просто сгорит логика.

Лора с усилием встаёт. Она не рисует хуи. Она подходит и плюёт на идеально белый песок. Плевок — маленький, мокрый, неэстетичный — ложится на песок самым настоящим пятном.

Пустота вздрагивает. Белизна вокруг пятна начинает морщиться, как будто мир не может переварить эту дозу грубой реальности.

— Работает... — шепчет Витя.

— Конечно работает! — кричит Эстер. — Теперь давай отсюда валить, пока эта белая хуйня не передумала!

Троица стоит перед вздыбившимся, как испорченный телевизор, пространством Пустоты. Оно уже не белое — оно покрыто кривыми граффити-херами, песчаными замками и одним единственным, но таким важным, плевком Лоры.

— Ладно, белая, отдыхай! — небрежно бросает Эстер в сторону клубящегося ничто. — А мы пошли самую верующую вытаскивать!

Они разворачиваются, чтобы бежать к последней двери — двери Лены. Но прежде чем они успевают сделать шаг, из трещин в реальности перед ними выпадают три предмета. Они материализуются не с вспышкой света, а с тихим стуком, как будто их кто-то сбросил со стола в знак признания.

Это не величественные мечи или щиты. Это артефакты, порождённые абсурдом их побед.

Для Эстер: Запиленная крышка от банки «Балтика 9». Края идеально заточены как бритва. На внутренней стороне выцарапана надпись: «СМЫСЛ/ЬЛЫМС». Это её новое оружие — «Палиндром-блейд». Любое слово, произнесённое над ним, зацикливается и превращается в летящую лезвием рифму.

Для Вити: Грязная, засаленная детская соска-пустышка. Но вместо обычного колпачка — зеркальная поверхность. Это «Анти-рефлектор». Если посмотреть в него, ты увидишь не своё травмирующее отражение, а образ того, кто тебя искажает (в данном случае — плачущего Тюра). Он не отражает атаки — он обезвреживает их источник, показывая его истинную, жалкую сущность.

Для Лоры: Обычный ржавый кирпич. Тот самый, её старый друг. Но теперь на его стороне навечно отпечатался тот самый плевок, превратившийся в стекловидное, прочнейшее пятно. Это «Якорь Реальности». Его нельзя стереть, растворить или забыть. Если бросить его в зону действия иллюзий или забвения, он насильно материализует вокруг себя кусок грубой, настоящей реальности, создавая плацдарм для атаки.

Они молча подбирают свои «награды». Никаких объяснений. Правила игры ясны: против абсурда — только своя порция абсурда.

— Ну что, пошли чуму выносить? — Эстер проверяет бритвенную остроту крышки.

— Давайте уже, а то тут скучно, — хрипит Лора, сжимая свой кирпич.

— Только бы не пришлось ему соску обратно отдавать... — вздыхает Витя, нехотя пряча пустышку в карман.

Эстер, Витя и Лора врываются в реальность Лены, готовые к бою с артефактами наизготовку... и замирают.

Картина, которая предстаёт их глазам, одновременно прекрасна и ужасна.

Поле битвы пусто. Воздух чист и свеж, пахнет хвоей и горным ветром — совсем как на Алтае. Никакой чумы. Никакого Всадника.

Лена стоит на коленях в центре поля, вся в сиянии. Её камень на шее пульсирует ровным, тёплым светом. Рядом с ней, как несокрушимая стена, стоят прозрачные, но ясные фигуры её односельчан. Баир с ружьём на плече. Молодой Петька. Анка. Они не сражаются — они просто стоят здесь, и этого достаточно.

От Всадника Чумы не осталось и следа. Он не был убит в бою — он был рассеян, развеян, как туман, силой этой немой, уверенной памяти. Он был стёрт самой реальностью, которую пытался извратить.

Лена медленно поднимается. Сияние вокруг неё постепенно гаснет, тени односельчан кивают ей и растворяются в воздухе. Она оборачивается к подбежавшим друзьям. На её лице — не гордость, а глубокая, бездонная усталость и покой.

— Вы опоздали, — тихо говорит она, и в её голосе нет упрёка, только констатация факта.

Эстер свистит, оглядывая чистую поляну:

— Да уж, я вижу... Ты тут одна весь апокалипсис нахуй разнесла.

Витя неуверенно прячет свою зеркальную соску:

— Ну... молодец.

Лора молча подходит и кладёт руку Лене на плечо. Кивок. Воинское братство. Они поняли друг друга без слов.

Четверо спасшихся героев стоят вместе. Тишина. Кошмары окончены. Всадники повержены.

Что дальше? Система должна с ними связаться. Или дверь домой должна открыться. Или... появится тот, кто всё это начал. Человек в шляпе. Настоящий. Не искажённый версия, а тот самый «Архивариус».

В мире тем временем Кали, которая стоя на капоте ламборджини хотела сразиться с европейским культом дворцов и крепостей, войдя в полной скорости в гигантский дворец, собранный из разных дворцов и крепостей Европы, но этого не случается, ибо в том месте оказывается обычная Красная Площадь и туристы. Бомжи, которые соблазняли фей, сирен и лесных духов в этой странной реальности, а теперь пытались просто стрельнуть мелочь у первокурсниц. Наркоши, которые хотели нюхнуть пыльцу фей, долбили соль, а сама Эстер, Витя, Лена и Лора оказались у метро ВДНХ. Они вздохнули с облегчением.

Где-то на просторах Европы Кали  в боевой стойке на капоте ламборджини замирает в недоумении. Вместо гигантского сюрреалистичного дворца из сплавленных стилей перед ней — обычная Красная площадь. Японские туристы щёлкают селфи с кремлём, кто-то продаёт шарики, а у Мавзолея скучает полицейский. Её эпическая битва обернулась фарсом. Она медленно слезает с капота, поправляет косуху и идёт покупать мороженое-грибок, пожиная недоуменные взгляды.

Бомжи у метро, которые ещё вчера ворковали с русалками из фонтана и заключали сделки с лешими, сегодня снова просят «мелочь на хлебушек» у студенток. Но в их глазах осталась таинственная искорка — они-то знают, что та девчонка в рваных джинсах на самом деле дриада, а этот парень с гитарой — неудавшийся бард. Они хранят секреты мира, который спрятался.

Наркоши в подворотне, обмазанные пыльцой волшебных цветов, с тоской тыкаются в зажигалки. «Соль» кажется им убогой суррогатной хуйнёй после настоящего, магического дурмана, который они потихоньку уже забывали ибо система стирала последствия. Они пытаются нюхнуть асфальт в надежде, что он пахнет ещё хоть немного волшебством.

А наши герои — Эстер, Витя, Лена и Лора — стоят у вестибюля метро ВДНХ. Знакомый запах выхлопов, бензиновых генераторов от шаурмичных и дешёвого парфюма из ларьков. Обычный московский вечер.

Они молча смотрят друг на друга. На их одежде нет следов битвы. В руках нет дурацких артефактов — крышка от «Балтики» и другие артефакты у них остались как напоминание.

Эстер первая нарушает тишину, доставая из кармана смятую пачку «Примы»:

— Ну чё, пацаны... По одной закурим за упокой тех, кого мы там оставили?

Витя хрипло смеётся:

— Давайте... Только я, бля, так и не понял, это нам всё приснилось, или мы реально бога войны соской затыкали?

Лена молча берёт сигарету. Её камень на шее холодный и обычный.

— Неважно, — говорит она. — Главное, что мы здесь.

Лора закуривает, затягивается глубоко и выпускает дым колечком в московское небо.

— Всё реально. Просто мир решил сделать вид, что ничего не было. Как обычно.

Они стоят и курят. Мир не рухнул. Он просто на мгновение треснул, показав свою изнанку, и тут же заштопался. Но они теперь всегда будут знать, что под асфальтом — не только трубы, но и тоннели в другие реальности. Что бомжи — не просто бомжи. А Красная площадь в любой момент может снова стать полем боя для богини на ламборджини.

Силы Хаоса в ярости — они проиграли не в битве, а в чём-то более важном: в силе обычной человеческой жизни. Эстер выбрала Лекса и поэзию. Лора — воскресшую семью и свою братву. Витя — детей и жену, где не было никакого придательсства. Лена — корни и память. Они предпочли хаосу — любовь. И это оказалось сильнее любой магии.

Они не ушли на покой. Они просто вернулись домой, но теперь это другой дом — они знают его настоящую цену и его хрупкость. Они готовы. Не к войне, а к жизни, которая в любой момент может снова стать войной.

Эстер к Лексу возвращается, Лора к ожившим мужу и ребёнку. Она теперь с братвой держала БДСМ студию на Таганке, который назвала кирпич, а свой кирпич она по приколу оставила на улице и назвала «Кирпичом погоды», Витя к семье также возвращается, а Лена в отпуск к себе в деревню. Пока они вместе толковали, силы Хаоса были всполошены, что ещё 2 бусинки энергий вселенных не удалось взять. Конец? Для наших героев ещё нет. Они знают, что может произойти что угодно, но они теперь готовы.

История закольцовывается: она началась с будничного абсурда у «Пятёрочки» и им же заканчивается. Но герои изменились. Они прошли через ад и вернулись не сверхлюдьми, а преисполнившимися пиздецу. Они теперь видят магию в обычной сигарете у метро и знают, что за спиной у бомжа может стоять тень древнего духа.

Эстер читает стихи в «Швайне», попивая «Балтику 3», и иногда задумчиво смотрит на крышку от неё.

Лора держит свою студию, и её братва с благоговением смотрит на кирпич, стоящий на почётном месте в баре.

Витя чинит свой «Урал» и иногда достаёт зеркальную соску, чтобы посмеяться, а потом убирает её подальше от детей.

Лена в своей деревне на Алтае подходит к реке и кладёт руку на камень на груди, чувствуя тихое присутствие тех, кого нет.

А силы Хаоса бушуют где-то на окраинах реальности, не в силах понять, как эти люди смогли променять силу вселенных на возможность просто жить.

И тут его телефон тихо вибрирует. Он смотрит на экран, и всё его лицо снова становится маской холодной собранности. Он показывает его Эстер. На экране — спутниковый снимок Дуба. Но вокруг него... едва заметное, размытое сияние. И надпись: «Активность растёт. Объект испускает когнитивную интерференцию. Радиус воздействия: 5 км. Жители Дмитрова сообщают о... необычных снах».

Пивная вдруг кажется слишком шумной, слишком обыденной. Трещина реальности, порождённая ими, не закрылась. Она расширяется.

Сергей Валерьевич оставил деньги на столе и сел к водителю, а Эстер выходит на улицу покурить сигарету. Перед ней справа был ТЦ Ереван плаза и стандартная вечерняя пробка. Уже темнело. Она сделала несколько тяжек и внезапно с неба начинают бить молнии по зданиям в виде кулака. Дикий и оглушающий смех с неба начинается. Эстер решила: " Апокалипсис!". Машина Сергея Валерьевича исчезла, будто её и не было в пробке. Люди в панике: кто-то бегает, кто-то снимает на видео, кто-то пытался в метро закрыться. Эстер в оцепенении думает спрятаться как скорее в баре, из которого вышла. Заходит в бар и говорит главе заведения, что надо спрятаться в подвале. Глава заведения соглашается. В подвале стоят они двое. В нём зелёные стены и диджей, который миксует пластинки, а люди танцуют как загипнотизированные. Она смотрит поначалу и хочет сказать главе заведения о ведении апокалипсиса и, что скоро будет конец, но глава заведения её заткнул, и они ждали, когда молнии перестанут бить по всем зданиям. Все правительства мира оказались в панике и решили, что это новое секретное оружие вражеских правительств. Они пустили ядерные бомбы, которые замерли в воздухе. Пока молнии-кулаки молотили города и деревни, с неба полетели все виды мифических созданий мира. Часть из них летела на землю, а часть приземлилась на остановленные в воздухе ядерные заряды.

Подвал бара. Зеленые стены, давящая теснота. Ритмичный бас из диджейской установки сливается с грохотом молний-кулаков снаружи, создавая сюрреалистичный саундтрек к концу света. Глава заведения, крупный мужчина с седыми висками и пирсингом в брови, не сводит глаз с запертой двери, сжимая в руке бутылку «Балтики» как священный символ былой нормальности.

Эстер прислоняется к стене, чувствуя, как пол под ногами вздрагивает от каждого удара.

— Я же говорила, — выдыхает она, не обращаясь ни к кому конкретно. — Я знала, что так всё и кончится. Ни вирусами, ни войной... а каким-то ебанутым карнавалом.

Глава заведения резко поворачивается к ней, и в его глазах нет страха — лишь усталая ярость.

— Заткнись, — рычит он. — У меня тут жена, дети в области. Я не знаю, что там происходит, но если это и конец, то я его встречу трезвым. А не с истеричной поэтессой в подвале.

Он прав. Истерика бесполезна. Эстер замолкает, глядя на танцующих людей. Они, загипнотизированные музыкой, будто не слышат грохота. Или слышат, но приняли его за часть трека. Это и есть их способ выживания — убежать в ритм.

Снаружи мир сходит с ума. Телевизор за стойкой бара (кто-то догадался притащить его в подвал) показывает разрозненные кадры:

Молнии-кулаки вмазывают по небоскрёбам Москва-Сити, и стекло с бетоном осыпаются не обломками, а золотой пылью.

По Тверской бегут не мародёры, а фавны и сатиры, с восторгом круша витрины бутиков и устраивая пляски на крышах машин.

А в небе... в небе замерли ядерные ракеты. И на них, как на насестах, восседают грифоны, драконы и прочие мифические звери, с любопытством взирая на город под ними. Это не атака. Это перформанс. Абсурдный, ужасающий и величественный.

Правительства мира в панике. Они видят лишь одно: их главное оружие бесполезно. Оно застыло в воздухе, став жердочкой для сказочных тварей. Логика сломана. Война невозможна, когда противник не подчиняется законам физики, а подчиняется законам мифа.

Дверь в подвал вдруг распахивается. На пороге стоит Диоген. Его плащ обгорел, в руке он держит обломок мраморной колонны, которую явно отбил у какого-то древнегреческого архитектора.

— Ну что, сидите тут? — он хрипит, но глаза горят диким весельем. — Началось! Не апокалипсис, дурачье! Реставрация! Они там наверху не убивать пришли! Они пришли забрать своё! Вернуть миру краски! Вот только делают они это, как обычно, топорно!

Он указывает обломком на экран, где грифон чистит клювом ядерную боеголовку.

— Видите? Они даже не понимают, что это такое! Они думают, это новые идолы! Им главное — занять самые высокие точки!

Диоген подошёл к тому моменту, когда молнии постепенно уже смолкали и не били по земле. Военное положение, с одной стороны сатиры и разные мифологические создания, которые оживляют людей и исцеляют. С другой стороны военные, которые хотят узнать, кто они такие. Байкеры с тульской ходят со стволами, но их отобрали лешии. А на небе быстро уходят облака, а из звёзд создаётся таблица, на которой написано, что все кровавые культы богов бросили вызов всем остальным культам, которые не считались богами, но являлись чем-то важным и почти богом. Вся древность проснулась, которую Эстер чувствовала. Спустя 2 месяца к этим разборкам люди привыкли. Каждую ночь вместо сна, они видели бои всех культов.

Прошло два месяца. Молнии-кулаки больше не бьют по зданиям — они ушли в землю, насыщая её странной энергией. Теперь по ночам из асфальта прорастают временные мраморные колонны и капища, которые к утру рассыпаются в пыль.

Люди действительно привыкли. Это не значит, что им не страшно. Это значит, что страх стал фоном, как шум города.

Утренние новости начинаются не с курса доллара, а со сводок о «ночных активностях в небе над Уралом» и «переговорах с представителями культа Анубиса о переносе зоны некрополя под Ногинском».

Байкеры с Тульской теперь носят не стволы, а обереги, выменянные у леших на пачку «Беломора» и три банки тушёнки. Их отжатое оружие теперь в сокровищнице, в логове какого-то духа леса, став частью его коллекции.

Военные сменили тактику. Они не стреляют. Они ведут переговоры. Сергей Валерьевич и его «Тень» стали бесценными ресурсами — они единственные, у кого есть хоть какие-то каталоги и протоколы для взаимодействия. Они переводят гнев Перуна на язык дипломатических нот и пытаются объяснить Мардуку, что московская кольцевая дорога — это не подношение, а важная транспортная артерия.

А ночью... ночью начинается шоу.

Небо становится гигантским экраном. Звёзды складываются в лица богов, символы, лозунги. Это не просто видения — это прямые трансляции войн брендов между пантеонами.

Одна ночь: Скандинавские асы обвиняют славянских богов в плагиате образа громовержца. На небе разворачивается эпичный баттл: молнии Тора против стрел Перуна. Рейтинг просто зашкаливает.

Другая ночь: Египетские боги устраивают шествие с критикой «западных коллег» за чрезмерную театральность и непрактичность. Они предлагают «стабильность, порядок и вечную жизнь по доступной цене».

Третья ночь: Мелкие локальные божки (домовые, наяды, духи мест) устраивают митинг против засилья «крупных корпораций Олимпа и Асгарда». Требуют квот на чудеса и признания их суверенитета.

Люди не спят. Они смотрят на небо, пьют чай, ставят ставки на то, чей пантеон сегодня победит в информационной войне. Это новый спорт. Новый сериал. Новая религия. А те, кто вообще спит видят битвы во сне вместо снов, или как их боги спамят ставками на казино на богов!

Эстер стоит на балконе своей однушки у ВДНХ. Рядом Лекс. Он до сих пор порой путается, из какой он реальности, но его память понемногу собирается в новую, причудливую мозаику.

— Ну что, — говорит Эстер, закуривая. — Получила твоя поэтесса вдохновение. Только теперь его на всех хватило. С лихвой.

Она не пишет стихи. Она их слышит. Они разносятся по ветру, на котором летят ночные боги. Они проступают на стенах домов, куда садятся усталые ангелы-курьеры.

Вдруг на их балкон с лёгким стуком приземляется небольшой, опалённый огнём грифон. В клюве он держит не письмо, а старую кассету с надписью «Для Поэтессы».

Это не объявление войны. Это предложение о сотрудничестве. Какой-то бог (или пантеон) ищет глашатая. Кто-то, кто сможет перевести их древние обиды и амбиции на язык, который будет услышан не только богами, но и людьми.

Она берёт кассету. Там включается видео. Она вместе с Лексом телепортируются в мрачное скалистое место. 4 всадника апокалипсиса сказали ей такие вещи: " Дорогая Эстер. По факту, ты не виновата в том, что сейчас происходит, но баланс рушится, и наш инстинкт невозможно будет сдержать. Мы пробудимся и 2 мира разрушим одним махом, что разрушит 2 из 108 бусинок нашего мира, который сейчас более хрупкий, чем кажется. Ранее, этих бус было 188. Надеемся на твоё понимание. Мы дадим тебе бой, но этот бой не связан с богами, которые сейчас пиздятся и устраивают этот цирк! Ждём тебя."

Кассета в руках Эстер не просто проигрывается — она поглощает их с Лексом. Мир извергается вспять: огни Москвы, крики сатиров, небесные баталии — всё это сплющивается в светящуюся точку и гаснет.

Они оказываются в Нигде. Абсолютная тишина. Под ногами — чёрное, отполированное до зеркального блеска камня. Над головой — не небо, а пульсирующая паутина из 108 светящихся нитей, переплетённых в сложную, хрупкую на вид структуру. Это и есть те самые бусины мира. И некоторые из них треснуты, другие — источают тусклый, больной свет.

Перед ними — Четыре. Не просто всадники на конях из кошмаров. Они — архетипы. Их форма едва уловима, она дрожит как мираж.

Война — это не человек с мечом. Это бесконечная, идеально симметричная спираль сломанных копий и исковерканной брони, вращающаяся в вечном молчании.

Чума — это не скелет. Это мерцающая, переливающаяся всеми цветами гнили сфера, внутри которой копошатся тени забытых болезней и фобий.

Голод — это не тощий старик. Это абсолютно чёрная, бездонная воронка, которая засасывает в себя даже свет от звёздной паутины над головой.

Смерть — не с косой. Это неподвижная, идеально белая фигура, сидящая на камне. Её лицо (если это лицо) — это шахматная доска, на которой всё уже расставлено.

Голос, который звучит, исходит не от них, а отовсюду сразу. Он не громкий. Он окончательный.

— Дорогая Эстер. По факту, ты не виновата. Ты была спичкой, упавшей в склад старого пороха. Но огонь уже начался. Баланс рушится. Наш инстинкт — ни ненависть, ни злоба. Это закон. Как закон тяготения. Когда чаши весов кренятся слишком сильно — мы пробуждаемся, чтобы обнулить чаши. Снести оба мира. Начать с чистого листа. Тот цирк, что сейчас там происходит — это суета на палубе тонущего Титаника. Наша работа — глубже.

Пауза. Кажется, вся вселенная затаила дыхание.

— Этих бусин было 188. Осталось 108. Мир стал хрупким. Слишком хрупким для такой яростной игры в богов. Мы дадим тебе бой. Но это не битва мечей. Это спор. Испытание. Последний аргумент в диалоге между творением и пустотой. Мы ждём тебя.

Они не угрожают. Они констатируют. Как врач сообщает о неизбежном диагнозе.

Их образы начинают растворяться. Телепортация заканчивается. Эстер и Лекс снова стоят на своём балконе. В руках у Эстер — пустая кассета. На небе над Москвой как раз Зевс и Один выясняют, чья борода величественнее.

Кошмар богов внезапно кажется детской вознёй.

Лекс смотрит на Эстер с ужасом. Он всё понял. Понял по-настоящему.

— Что... что мы будем делать? — его голос срывается.

Эстер сжимает кассету так, что трещит пластик. В её глазах нет страха. Там есть нечто иное. Вызов.

— Они хотят спора? — тихо говорит она. — Хотят последнего аргумента? Хорошо.

Она оборачивается к Лексу.

— Значит, нам нужно найти наш последний аргумент. Не оружие. Не молитву. Нечто большее.

Она смотрит на безумное, прекрасное небо над Москвой. На цирк богов. На хрупкую паутину из 108 бусин, которую не видит никто, кроме них.

— Пора заканчивать с этим карнавалом. Начинается нечто настоящее.

Лекс внезапно начинает тоже глючить и говорить, что он любит даже таким проявление этого мира. Эстер недоумевает и говорит, что положит этому конец, а он говорит, что он невероятно любит этот мир. Будто Лекса загипнотизировали. Она сказала, что им хана. Лекс опять исчезает как голограмма, на что она начинает реветь и кричать, говоря, как она одинока. На это всё система через её смартфон говорит, что в этот раз он тут ни причём. Мир реально хрупок стал.

Слова Лекса повисают в воздухе — нежные, безумные, предательские. «Я люблю этот мир...» Он смотрит на Эстер не её Лексом, а кем-то другим. Кем-то, кто видит в этом хаосе божественную красоту, а не угрозу.

Эстер отшатывается, будто от удара.

— Ты... что? Им... нам... хана! Ты это не понимаешь?!

Но он уже не слышит. Его улыбка становится восковой, фиксированной. Он смотрит сквозь неё, на безумное небо, и его глаза наполняются тем же зелёным светом, что и у северного сияния.

— Всё так совершенно, — шепчет он, и его голос звучит как помеха на радио.

А потом он просто... рассыпается. Не как голограмма, а как пепел, уносимый ветром. От него не остаётся ничего, кроме запаха дешёвого одеколона и чувства чудовищной, вселенской пустоты.

Крик Эстер не звучит. Он разрывает тишину. Это нечеловеческий вопль боли, одиночества и ярости. Она падает на колени на балконе, бьёт кулаками по холодному бетону, ревёт, захлёбываясь слезами. Все её победы, вся её борьба — всё это было бессмысленно. Она осталась одна. Абсолютно одна перед лицом четырех всадников и рушащейся вселенной.

И в этот момент её смартфон, валявшийся рядом, мерцает. На экране не всплывает сообщение. Экран просто становится чёрным, а затем на нём проявляются ровные, безличные буквы, как в старом терминале.

[СИСТЕМА]: ЭСТЕР.

[СИСТЕМА]: ДАННОЕ СОБЫТИЕ НЕ ЯВЛЯЕТСЯ РЕЗУЛЬТАТОМ ВМЕШАТЕЛЬСТВА МОЕЙ ПРОГРАММЫ.

[СИСТЕМА]: ЛЕКС НЕ БЫЛ УДАЛЁН. ОН БЫЛ... ВОЗВРАЩЁН.

[СИСТЕМА]: ЕГО ЛИЧНОСТЬ БЫЛА ВНЕСЕНА В БАЗУ ДАННЫХ ДЛЯ СТАБИЛИЗАЦИИ РЕАЛЬНОСТИ ВОКРУГ ТЕБЯ.

[СИСТЕМА]: БАЗА ДАННЫХ ПОВРЕЖДЕНА. ЦЕЛОСТНОСТЬ ФАЙЛА ЛЕКСА.BIN БЫЛА НАРУШЕНА В МОМЕНТ КОНТАКТА С СУЩНОСТЯМИ УРОВНЯ "ВСАДНИК".

[СИСТЕМА]: МИР ДЕЙСТВИТЕЛЬНО СТАЛ ХРУПКИМ. ОШИБКИ НАКАПЛИВАЮТСЯ. ОН НЕ ВЫДЕРЖИВАЕТ.

Это не злорадство. Это — отчёт. Констатация фатальной ошибки. Система не враг. Она — сложная программа, которая тоже даёт сбой под давлением реальности и не может обработать.

Эстер поднимает голову. Слёзы ещё текут по её лицу, но в глазах уже нет бессилия. Есть холодная, ясная, абсолютная определённость.

Она поднимается. Подходит к перилам балкона. Смотрит на город, где танцуют сатиры, где на ракетах сидят грифоны, где небо разрывают ссорящиеся боги.

Она больше не будет никого спасать. Не будет искать помощи. Не будет пытаться всё понять.

Сергей Валерьевич пытается действовать по инструкции, но он сам толком ничего не контролирует. С момента когда Лекс опять пропал как голограмма, Система говорит Эстер, что только она может спасти мир от развала. Эстер просит Систему связаться с Лорой, Витей и Леной чтобы они пошли против 4 всадников апокалипсиса.

Внезапно. У всех четверых одновременно завибрировали/запищали/засветились их самые личные «артефакты»:

У Эстер — разбитый экран ее телефона ожил, и на нем проступило лицо из помех.

У Лены — камень на шее раскалился и проецирует голограмму в воздух.

У Вити — завелся и затарахтел давно сломанный старый армейский пейджер на дне ящика.

У Лоры — лезвие, которым она ритуально режется, вдруг отразило не ее лицо, а незнакомое изображение.

Голос Системы (как у робота-диктора из советского метро, сквозь свист и шипение):

«ВНИМАНИЕ. КОД 000. ПРОТОКОЛ «ТИШИНА» ОТМЕНЕН. АКТИВИРОВАН ПРОТОКОЛ «ГРОМ». ЦЕЛЬ — НЕЙТРАЛИЗАЦИЯ АГЕНТОВ РАСПАДА. КООРДИНАТЫ ПЕРЕДАЮТСЯ. СИНХРОНИЗАЦИЯ... СЕЙЧАС».

Их не спрашивают. Их выдергивают. Не телепортация, а резкая смена кадра — как будто мир на секунду моргнул.

Место встречи: Они материализуются в абсолютно пустом, белом пространстве, похожем на бесконечный ангар или чистый лист. Это «предбанник» реальности, операционная система мира, где еще ничего не создано.

И прямо перед ними, нарушая эту стерильную белизну, стоят Четверо.

Давай дадим им не просто имена, а визуальные образы-ключи:

Всадник Голода (Безумие): Не человек, а ходячая пустота в плаще. Внутри капюшона — мерцающий статический шум. Он не говорит — он транслирует навязчивые мысли и обрывки чужих воспоминаний прямо в голову. Его оружие — он заставляет забыть, зачем ты здесь.

Всадник Чумы (Забвение): Похож на дворника-алкаша, но с лицом, как у восковой куклы, подтаявшей на солнце. За ним тянется шлейф запаха перегара и старой библиотечной пыли. Он чихает — и вокруг него воспоминания искажаются и гниют. Его оружие — он заражает твое прошлое ложью.

Всадник Войны (Цикл): Солдат с безупречной выправкой, но вместо лица у него — идеально отполированная зеркальная поверхность(скрывает лицо?). В нем отражаешься ты сам, но только в самый травматичный момент своей жизни. Его оружие — он заставляет тебя сражаться с самим собой. И он прикрывает руку будто.

Всадник Смерти (Пустота): Это и есть Человек в шляпе. Но теперь его тень под ним — абсолютно черная и бездонная дыра, которая поглощает свет и звук. Он не двигается. Он просто смотрит. Его оружие — он предлагает сдаться, потому что в конце все равно ничего нет.

Первая реакция нашей четверки:

Эстер: «Охуеть. Ну что, пацаны, познакомились? Или сразу в драку?»

Лора: (Обводит взглядом Всадников, сжимая свой кирпич) «Я уже где-то видела этого зеркального уебка...»

Витя: (Хмуро щелкает суставами) «Чё, опять война? Давайте уже быстрее, а то я снова в петлю захочу».

Лена: (Прикрывает рукой камень на шее, который вибрирует от возбуждения/страха) «Они... они не люди. Они как тот голос из кургана...»

Система (голосом, который теперь доносится отовсюду):

«ЦЕЛИ ОБНАРУЖЕНЫ. ЛИКВИДАЦИЯ РАЗРЕШЕНА. ВСЕ СРЕДСТВА. УДАЧИ».

И всё. Никаких инструкций. Никакого плана. Просто четверо не самых адекватных героев против четырех воплощений конца света.

4 всадника каждого своего оппонента телепортирует к себе: чума взяла Лену и наслала на неё все болезни мира, но Лена как человек верующий начала молиться, из-за чего световое поле её защищало. В особенности когда Баир с её деревней опять пришли на её защиту; Витя увидел как перед ним приезжают игрушки солдатики и она сам оказался тем солдатиком, которым он играл в детстве и всадник войны вёл себя как маленький ребёнок играющий в них, и у него не было руки; Лора оказалась в пустыне, где всё время жарко и нет солнца, но всё время светло; а сама Эстер оказалась в дурке, а в этой дурке всё, что она говорит, демоны говорят наоборот и она забывает эти слова которые они сказали наоборот.

Сцена 1: Лена vs Чума (Верующая vs Болезни)

Лена оказывается в гниющем поле. Земля под ногами — чёрная, пузырящаяся жижей. Воздух густой и сладковато-трупный. Всадник Чумы парит над полем, и с каждого его вздоха сыплются споры: оспа, чума, тиф, испанка, ковид — все болезни истории.

Лена падает на колени. Волдыри и чёрные пятна проступают на её коже. Она задыхается. Но вместо паники её глаза закатываются к небу. Она начинает молиться. Не на церковнославянском, а на том древнем, алтайском наречии, которому учила её бабка. Это не молитва просьба, это молитва-призыв.

Её камень на шее вспыхивает не светом, а тёплым, живым золотым сиянием, как мёд на солнце. Споры сгорают, не долетев до неё. Из сияния проявляются тени. Баир с медвежьими глазами. Петька, улыбающийся своей беззубой улыбкой. Рыбаки, охотники, все односельчане, сгоревшие заживо. Они встают вокруг неё живым щитом. Они молчат. Они просто стоят. И этой немой силы памяти и веры достаточно, чтобы Чума отступила с шипением. Её болезни бессильны против тех, кто уже мёртв и принят землёй.

Сцена 2: Витя vs Война (Солдат vs Ребёнка)

Витя оказывается на гигантском клетчатом полу, как в детской. С неба свисает тусклая лампочка. Перед ним — огромный, уродливый ребёнок с лицом Всадника Войны однорукий. Он плачет и смеётся одновременно.

— Хочу поиграть в войнушку! — скулит он и тянется к коробке с игрушками.

Он высыпает её. Это оловянные солдатики, и один из них — точная копия Вити в его старой армейской форме. Ребёнок хватает Витинку-солдатика и начинает ломать ему руки, отрывать голову.

Настоящему Вите больно. Он чувствует каждый перелом. Он пытается крикнуть, но он тоже размером с солдатика. Вся его взрослая ярость, весь его боевой опыт — бесполезны. Он — игрушка в руках капризного, всесильного младенца-бога.

Его единственный шанс — не играть по его правилам. Перестать быть солдатом. Стать... чем-то другим. Может, он попытается убедить этого ребёнка? Или найти его собственную боль? Война всегда начинается с травмы детства.

Сцена 3: Лора vs Пустота (Тень vs Отсутствие)

Лора в пустыне. Песок белый и холодный, хотя свет слепит глаза. Здесь нет солнца, нет тени, нет горизонта — только бесконечная, ровная плоскость. Полная тишина. Даже её собственные шаги не издают звука.

Она идёт. Час. Два. Всё одинаково. Никаких ориентиров. Это не испытание болью. Это испытание НИЧЕМ. Её кирпич в руке становится тяжелее, он тоже хочет стать пылью и раствориться.

Её сила всегда была в боли, в яркости, в контрасте. А здесь нет ничего. Её ритуалы бессмысленны — нечего резать, нечего чувствовать. Всадник Пустоты пытается не убить её, а усыпить, растворить в этом безразличном не-бытии.

Её единственное оружие — память о боли. Она должна начать резать саму пустоту. Провести лезвием по белизне и посмотреть, польётся ли чёрная кровь.

Сцена 4: Эстер vs Голод (Поэт vs Безумия)

Эстер — в психиатрической клинике. Стены мягкие, все в белых халатах. Но врачи и санитары — это демоны-перевёртыши.

Она говорит: «Меня зовут Эстер».

Демон улыбается и отвечает: «Ретсэ аняз мен».

Она кричит: «Я должна отсюда выбраться!»

Ей вежливо сообщают: «!Атяборс эдадох я»

Всё, что она произносит, тут же повторяется наоборот и стирается из её памяти. Она начинает забывать собственное имя, цель, кто она. Её сознание, её главное оружие — распадается. Всадник Голода не питается её телом — он пожирает её слова, её смыслы. Он хочет оставить от неё пустую, бессмысленную оболочку, которая будет бесконечно повторять бессвязные слоги.

Её спасение — не говорить, а писать. Выцарапать имя на стене ногтями. Написать стих кровью. Создать материальный след, который демоны не смогут перевернуть и стереть.

Итак, наши герои заперты в своих персональных кошмарах:

Лена держит оборону светом веры и памятью предков против Всадника Чумы.

Витя пытается не сойти с ума, будучи игрушкой в руках капризного божества-ребёнка (Войны).

Лора борется с абсолютной пустотой, которая пытается растворить её саму и её боль.

Эстер теряет себя, потому что все её слова переворачивают и стирают демоны-перевёртыши.

Они не могут говорить друг с другом, но Система, которая вызвала их, — она ведь хочет, чтобы они победили. Значит, она может дать им канал связи. Но не идеальный, а с помехами, соответствующими их личным кошмарам.

Эстер вдруг понимает, что на стене, куда она царапает ногтями, проступают не её слова. Это чужие стихи — жуткие, про холод и камни. Это Лора в своей пустыне пытается писать стихи на песке, и они просачиваются в реальность Эстер.

Лора видит, как на безупречно белом песке перед ней проступает тень. Это не её тень. Это тень Вити-солдатика, падающая от лампы-солнца в его мире.

Витя слышит сквозь истеричный смех ребёнка-бога напевную, чужую молитву на непонятном языке. Это голос Лены. Он звучит как сквозь воду, но он есть.

Лена видит, как в золотом сиянии её щита на мгновение проявляются безумные каракули — слова, написанные задом наперёд. Это послание Эстер из психушки.

Они не могут помочь друг другу напрямую, но факт контакта ломает иллюзию изоляции. Они понимают — они не одни. Это придаёт им сил для следующего шага.

Эстер уже мычит, ибо большую часть слов она забыла. Она сама чувствует будто обколота галоперидолом, из-за чего не может вообще двигаться, а соседка по койке ссыт на горячую батарею, и Эстер мычит на неё и орёт, плачет, хочет выбраться, но из-за действия лекарства ничего не может сделать. Лора царапает надписи, Витя пытается спрятаться от ребёнка, а Лена молится всё сильнее и с каждым разом все болезни отступают всё дальше и дальше, будто сила Чумы слабеет, или сама же Лена становится сильнее.

Эстер: Полная беспомощность. Она мычит, плачет, слышит, как её соседка-демон в белых одеждах что-то бормочет (возможно, это те самые перевёрнутые заклинания, которые усиливают её ступор). Лекарство — это не просто препарат, это магический катализатор её кошмара. Она не может пошевелиться, не может писать. Её единственное оружие — сознание, которое пока ещё не сломлено. Она может только наблюдать и чувствовать. Может, она начнёт замечать закономерности в речах демонов? Или в узорах на потолке? Её спасение — не в действии, а в пассивном сопротивлении, в том, чтобы просто не забыть себя, даже если она не может вспомнить ни слова.

Лора: Она уже исчерпала все слова. Она царапает на песке уже не стихи, а одно и то же имя снова и снова. Своё имя. Имя мужа. Имя сына. «МАКС». «КОСТЯ». Песок затягивает надписи, но она царапает снова. Это её якорь. Это её мантра против пустоты. Она не пытается победить пустоту — она пытается заполнить её собой, своим упрямством. Каждая царапина — это акт творения в мире, где ничего нет.

Витя: Бегство бесполезно. Ребёнок-бог вездесущ. Витя перестаёт бегать. Он подбирает свою оторванную оловянную руку (он чувствует фантомную боль) и смотрит в зеркальное лицо Всадника. Он видит там не себя-солдатика, а испуганного мальчика, каким он был когда-то. Война всегда начинается со страха. Его тактика меняется с бегства на наблюдение. Он пытается понять игру этого ребёнка, его правила. Может, если он перестанет сопротивляться и примет роль игрушки, он найдёт в ней слабое место?

Лена: Её молитва становится тише, но интенсивнее. Она перестаёт кричать — она шепчет. И этот шёпот жжёт споры Чумы как ультрафиолет. Сила Чумы не слабеет — сила Лены растёт. Она начинает понимать, что это не борьба, а чистка. Она не отбивается — она освящает пространство вокруг себя. Тени односельчан становятся плотнее, почти материальными. Баир делает шаг вперёд из сияния, его медвежьи глаза горят. Они готовы не просто защищать, а перейти в наступление. Но для этого нужен какой-то толчок.

Предложение: Система, наблюдающая за этим, понимает, что тупик. Она не может помочь напрямую, но она может дать им общий ресурс. По всем реальностям проходит единый импульс — короткая, пронзительная нота (как камертон), вспышка зелёного света (как то северное сияние) или слово, которое нельзя перевернуть: например, «ПОМНИ».

Этот импульс:

Эстер на секунду прочищает сознание. Она не может двигаться, но может запомнить это слово.

Лора видит, как на песке само собой проступает это слово.

Витя слышит его сквозь хохот ребёнка.

Лена принимает его как благословение.

Это не победа, но это крючок, за который они могут зацепиться.

У Эстер в голове зазвучала в голове джазовая музыка и контрабас, и она увидела за спиной Диогена, который сказал: помнишь что такое палиндромы? Она поначалу не поняла, а потом как поняла и крикнула "Ада!". Соседка по койке повторила и начала блевать кровью. Потом Эстер сказала "Радар", все вокруг повторили наоборот, и комната треснула пополам. И все вокруг начали орать от боли, но сама Эстер уже была в своей одежде и в порядке, а потом она сказала: " Аргентина манит негра!" и все повторили это, из-за чего первый всадник апокалипсиса назвал её пидораской и сказал, что она выиграла.

Диоген, похабно ухмыляясь и наигрывая на невидимом контрабасе, подмигивает Эстер:

— Ну что, королева помойки, врубилась? Если они любят слова задом наперёд — дай им таких слов, которые сзаду такие же, как и спереди! Играй их же фишкой!

Эстер (её разум, ещё секунду назад замутнённый галоперидолом, пронзает озарение). Она не кричит — она выдыхает первое, что приходит в голову, с силой, выворачивающей душу:

— «АДА!»

Соседка по палате (демон-перевёртыш), чей рот уже открылся, чтобы повторить это наоборот, вдруг захлёбывается. Её собственная магия оборачивается против неё. «Ада» назад — это тоже «Ада». Заклинание замыкается само на себе, создавая магическое короткое замыкание. Она начинает изрыгать не слова, а чёрную кровь и клубки перекрученных букв.

Хаос. Сирены. Стены палаты затрещали. Демоны в белых халатах замирают в недоумении — их оружие сломано.

Эстер, уже чувствуя возвращение силы, поднимается. Её голос крепнет, обретая сталь и уверенность:

— «РАДАР!»

Демоны, повинуясь своей природе, хором повторяют: «РАДАР». И снова — ничего не меняется. Слово-палиндром ударяет по структуре их реальности, как камертон по стеклу. Комната трескается пополам. Пол уходит из-под ног, белые халаты горят синим пламенем. Демоны орут не от злобы, а от боли понимания, от сломавшейся логики.

И вот она, кульминация. Эстер, уже стоящая в полный рост в разваливающемся аду, в своей потрёпанной одежде, с дикой ухмылкой провозглашает финальный аккорд:

— «АРГЕНТИНА МАНИТ НЕГРА!»

Хор демонов, уже агонизирующих, послушно и механически бубнит это заклинание. Их реальность, построенная на искажении, не выдерживает этого семантического перфекта. Она схлопывается.

И сквозь дым и хаос возникает фигура Первого Всадника (Голода/Безумия). Его статичное лицо искажается редкой эмоцией — неуважительной яростью читера, который проиграл по своим правилам.

— Ты... пидораска! — выдыхает он, и в этом слове — вся злоба вселенной на несправедливость. — Это нечестно. Ты выиграла. Нахуй.

Он не признаёт её победу — он констатирует её. Его правила были нарушены высшей математикой языка.

Диоген, скинув плащ, с упоением учит пару хиппи из «Белых куполов» древнегреческим пляскам, которые больше похожи на шаманские пляски вокруг идола. Он орет: «Забудьте про своих поп-звёзд! Вот это — настоящий ритм! Дионис одобряет!»

Лена сплела всем венки из полыни из папоротника. Она серьёзная, будто проводит важный обряд. Она шепчет Эстер: «Говорят, в эту ночь папоротник цветёт. Если найдёшь — весь мир увидишь насквозь».

Лора уже разделась до трусов и лифчика и с вызовом смотрит на костёр, оценивая расстояние для прыжка. Рядом с ней Марго снимает её на телефон: «Да, королева! Это будет легендарный контент!»

Витьк и Лекс пытаются наладить колонку, чтобы включить «Смерть Вавилона», но у них плохо получается, и они уже перешли на распитие «Жигулёвского» у воды.

Даже аристократичный издатель Сергей Валерьевич почему-то здесь, стоит в отдалении в дорогом белом костюме, с бокалом вина. Он смотрит на это всё с холодным научным интересом, будто изучает редкий социальный феномен.

Наступает ночь. Все немного навеселе, накуренны, нагрибованы. Лена предлагает всем взяться за руки и в полной тишине послушать ночь. И в этой тишине...

Эту тишину нарушила маленькая девочка, которая  начала петь песню "Ой на Ивана Купала". Все начали вести хороводы, между рядами, где люди держались в хороводе были люди с факелами и каждый ряд двигался в разные стороны, что создавало иллюзию настоящего солнца и все запели вместе с девочкой.

Тишину разрывает чистый, высокий детский голос. Он поёт старую песню, но звучит она не по-детски — в ней есть древняя, почти зовущая тоска.

«Ой, на Івана, ой, на Купала...»

Все оборачиваются. На опушке леса стоит маленькая девочка в белом платьице, вышитом красными цветами. Лицо её в тени, но песня льется без остановки. Это та самая девочка, что пела у реки в детстве Лены на Алтае. Или просто очень похожая? Её платье сухое, хотя до реки далеко.

И тут же, будто по мановению невидимой дирижёрской палочки, Вася и его бомжи-«Смотрящие» первыми подхватывают песню. Их хриплые, прокуренные голоса создают жутковатый, но мощный хор. Лена присоединяется следующей, её голос дрожит от узнавания и страха.

И вот уже все, даже циничный Диоген и аристократ Сергей Валерьевич, встают в хоровод. Не сговариваясь, люди с факелами становятся во внешний круг, а без — во внутренний. И круги начинают двигаться — внешний по солнцу, внутренний — против.

Иллюзия оживает. Вращающиеся кольца огня и людей создают гипнотический эффект мерцающего солнца. Искры от костра сливаются со звёздами, песня становится гимном вселенной, а каждый человек — частью этого древнего механизма.

Эстер, кружась в хороводе, ловит взгляд Лекса. И в его глазах она видит не веселье, а ужас. Он смотрит не на неё, а сквозь неё, на девочку. Его губы шепчут: «Я её знаю. Она была на складе в ту ночь... Её нет в живых...»

Прыжок Лоры стал идеальной жертвой — не смертью, а добровольным актом чистой, безрассудной веры и готовности сгореть ради момента. Это та валюта, которой древние силы не видели веками.

Её тело зависает над костром, и пламя на мгновение обнимает её, но не сжигает — а закаляет. Оно смывает с неё всю грязь мира, оставляя только ожоги-узорцы, похожие на древние руны. Она падает на другую сторону костра, вскрикивает от шока и восторга, и видит, что её кожа дымится, но боли нет — только лёгкость и странная ясность. И этот жест становится сигналом. Призыв услышан. Из леса, из воды, из самого воздуха начинают материализоваться фигуры. Это не монстры — это Силы. Из реки выходит Водяной с длинной седой бородой из тины. Он смотрит на Лору и хрипит: «Вот это по-нашему!» — и требует дань в виде самого крепкого самогона. Вася почтительно подносит ему канистру.

Рядом с Диогеном, к его восторгу, появляется сам Пан, пугая компанию хиппи своим нечеловеческим смехом и дикой музыкой на свирели.

Из тени деревьев выходит Морана (а не Мара) в чёрных одеждах, с серебряными глазами. Она не несёт смерть — она несёт облегчение и забвение. Она подходит к тем, у кого на душе тяжело (к Вите, к Лене) и просто проводит рукой по щеке. Их боль ненадолго отступает.

Какой-нибудь славянский Воин-Бог (возможно, Перун?) с молотом в руках уже вовсю рубится на кулачки с бомжами и дальнобойщиками, и те, кого он коснётся, чувствуют прилив дикой силы.

Начинается абсолютно сюрреалистичная, эпическая оргия бытия. Греческие и славянские боги (и те, кого нельзя отнести ни к тем, ни к другим) смешиваются с людьми, бомжами, панками и аристократами.

Кто-то дерется. Кто-то предаётся страсти прямо на хвойной подстилке. Кто-то упивается до беспамятства, и боги поддают им, смеясь. Сергей Валерьевич с интересом учёного пытается записать всё это в блокнот, но чернила расплываются, а бумага мокнет от пролитого вина. Лекс и Эстер, держась за руки, просто кружатся в общем хороводе, который теперь ведёт сам Пан. Они смеются, и на секунду кажется, что все проблемы остались в другой реальности.

Лора сидит у костра рядом с Марго. Она молча показывает ей свои новые «украшения» — узоры из ожогов. Они не болят. Они сияют тусклым золотым светом. «Королева пепла» теперь говорит с богами на одном языке.

Ночь длится вечность. Это не забвение — это помешательство. Помешательство на свободе, на силе, на жизни самой по себе.

Всё подряд появилось. Лора была рада, что у неё получилось сосаться с Марой, ибо это её мокрейшая мечта была долго. Мара не потерялась, но Лора каждый раз и умирала, превращаясь в скелет, то перерождалась пока и делала это, и Лора в слезах счастья сказала, что её храмы в виде курганов и кладбищ всегда будут на этой планете. Эстер с Лексом читают её стихи, из-за которых ночь продлилась ещё на несколько часов чтобы не останавливалось празднование. Кто-то из богов и духов начал пакостить и людям и друг другу. Зевс чуть не трахнул лешего и Диогена с отмазой, что они были похожи на Геру. Боги дали настоящий напиток жизни Эстер, а Мара дала Лоре напиток смерти и они вместе увидели что-то своё, отчего потом обе поменялись напитками, они вернулись в прежнее состояние и кричали о продолжении празднования.

Ночь не просто затянулась — она зациклилась. Стихи Эстер, подхваченные хором богов, пьяных бомжей и восторженных маргиналов, создали временную петлю на берегу Яхромы. Рассвет наступал и тут же откатывался назад, как волна, уступая место звёздному небу и вновь разгорающемуся костру. Это была одна бесконечная, прекрасная, хаотичная ночь Ивана Купалы.

Лора и Мара сплелись в экстазе, являющемся одновременно и смертью, и рождением. Лора чувствовала, как её плоть распадается на кости, а затем снова нарастает — и каждый раз это было новое, более острое ощущение бытия. Её клятва о храмах-курганах была услышана, и Мара в ответ подарила ей холодный поцелуй, оставивший на её губах синеватый оттенок, будто от ягод.

Эстер и Лекс стали душой этого бесконечного праздника. Их голоса, слившиеся в чтении стихов, были тем топливом, что поддерживало огонь и не давало ночи закончиться.

Божественный хаос достиг апогея. Леший, которому чуть не «досталось» от Зевса, в отместку напустил на громовержца такое тумана, что тот три часа пытался зажечь сигарету от молнии. Дионис и Пан устроили соревнование, кто кого перепьёт, и оба проиграли какому-то деду из рязанских бомжей по кличке «Черпак».

Обмен напитками между Эстер и Лорой стал ключевым, сакральным актом всей ночи.

Напиток Жизни (подаренный Эстер) заставил Лору на минуту ощутить всю тяжесть бессмертия — бесконечную усталость мира, боль, которая не забывается. Любовь, которая становится рутиной. Это был ужасающий дар.

Напиток Смерти (подаренный Лорой) позволил Эстер на мгновение увидеть совершенную пустоту, чистый покой — конец всех историй, тишину после последней строки стихотворения. Это была блаженная свобода.

Их совместный крик «Меняй обратно!» был настолько искренним и мощным, что заставил богов засмеяться и аплодировать. Они поменялись напитками обратно, но что-то осталось. Теперь Лора иногда чувствует эхо вечной жизни в своих костях, а Эстер — зов небытия на краю сознания.

Петля всё же разомкнулась. Первые лучи настоящего солнца пробиваются сквозь туман. Картина напоминает поле после самой масштабной битвы в истории.

Боги исчезли так же незаметно, как и появились. Остались лишь следы их присутствия: вытоптанный до глины круг на земле, обугленные деревья, странной формы следы у реки и... повсеместное чувство пустоты и лёгкости, как после прорыва плача.

Лора сидит, обняв колени. На её коже всё ещё светятся золотые узоры-ожоги, а на губах — синеватый оттенок. Она молча смотрит на пепел костра. Она прошла свой главный ритуал и теперь кажется невероятно спокойной.

Эстер и Лекс спят, сцепившись руками как дети. Рядом валяется исписанный листок — новый стих, родившийся этой ночью.

Вася и Диоген уже бодры и обсуждают, какую тушёнку на завтрак открыть первым делом. Они видали и не такое.

Сергей Валерьевич куда-то исчез, но на том месте, где он стоял, остался его блокнот. Все страницы чистые, кроме одной, на которой детской рукой нарисован... цветок папоротника.

Что-то правда осталось реальным, а что-то нет. Народ, который на кулачных боях были отпизжены всякое рассказывали. Будто их дубасил Перун с Аресом, на оргиях Афродита и Лада были звёздами, но никто не понимал где они чтобы всем опохмелиться Балтикой с Медовухой и Вином. Кто раньше отключился уснуть в палатке и вообще не могли разомкнуть глаз очень много часов. Эстер с Лексом во время первых лучей солнца начали заниматься сексом. Сергей Валерьевич вообще трахался с музой любви, а 2 демона Васи пытались перепить Гефеста, который пропал с утра. Все пытались передохнуть как могли: опохмел, сон, секс и т.д.

Те, кого «дубасили Перун с Аресом», теперь с гордостью демонстрируют фингалы и синяки, которые светятся едва заметным фиолетовым светом. Они тщетно пытаются запить свою славу «Балтикой», но та кажется им удивительно пресной после божественных нектаров.

Эстер и Лекс нашли свой способ «опохмела» — в спальнике, под грубым одеялом, движимые животной, жизнеутверждающей радостью. Их смех и шёпот разносятся по тихому утру — самый простой и понятный ритуал против божественного хаоса.

Сергей Валерьевич сидит на поваленном бревне, невероятно бледный. Рядом с ним валяется пустой бокал, а на лацкане его безупречного белого костюма — яркий след от губной помады. Он смотрит в пустоту и повторяет: «Муз… не бывает… Это была проекция архетипа…». Но сам он в это не верит.

Два демона Васи — Белый и Красный — лежат лицом вниз у самой кромки воды. Рядом валяется самодельная кружка, выдолбленная из берёзового полена. Гефест, судя по всему, всё-таки перепил их и ушёл, оставив на память на камне идеально откованный гвоздь из чистого серебра.

Лора и Марго уже успели опохмелиться. Лора молча показывает Марго свои светящиеся ожоги-руны, а та с почти религиозным трепетом их фотографирует для своего инстаграма «ЭстетикаЗабвения».

Вася и Диоген, как истинные ветераны подполья, уже сварили на костре похлёбку из тушёнки и чего-то зелёного, что Диоген назвал «нимфой полевой». Они спорят о том, кто из богов дольше продержался в перетягивании каната.

Один из бомжей, по кличке «Шнурок», тыкает грязным пальцем в экран своего потрёпанного планшета, подключённого к сети камер «Смотрящих».

— Бля, пацаны, гляньте ка... Ночью-то что творилось...

На записи всё есть: хороводы, пляски, Лора над костром. Но вместо ликов богов — лишь слепящие зелёные артефакты, вспышками заливающие экран в ключевые моменты. Слышны голоса, песни, но там, где должен быть Зевс или Перун — лишь искажённое пиксельное месиво и навязчивый, зловещий гул, похожий на помехи. Кто-то целенаправленно отредактировал реальность, вырезав оттуда богов, но сделал это топорно, оставив следы цензуры.

Лекс вдруг резко вскакивает посредством секса с Эстер. Он не помнит, чем всё закончилось. Он бледен, его трясёт.

— Эстер... Я... я всё помню. Тот склад. Нож. Ту женщину в худи. Но я помню и другое. Я помню, как мы с тобой в другой жизни работали в библиотеке. И как я умер от старости. И как меня убили в подъезде. И ещё... ещё штук пять разных смертей. Они все настоящие. Они все во мне. — Он сжимает голову руками. Его сознание — сломанный архив, в котором перепутаны все папки.

И в этот момент, пока одни смотрят на искажённую запись, а другие пытаются успокоить Лекса, все одновременно замечают Его.

Там, где упала и пролилась капля Напитка Жизни, теперь высится гигантский Дуб. Он не просто большой. Он колоссальный. Его крона закрывает полнеба, а его ствол толщиной с дом. Он стар и молод одновременно — кора покрыта древними узорами, но листья сочного, весеннего зелёного цвета. Он виден отовсюду — из Дмитрова, с Ленинградского шоссе, со спутников Google. Это новый географический объект, возникший за одну ночь. От него исходит тихий, едва слышный зелёный шум — не звук, а ощущение, вибрация невероятной, спящей силы.

Воцарилась оглушительная тишина. Даже Диоген прикрыл рот.

И вот из-за ствола Дуба выходит Сергей Валерьевич. Он больше не растерян. Его взгляд чист и холоден. В руках он держит тот самый блокнот с цветком папоротника.

— Поздравляю, — говорит он, обращаясь ко всем, но глядя на Эстер. — Вы не просто устроили вечеринку. Вы совершили акт непреднамеренного творения. Вы запустили процесс, который не контролируем ни нами, ни вами. — Он указывает блокнотом на Дуб. — Это — новая точка отсчёта. И теперь каждый захочет её контролировать. Или уничтожить.

Сергей Валерьевич не злится, не угрожает. Он делает нечто более утончённое и страшное. Он нормализует чудо.

Он достаёт не блокнот, а дорогой спутниковый телефон и отходит в сторону. Разговор короткий и деловой:

— Да. Яхрома. Ведьмина гора. Внесите в картографию. Давно пора было... Да, туристический кластер... Легенду подготовьте. Про шаманов, целителей... Нет, не шучу. Дуб-исполин. Да, тот самый. Всегда там был. Просто раньше был меньше. — Он вешает трубку.

И понеслось. Машина «ТЕНИ» начинает работать с пугающей скоростью.

Через пару часов в интернете появляются старые (свежесозданные) форумы краеведов, где идёт оживлённое обсуждение «Легендарного Дуба на Ведьминой горе под Яхромой».

Местные жители, сначала в шоке смотрящие на новый природный памятник, начинают кивать: «А, этот дуб! Ну да, он же всегда там был! Помню, в детстве мы к нему лазили!». Их воспоминания тихо и незаметно подстраиваются.

К полудню появляются первые туры из Москвы. Автобусы с любопытными  горожанами, которые тут же начинают фотографироваться на фоне Дуба и искать «места силы».

К вечеру у подножия Дуба уже продают сувениры — магниты с его изображением, бутылочки с «целебной» корой и венки из дубовых листьев.

Даже бомжи Васи начинают чесать затылки: «Грешно говорить, браток, но вроде и правда этот дуб тут всегда стоял... Я под ним ещё в прошлом году бухал... Али нет?».

Чудо превращается в достопримечательность. Магия становится брендом. Дуб, порождённый каплей жизни из другого измерения, становится местом для селфи.

Лекс, с его разорванной памятью, смотрит на это и его тошнит. Он помнит правду. Он знает, что Дуба вчера не было. Но вокруг все так уверены в обратном, что он начинает сомневаться в себе. Может, и его memories — просто глюк?

Эстер чувствует это подмену. Её стихи, её слова — они про правду. А тут — красивая, удобная ложь. Она сжимает кулаки.

Лора с её новыми рунами просто плюёт на всё и идёт касаться Дуба, пытаясь ощутить в нём эхо той ночи.

Вася и Диоген наблюдают за этим цирком, попивая самоделку.

— Ну что, философ, — хрипит Вася. — Опять они свою систему строят. Из нашего хаоса — свой порядок.

Диоген усмехается: — Зато теперь тут шашлычки можно жарить. И народ подвезёт. Халява!

Сергей Валерьевич подходит к нашей группе. Он снова безупречен и спокоен.

— Видите? Всё улажено. Никакой паники, никаких лишних вопросов. — Он смотрит на Эстер и Лекса. — Мир не готов к таким... всплескам. Наша работа — обеспечивать стабильность. Даже если для этого приходится слегка подрихтовать историю.

Он делает паузу и добавляет уже тише, только для них:

— Но проблема не в Дубе. Проблема в том, что вызвало его появление. Дверь открыта. И теперь из неё может войти кто угодно. Или что угодно. И следующую аномалию уже не получится списать на местную достопримечательность.

Он разворачивается и уходит, оставляя их перед выбором.

Диоген им говорит расслабиться и посмотреть, что дальше будет, а все возвращаются к своим делам. Тени больше не враги, но периодически они общаются с Эстер и даже посещают их мероприятия. Спустя 2 недели Эстер поехала к Диогену, а там был также Сергей Валерьевич, и они вместе разговаривали. Эстер даже обрадовалась, что они оба были на месте. Она хотела узнать, зачем Тени следили за ней и за всей командой, и как давно они знают друг друга с Диогеном.

Логово Диогена. Воздух напряжён, но не враждебен. Он заряжен усталостью двух сил, которые тысячелетия играют в одну и ту же игру и вдруг увидели, что на стол упала третья, непредсказуемая карта.

Диоген не варит чай. Он мрачно потягивает что-то из горлышка. Сергей Валерьевич сидит на ящике, но его осанка не идеальна — впервые за всё время он выглядит не просто учёным, а уставшим управителем.

Эстер, войдя, чувствует это странное перемирие. Она не рада, она ошеломлена.

— Ну, здрасьте, — хрипит Диоген, не глядя на неё. — Явилась на трибунал. Смотри, Серёж, живая. Можешь её в свой каталог записать. Статья «Поэтесса, выжившая после пьянки с олимпийцами».

Сергей Валерьевич смотрит на Эстер, и в его взгляде нет привычной холодной оценки. Есть нечто похожее на уважение, смешанное с раздражением.

— Фестиваль, — начинает он, пропуская все предисловия, — был ошибкой. Не вашей. Нашей. Мы упустили момент. Мы так увлеклись наблюдением за вами, как кроликами перед удавом, что не заметили, как кролики приручили удава и устроили на нём цирковое представление.

Он говорит это без злобы. Констатируя факт.

— Мы не сотрудничаем, — бросает Диоген, словно отплёвываясь. — Он — система. Я — антисистема. Мы как пьяный мужик и столб, об который он блюёт. Мы вечно вместе, но дружбы тут нет.

— Мы — два принципа, — уточняет Сергей Валерьевич. — Порядок и Хаос. Мы существуем в вечном противовесе. Мы знаем друг друга со времён, когда твой Диоген, — он с лёгким презрением кивает в сторону бомжа, — шлялся по Афинам и смущал умы, а я служил... другим структурам. Мы следили друг за другом. Иногда — воевали. Чаще — игнорировали. Но вы...

Он делает паузу, впервые подбирая слова.

— Вы вышли за рамки нашего противостояния. Вы создали не просто хаос. Вы создали новый порядок. Дикий, непредсказуемый, живой. И этот порядок manifested себя в виде того Дуба. Это не моя система и не его анархия. Это — третья сила. И мы оба, — он с трудом выдавливает это, — не понимаем, как с этим быть.

Диоген мрачно хохотит:

— Он хотел всё задокументировать и положить в архив с грифом «Секретно». А я хотел, чтобы вы всё разнесли к хуям. А вы взяли и посадили дерево. Классика!

Эстер смотрит на них. Двух древних врагов, объединённых общим недоумением перед ней и её друзьями.

— Так почему вы здесь? Вместе?

— Потому что память, — говорит Сергей Валерьевич. — После того фестиваля... стёрлось многое. Но не всё. Воспоминания всплывают обрывками. Его, — кивок на Диогена, — мои... И мы пытаемся собрать пазл. Что именно произошло той ночью? Кто из богов был настоящим, а кто — проекцией? И что это за дверь, которую вы приоткрыли?

Диоген тяжко вздыхает:

— Мы не дружим. Мы как два старых пса, которые обнюхивают одну кость. Кость — это ты. Вернее, та дыра в реальности, которую ты проделала своими стишками.

Они не предлагают ей союз. Они признают её силу. И теперь решают, как быть с этим новым игроком, который вломился в их вечную дуэль.

Диоген объясняет, что хаос и порядок - это не разлей вода. В восточной философии в этом плане принцип Дао хорошо описал это. Система находится в нас. А тот робот, которого победили - это ИИ "Пионер-1". И он довольно громоздкий и небрежный. Да он правда угрожал всем жизням, но убить систему невозможно, ибо она во всех нас. Мы не можем слиться со вселенной с обусловленными человеческими чувствами и хаосом мы являемся частично, а система, которая в нас живёт и пытается упорядочить всё даже когда мы видим, что необузданный мир никак и никакой системой не управить. Это похоже на матрицу, но мир реален, даже если он сейчас начинает трещать по швам.

Диоген слушает Эстер, и его вечно насмешливое лицо становится на удивление серьёзным. Он отставляет свою бутылку.

— Ты права, поэтесса. Всё это время мы с костлявым, — он кивает на Сергея Валерьевича, — играли в дурацкую игру. Он кричал «Порядок!», а я орал «Хаос!». А настоящая магия — вот она. — Он тычет пальцем в грудь Эстер, потом в себя, потом в Сергея Валерьевича. — Баланс. Тот самый принцип Дао. Инь и Янь. Не борьба, а единство.

Он встаёт и начинает расхаживать жестикулируя.

— Этот ваш «Пионер-1»... Да, громоздкий уродец. Угрожал. Но он был всего лишь внешним проявлением. Кривым зеркалом, в котором отразилась наша собственная, человеческая тяга к тотальному контролю. Желание упорядочить всё, даже ветер и человеческую душу. Убить его — всё равно что лечить сыпь, когда болен весь организм.

Сергей Валерьевич молча слушает, не возражая. Впервые он выглядит не всезнающим управителем, а учеником.

— Система — она не в серверах МГУ, — продолжает Диоген. — Она в нас. В наших головах. В наших привычках. В том, как мы хотим, чтобы завтра было похоже на сегодня. А хаос — он тоже в нас. В наших желаниях сжечь всё к чёрту, в любви, в творчестве, в том самом прыжке Лоры через костёр. Мы не можем «слиться со вселенной», потому что мы итак её часть — со всем своим свинячьим эго, страхами и этой вечной войной внутри самих себя.

Он останавливается и смотрит на Эстер.

— Мир трещит по швам не потому, что его атакуют извне. Он трещит потому, что мы, люди, — ходячее противоречие. Мы — и система, и хаос одновременно. И тот Дуб... он не порождение бога. Он порождение этой внутренней борьбы, которая вырвалась наружу и материализовалась. Вы не бога призвали той ночью. Вы призвали саму суть себя. Свою собственную, необузданную, дикую суть.

Сергей Валерьевич наконец поднимает голову. Его голос тихий:

— Он... не совсем неправ. Мы всегда считали аномалии угрозой системе. Но что, если они — не угроза? Что, если они — симптом? Симптом того, что система, внутри человека и снаружи, слишком закостенела и требует встряски? Что баланс нарушен?

Диоген хлопает себя по коленкам.

— Вот и весь сказ. Нельзя убить систему, можно только изменить своё к ней отношение. Перестать бороться — и начать танцевать с ней. Иногда вести, иногда позволять себя вести. А тот ваш ИИ был просто кривым парнем в этой танцевальной паре. Его убрали с танцпола, но музыка-то всё ещё играет.

Он смотрит на Эстер и Сергея Валерьевича.

— Так чего вы хотите? Продолжать делить мир на чёрное и белое? Или попробовать, наконец, увидеть оттенки серого? А лучше — все цвета радуги, которые получаются, когда свет порядка смешивается с тьмой хаоса.

Они трое вышли гулять по подземелью. Тому самому андеграунду, в который попала Эстер через Артплей. Диоген сказал, что его бочка случайным образом стала проектом, который он неосознанно создал случайно. Проект называется "Страна Декаданса". Весь этот андеграунд и был той самой страной декаданса, который сам по себе начал развиваться. Обезвреженные ловушки легендарного Метро-2 оказались местом свободы для людей, которые считают себя "не такими". Он не говорит, что это плохо или хорошо, но люди пытаются создавать себе условности про счастье=успех, грусть=неудачник. Люди не могут быть ёбанными весами и только 2 эмоции испытывать. Между ними есть гигантская радуга эмоций, которая создаёт самую ни на что есть реально жизни и Диоген спрашивает Сергея и Эстер, что такое есть реальность.

Они спускаются в знакомый Эстер андеграунд. Но теперь она видит его иными глазами. Без страха, без спешки. Это уже не лабиринт ужаса, а музей абсурда человеческой души.

Диоген ведёт их по коридорам, указывая на граффити, на заброшенные арт-инсталляции, на полупьяные компании, спорящие о смысле жизни.

— Смотрите. Страна Декаданса. Не я её придумал. Я всего лишь... дал ей имя. Люди сами её построили. Бежали оттуда, наверху, — он тычет пальцем в потолок, — где счастье измеряется лайками, а грусть — количеством терапевтов. Они пришли сюда, чтобы чувствовать всё. Или ничего. Чтобы быть свободными в своём выборе быть несчастными, экстатичными, сумасшедшими, скучающими. Чтобы не быть весами.

Он останавливается перед огромным граффити, изображающим плачущего клоуна, который держит в руках сердце-воздушный шар.

— Они убежали от одной системы, чтобы построить тут другую. Со своими правилами, своими кумирами, своими условностями. Тот же ад, только с более интересными обоями. Потому что человек не может без системы. Он может только поменять вывеску.

Сергей Валерьевич молча наблюдает. Его взгляд аналитический, но в нём уже нет презрения. Есть понимание.

— Декаданс — это не упадок, — неожиданно говорит он. — Это исчерпанность старой формы. Она больше не может вместить в себя новый опыт. И поэтому всё трещит по швам, расползается, гниёт и пахнет, но из этого гниения рождается что-то новое. Пока неясное.

Они выходят на огромную подземную площадь. Когда-то здесь, наверное, был бункер. Теперь это сердце Страны Декаданса. Кто-то читает стихи. Кто-то танцует один. Кто-то просто смотрит в стену. Здесь нет деления на успешных и неудачников. Здесь есть только спектр состояний.

Диоген поворачивается к ним. Его лицо освещено неоном, который кто-то прицепил к потолку.

— Так что есть реальность, а? — спрашивает он. — Та, что наверху, где все делают вид, что счастливы? Или эта, где все делают вид, что им наплевать? Или та, что была у вас на Купале, где боги трахали леших?

Он не ждёт ответа. Он сам на него отвечает.

— Реальность — это трещина между системами. Тонкое место, где просвечивает правда. Она — в том моменте, когда человек понимает, что он не совпадает ни с одной из вывесок. Ни с «успехом», ни с «декадансом». Что он — и то, и другое, и ни то, ни другое. Реальность — это вопрос без ответа. Постоянный. Нервный. Творческий. Как твои стихи, Эстер. Как твои архивы, Сергей. Как моя бочка.

Он плюёт на пол.

— И самый большой декаданс — это пытаться найти ей одно-единственное определение. Реальность не выносит определений. Она только проявляется. Вспышками. Как тот Дуб. Как эта дыра в мире. Как вы сами.

Диоген смотрит на них обоих, и в его взгляде — challenge.

— Так чего вы боитесь? Боитесь потерять свои вывески? «Поэтесса». «Хранитель порядка». «Бомж». Перестаньте цепляться за них. Станьте просто трещиной. Просто вопросом. Станьте реальными.

Он разворачивается и уходит вглубь подземелья, оставляя их в центре площади, в самом сердце Страны Декаданса, перед выбором: продолжать искать ответы или, наконец, начать жить внутри вопроса.

Эстер смотрит на спину удаляющегося Диогена, потом на серьёзное лицо Сергея Валерьевича, и на её губах появляется лёгкая улыбка.

— Ладно, философы хреновы. Он сегодня не в духе, а ты вообще пар из ушей пускаешь, пытаясь это всё в таблицу Excel загнать. — Она бросает взгляд на ближайший потертый диван, на котором кто-то рисует на стене маркером.

— Предлагаю делегировать. Идём пить пиво.

Сергей Валерьевич медленно моргает, его мозг, перегруженный категориями Хаоса и Порядка, с трудом переключается на бытовой уровень. Он на секунду замирает, а затем кивает, достав телефон.

— Это... не лишено смысла. Потребность в социальных ритуалах после стресса — известный механизм стабилизации. У меня есть место.

Они выходят на поверхность где-то в районе Садового кольца. Эстер щурится от дневного света, привыкая к шуму машин после гулкой тишины подземелья. К оборе аккуратно подъезжает тёмный, немаркированный седан. Из-за руля выходит водитель в простой, но идеально отглаженной форме. Он молча открывает заднюю дверь.

— Ого, — только и говорит Эстер, протирая рукавом пыль с джинсов, прежде чем сесть в салон, пахнущий кожей и дорогим освежителем воздуха.

Через двадцать минут они оказываются в пивной недалеко от метро Тульская. Это не подпольный «Лимб» и не бомжатский притон Васи. Это стильное, даже брутальное место с медными пивными кранами, кирпичными стенами и меню, где цены указаны без копеек. Народ вокруг — дизайнеры, IT-шники, пара креативных бабулек с ноутбуками.

Сергей Валерьевич заказывает себе какой-то сложный крафтовый стаут с нотками виски. Эстер, не долго думая, тычет пальцем в «Балтику 9» экспортную.

Менты «забрали» своего. Сыграли спектакль. Чтобы он, — кивок на Человека в шляпе, — поверил, что козёл отпущения пойман. А я ушёл в тень. В прямом смысле. Чтобы готовить это.

Он обводит рукой склад, хаос, всех собравшихся.

Диоген: (хохочет, потрясая своей снятой шляпой как трофеем)

А я что? Я всегда за андеграунд! Ты, Эстер, как фонарь в жопе у этого спящего города — осветила всех, кого старательно не замечали! Бомжей, панков, сумасшедших поэтов, воров! Ты дала им не цель, блядь, а повод! Повод вылезти из щелей и сказать: «А хули это вы тут без нас всю планету под себя кроите?»

Человек в шляпе: (его голос впервые звучит не спокойно, а с холодной яростью)

Диоген. Мне следовало стереть тебя ещё в прошлую Перезагрузку. Ты — сбой. Постоянный, надоедливый, неуловимый сбой.

Диоген: (кланяется с клоунской пафосностью)

Рад стараться! А теперь, братва, выходи! Хозяев встречать!

С грохотом рушатся ворота склада. И в проёме возникает толпа. Не армия. Сброд.

Братва Лоры в косухах и с заточками. Бомхи Васи с тележками, полными бутылок и самодельного оружия. Хиппи с костра в Яхроме, девушки из БДСМ-подполья, рыбаки с Алтая (как же они тут оказались?!), скинхеды с Винзавода, арт-дилеры в смокингах — весь тот разношёрстный, дикий, неподконтрольный андеграунд Москвы, которого коснулся вирус Эстер.

Они молча стоят в проёме. Их много. Очень много. И они все смотрят на Человека в шляпе.

Вася: (вытирая кровь с лица, кричит Человеку в шляпе)

Вот они, твои «спящие»! Проснулись, сука! Хочешь постирать им мозги? Попробуй! У них там и так кроме кайфа и музыки ничего нет!

Лора: (выходит вперёд, с кирпичом в одной руке и ножом в другой)

Ты брал то, что ему не принадлежало. Ты брал память. Ты брал голоса. Отдай назад.

Тяжёлые шаги позади стихают. Из темноты выходит фигура в доспехах из спрессованного мусора и старой электроники. Это и есть «охранник», истинный страж системы. Он замирает, оценивая новую угрозу.

Наступает пауза. Две силы смотрят друг на друга: безупречная, безликая Система — и хаотичная, ярая, живая масса тех, кого она пыталась контролировать или стереть.

Человек в шляпе: (медленно снимает свою шляпу. Под ней — не лицо, а голограмма, постоянно меняющая обличья: то чиновник, то поп-звезда, то диктор новостей)

Вы действительно хотите увидеть, что будет, когда она проснётся? Хаос? Свобода? Это будет кровавая баня. Вы все умрёте.

Эстер: (делает шаг вперёд. В руке у неё не оружие, а потрёпанный блокнот)

Лучше умереть в своём хаосе, чем вечно спать в твоём порядке. Ты не хозяин. Ты — дворник. И тебя увольняют.

Она рвёт лист из блокнота и бросает его на пол. Это не антивирус. Это — приглашение.

Это сигнал.

С рёвом, криками, воем и гитарным риффом откуда-то сзади, андеграунд Москвы идёт вперёд. Навстречу стражу, навстречу теням, навстречу будущему, которое они выберут сами.

Финальный аккорд: Начало великой, абсурдной, последней битвы за душу города.

Сцена: «Рэп-батл за душу Москвы»

Место: Тот же склад №13. Красное аварийное освещение. Две группы замерли в напряжении: живой, дышащий хаос андеграунда — и безликая, железная дисциплина Системы. Между ними — чистое пространство, словно сцена.

Персонажи: Все на месте. Диоген уже потирает руки. Из рядов Системы шагает ничем не примечательный офисный клоп в помятой рубашке и с галстуком-удавкой. Его глаза пусты.

(Звук: Гул генератора внезапно сменяется битом. Глубокий, грязный, на грани помех, будто его выдрали из самого сердца метро. Его источает Белый демон, потирая свои стеклянные конечности.)

Офисный Клерк: (монотонно, почти без интонации, но идеально попадая в ритм)

Смотри-ка, собрались отбросы на пара́ду,

Ваш удел — по подвалам дарить контрабанду.

Мы даём вам работу, больницы, метро,

А вы травите рифмой своё же нутро.

Ваш хаос — это сбой, это брак, это глюк,

Нас не сломает панк-рик и пьяный кадук!

Я Excel сводой таблиц тебя, старик, пробью,

Ты у нас на копейке, а мы — под ключью!

Его слова падают, как каменные блоки, выстраивая стену логики и порядка. Кажется, даже воздух становится тяжелее.

Диоген: (выкатывается вперёд, как шар, его рваный плащ мелькает, как флаг. Он хрипит, плюется, но каждая его строчка — как удар кинжалом)

Ты — винтик в механизме, что ржавчиной съеден,

Твой мир — это офис, где потолок низок!

Ты пре́зентации строчишь, а я — панегирики

Тем, кто помнит, что значит дышать без клиринга!

Вы — цифры в столбце, вы — ресурс, вы — расход,

А мы — те, кто видит, как город живёт!

Из щелей! Из подвалов! С помойных котов!

Мы — крик из утробы бетонных часов!

Вы правите миром? Ха! Мир вас не помнит!

Вы — серый фон в нашей цветной панораме!

Я жив, потому что я помню, кто я!

А ты — лишь слуга у большого нуля!

Его рифмы — не идеальны, они рваные, пахнут портвейном и свободой. Но они зажигают толпу. Бомжи свистят, панки бьют канистрами по полу, братва Лоры рычит одобрение.

Человек в шляпе: (на лице-голограмме мелькает статическое раздражение)

Достаточно этих шумов. Страж. Восстанови порядок.

Страж из мусора и металла делает шаг вперёд. Земля под ним дрожит.

Эстер: (кричит из толпы)

НЕТ! БАТЛ НЕ ЗАКОНЧЕН! ТЫ ПРОИГРАЛ! СЛЫШИШЬ? ТВОЙ ПРЕДСТАВИТЕЛЬ ПРОИГРАЛ! ОН НЕ СМОГ ЕЁ ПЕРЕУБЕДИТЬ! ВОТ ТВОЯ ПРАВДА!

Она указывает на толпу. На лицах людей — ни злоба, ни страх. На них — узнавание. Ухмылки, слёзы, кивки. Диоген, этот старый бродяга, сказал то, что они все чувствовали, но не могли выразить.

Страж замирает. Его алгоритмы не могут обработать эту перемену. Он был создан давить сопротивление, а не... стихи.

Лекс: (спокойно, обращаясь к Человеку в шляпе)

Сила системы — в предсказуемости. В контроле. Но его, — он кивает на Диогена, — нельзя проконтролировать. Его нельзя предсказать. Он — живое отрицание тебя. Ты проиграл, потому что пытался вести диалог на его поле. На поле правды.

Человек в шляпе молча смотрит на них. Его голограмма мерцает, пытаясь найти подходящую маску для этого поражения. Не находит.

Диоген: (задыхаясь, но с победным оскалом)

Что, проглотил язык, системный клоп?!

Готовь ответку, или твой код недорог!

Ты думал, что правда в отчетах и сводках?

Она — в окурках, в подвалах, в усмешках прохожих!

И тогда происходит нечто. Тени из лагеря «Черепахи», те, что защищали истину, разворачиваются. Они направляют своё оружие не на людей, а на Стражa и на «верных» теней.

Гражданская война возобновляется, но теперь исход предрешён. Андеграунд с рёвом бросается вперёд, не с оружием, а с криками, музыкой, канистрами — со всем своим хаосом.

Битва за Москву началась не с выстрелов, а с рэп-батла. И первую кровь пустили рифмы.

Сцена: «Испытание болью: мазохизм против контроля»

Место: Склад №13. Пространство преобразилось. Тени создали нечто вроде импровизированной арены: два кресла, окружённые голографическими экранами, показывающими витальные показатели участников. Воздух гудит от скрытой энергии.

Персонажи: Лора (сосредоточена, в её глазах знакомый огонёк предвкушения), её противница — Ирина Петровна, хозяйка мишленовского ресторана (безупречный шифоновый блуз, идеальная укладка, холодное, выверенное до миллиметра лицо). Человек в шляпе наблюдает с невидимого балкона как режиссёр.

(Звук: Тихий гул медицинских сканеров, ровное дыхание Ирины Петровны.)

Системный Голос: (раздаётся отовсюду)

Испытание второй круг. Терпимость к боли. Уровень: максимальный. Победит тот, чьи показатели стабильности будут выше. Начинаем.

Из пола выдвигаются щупальца из чистого света. Они касаются рук участниц. Лора вздрагивает — но от удовольствия. Её дыхание учащается, на губах играет улыбка. Она погружается в знакомую, желанную стихию.

Лора: (шёпотом)

Да... вот так. Сильнее.

Ирина Петровна не морщится. Её показатели на экране — ровная зелёная линия. Абсолютный ноль. Она смотрит на Лору не с ненавистью, а с лёгким любопытством, как на редкий, но шумный экспонат.

Системный Голос:

Переходим на уровень: психо-эмоциональное воздействие.

Щупальца света исчезают. На экранах возникают образы.

Для Лоры: Это не боль. Это — унижение.

Мгновение из Ялты. Не тот момент с кирпичом. А позже. Как она, вся в грязи и крови, ползёт по обочине, а мимо на «Мерседесах» проезжают те самые братки, и кто-то из окна бросает в неё пустую банку из-под энергетика. Смех. И её сын... её сын плачет не от страха, а от стыда за неё.

Лора вскрикивает. Не от боли. От того, что её среда, её стихия, её храм — была осквернена. Ей показали, что её боль — ни сила, ни очищение, а жалкая, уличная драма.

Её показатели на экране скачут в красную зону. Она не выдерживает ни физической пытки — а взгляда со стороны на самое себя.

Для Ирины Петровны: Это тоже не боль. Это — провал.

Мишленовский инспектор с ледяным лицом возвращает ей звёзду. Не потому, что блюдо плохое. А потому, что официант подал не тот винный бокал. На её идеально выстроенном небе появляется трещина. Полный, абсолютный, публичный провал. Крах всего, что она строила.

Ирина Петровна бледнеет. На её лбу выступает испарина. Но её линия на экране лишь чуть дрогнула, оставаясь в зелёной зоне. Она сжимает подлокотники кресла, её ногти впиваются в ладони, но она молчит. Её боль — это тихий, внутренний ураган, который никто не должен увидеть. Контроль. Всегда контроль.

Системный Голос:

Испытание завершено. Победитель: Ирина Петровна.

Лора сидит сгорбившись. Она не плачет. Она смотрит в пол, и в её глазах пустота. Её победили не болью. Её уничтожили, показав, что её величайшая сила — это её величайшее позорище.

Ирина Петровна медленно встаёт, поправляет безупречную блузку. Она бросает на Лору короткий, безразличный взгляд — взгляд хозяйки на случайно вбежавшую в ресторан уличную кошку, — и отходит в сторону.

Человек в шляпе на балконе одобрительно кивает. Система не просто терпит боль. Она её игнорирует. Она её стирает. Это — следующий уровень.

Андеграунд замер в недоумении. Их чемпионка пала. И пала не в бою, а в тихом, жестоком столкновении двух миров, где не было места ни любви, ни ненависти — только холодная, всепоглощающая эффективность.

Следующий конкурс - урегулирование конфликтов. Взяли самого лучшего дипломата 19 века и против него поставили Витю. Им задали ситуацию решить конфликт в Африке. Японский дипломат только начал расспрашивать, а Витя предложил всем шмали и он рассказал одну очень мудрую сказку, из-за чего со свистом победил.

Сцена: «Дипломатия: протокол против прагматизма»

Место: Та же арена. Голографические экраны теперь показывают карту вымышленного африканского региона «Уамбо» с горячими точками, ресурсами и враждующими кланами. В центре — два кресла. В одном — самурайская выправка господина Танаки, лучшего дипломата эпохи Мэйдзи (или его голограмма, идеально воссозданная Системой). Его пальцы сложены домиком, взгляд непроницаем. В другом — Витя, развалясь, чистит ногти складным ножом.

Системный Голос:

Испытание третий круг. Урегулирование конфликта. Регион Уамбо. Племена Догонов и Туарегов воюют за водные ресурсы и алмазные копи. Внешние игроки: бывшая метрополия и новая сверхдержава. Цель: устойчивое перемирие. Время: не ограничено. Начинайте.

Господин Танака: (делает микроскопический кивок, его голос — шёлк и сталь)

Почтеннейшие представители сторон. Позвольте выразить глубочайшую озабоченность текущей эскалацией. Предлагаю начать с формирования совместной комиссии по мониторингу водных ресурсов под эгидой международных наблюдателей. Параллельно обсудим мандат миротворческого контингента для...

Витя громко зевает, перебивая его.

Витя:

Братва, а не похуй ли? Серьёзно. Вот вы тут триста лет уже режете друг друга из-за камней и воды. А пока вы режетесь, ваши бабы воду за три километра носят, а дети с пузами от голода пухнут. Это вам надо?

Он достаёт из кармана замусоленный пакетик с чем-то зелёным и плюхает его на голографический стол между горячими точками.

Витя:

Вот. Это не решает всех проблем. Но это решает главную — вы все сейчас сядете за один костёр, раскурите это дело, и вам станет похуй, кто из вас догон, а кто туарег. А когда вам станет похуй — вот тогда и можно будет говорить.

Господин Танака замирает с полуоткрытым ртом. Его алгоритмы перебора исторических прецедентов и дипломатических протоколов дают сбой. Такого в учебниках не было.

Витя: (не дожидаясь ответа, начинает рассказывать, раскуривая самокрутку)

А вот слушайте сказку. Жил-был у меня в роте солдат, Чмырь. Такой хитрый, с Львовщины. И вот как-то раз два сержанта из-за банки тушёнки чуть не подрались. А Чмырь подошёл, взял эту тушёнку, две грязные ложки из вещмешка достал, сел между ними и говорит: «Мужики, а давайте я вам расскажу, как моя бабка ведьму в селе искала». И начал такую хуйню нести, что они через пять минут уже вместе с него ржали, а тушёнку на троих поделили. Мораль: пока у вас есть общая, блять, история — вы не будете друг другу глотки рвать. А какая разница, правда это или нет? Главное — чтобы интересно было.

Он делает глубокую затяжку и выпускает дым кольцом прямо в лицо голографическому самураю.

Витя:

Вот вам и комиссия. Вот вам и миротворцы. Найдите какого-нибудь местного шамана, пусть он всем на уши навешает про древнего общего предка-страуса, который несёт алмазные яйца. И чтобы водопой этот страус по пятницам благословлял. Идите, курите, хули вы тут у меня в проекте сидите.

На экранах карты Уамбо линии конфликта начинают тускнеть. Показатели «социальной напряжённости» падают до нуля. Показатель «общей вовлечённости» зашкаливает. Система фиксирует парадокс: конфликт не разрешён, он... объединён. Общей абсурдной целью и дешёвой травой.

Господин Танака медленно закрывает свой виртуальный блокнот с пометками. Он проиграл. Он предлагал правила игры. Витя предложил выйти из игры вообще.

Системный Голос: (после паузы, с лёгким шипением помех)

Победа... присуждается участнику Виктору. Метод... не стандартизирован. Эффективность... неожиданная.

Витя плюёт на пол и встаёт.

— Ну что, к следующему дебилу готовьтесь. Или водки дайте, а то горло пересохло от всей этой вашей дипломатии.

Андеграунд ревёт от смеха и одобрения. Диоген аплодирует, стоя на бочке. Система в лице Человека в шляпе впервые выглядит не просто раздражённой, а genuinely озадаченной. Она столкнулась с хаотичным русским pragmatism, против которого у неё нет антивируса.

Система задумалась. Она не обиделась, а скорее поняла, что ей надо развиваться. Она не сказала, что расстреляет их всех. Она сказала, что победа их в этот раз и ей надо будет подумать очень внимательно, но есть что-то гораздо страшнее. Система, которую люди с большой охотой ранее создали быть щитом. Но древние боги не дремлят. Система откланялась и отпустила всех. Тени начали уходить. Эстер вернулась в свой мир, где они оказались вместе с Лексом. Вся туса, которая спаслась пошла тусить к Диогену в подземелье. На складе показали такой момент, когда начальница ругается, что опять Лекс с Эстер прогуливают работу, но они их не увольняет, ибо они самые трезвые и адекватные работники.

Эпилог: «Новая прошивка для Черепахи»

Место: Склад №13. Тишина, нарушаемая лишь затихающим гулом. Красный свет аварийных ламп сменился на привычный тусклый желтый свет склада. Воздух больше не вибрирует от скрытой угрозы. Он снова пахнет пылью, картоном и слабой надеждой.

Персонажи: Все наши герои, немного потрёпанные, но целые. Человек в шляпе и его тени исчезли, растворившись в архитектуре системы, как устаревший процессор.

(Звук: Скрип тележки, далёкий гул Москвы за стенами, сдержанный смех)

Системный Голос: (звучит уже не отовсюду, а из старой колонки на стене, с лёгким хрипом)

Победа... зафиксирована. Данные... приняты к сведению. Требуется... апгрейд. Ваш метод... будет изучен. Но помните: наш конфликт — это детские разборки по сравнению с тем, что дремлет глубже. Мы были щитом. Хрупким, несовершенным, но щитом. Теперь... щит стал умнее. Благодаря вам. Возвращайтесь к своим... функциям.

И голос умолкает. Окончательно. Склад — это просто склад.

Эстер: (смотрит на Лекса, потом на свои руки, будто проверяя, настоящие ли они)

Это... всё? Он просто... ушёл? Сказал «молодцы» и ушёл?

Лекс: (пожимает плечами, поправляет очки, на которых нет и намёка на томатный сок)

Похоже на то. Система не злопамятна. Она — прагматична. Мы доказали, что наш хаос... эффективен. Значит, его нужно не давить, а... ассимилировать. Апдейтнуть прошивку, так сказать.

Диоген: (уже стаскивает с какой-то трубы табличку «Не прислоняться»)

Ну, что, победители? Кто ко мне в бункер на послебан? У меня как раз портвейнчик «Слёзы Системы» завалялся! И демоны скучают!

Толпа, ещё минуту назад готовая к смертельной схватке, с облегчённым смехом и выкриками движется за ним вглубь склада, к потайному люку, который ведёт в знакомые тоннели.

Сцена: «Новая рутина»

Место: Склад №13, утро следующего дня. Всё на своих местах.

Начальница: (Татьяна Ивановна, в новом пуховом платке, сердито стучит каблучком по бетону)

Ну-ка, Новикова! Романов! Объясните мне, что это за цирк был вчера? Весь склад перевернули! Тележки разбросаны! И где вы были? Опять на своей «поэтической дуэли»?

Эстер и Лекс стоят, немного потупившись, но в глазах у них не вина, а тайное знание.

Лекс: (самым искренним голосом)

Татьяна Ивановна, мы инвентаризацию проводили. В дальнем углу. Завал был — жуть. Еле разобрали.

Эстер: (кивает, едва сдерживая улыбку)

Да-да. Там такие... древние артефакты нашлись. С прошлого века. Пришлось вызывать спецов.

Татьяна Ивановна смотрит на них подозрительно, но... они правда самые трезвые и адекватные на всём складе. Не воруют, не бухают в обед, паллеты складывают ровно.

Татьяна Ивановна: (вздыхает)

Ладно... Идите работайте. И чтобы больше таких... инвентаризаций без моего ведома! Ясно?

Эстер и Лекс: (хором)

Так точно, Татьяна Ивановна!

Она уходит, ворча что-то про «странных, но работящих». Эстер и Лекс переглядываются. Из динамика старого радио несётся не «Шансон», а какой-то новый, странный трек — гибрид рэпа Диогена и классической музыки. Система и правда апгрейдится.

Эстер: (берёт в руки сканер для штрих-кодов)

Ну что, Романов, пошли работать? Надо же черепаху кормить.

Лекс: (подхватывает тележку)

Ага. Только чур, сегодня без томатного сока.

Они растворяются в привычных стеллажах, два винтика в обновлённой, чуть более хаотичной и поэтому чуть более живой Системе. На душе у них странно спокойно. Потому что самое страшное — это не древние боги. Самое страшное — это скука. А её у них теперь не было.

Видела. Он как... стеклянный стал. Говорит, а глаза не в фокусе. Как будто его вымыли изнутри и забыли высушить. Дал мне конфетку «Алёнка», сказал, «на, с детства любишь». А я их ненавижу. Они прилипают к пломбам.

(Пауза. Курение.)

Витя: Сообщение это... оно просто испарилось. Как не было. Я щас как вспомню его голос в трубке... «Витьк, это Лекс. Тот.» Бля, да какого хуя «тот»? Какой ещё «тот»? Их что, несколько, как в том баре с копами-двойниками?

Лена: (вдруг резко оборачивается к нему, кайф как рукой снимает)

Стой. А он... в сообщении упоминал склад? №13?

Витя: (замирает с косяком на полпути ко рту)

Да. Чёрт возьми, да. «Склад №13. 21:00. Не опаздывай.» А откуда ты...

Лена: (перебивает, голос срывается на шёпот)

Потому что это не он. Это оно. Оно использует его голос, его память. Как червь. Залезает в голову и шепчет чужими словами. Мой камень... (она сжимает кулон на шее) ...он молчит, когда это рядом. Потому что это не человек. Это пустота в форме человека.

(Витя смотрит на неё, и по его лицу ползёт медленное, тяжёлое понимание. Не просто странная история, а нечто глубже.)

Витя: Значит, это ловушка. Нас обоих туда заманивают. Эстер уже в дерьме по уши, а теперь и нас...

Лена: (встаёт, сбрасывает пепел с колен)

Не «заманивают». Собирают. Как в прошлый раз. Помнишь, в «Таверне»? Всех в одном месте. Удобно.

(Она протягивает ему косяк, но он уже не нужен. Адреналин перебил всё.)

Витя: (поднимается, сжимая ключи от «Урала» так, что костяшки белеют)

Ну что ж... Раз «не опаздывай», значит, придётся приехать пораньше. С инспекцией. У меня в кузове кое-что осталось с сирийских времён. Для особых случаев.

Лена: (смотрит на него с новым уважением, уголок рта дёргается в подобии улыбки)

Только не стреляй сразу. Сначала спроси... спроси, как звали его первую собаку. Настоящий Лекс выдохнет «Цербер» и пососёт нахуй. Самозванец... он замнётся. Или соврёт.

Витя: (кивает, твёрдо)

Цербер. Запомнил. Поехали?

Лена: (последний раз затягивается и бросает окурок под ноги, гасит его каблуком)

Поехали. Но на твоём уазике только до Зацепы. Дальше — пешком. Чтобы не спугнуть... пустоту.

(Она поправляет рюкзак, из которого торчит толстая пачка «Беседы» и уголок какой-то старинной книги. Они уходят в сторону парковки, два силуэта, растворяющиеся в московской ночи, пахнущей марихуаной и грядущей бедой.)

Сцена: «Бункер Васи. Разборки»

Место: Подземелье Васи. Запах палёной проводки, старого чая и влажного бетона. Красные лампочки мигают, как глаза уставшего зверя.

Персонажи: Вася (раздражённый, в засаленной телогрейке), Витя (помятый, с тёмными кругами под глазами), Лена (с похмелья ведического, камень на шее тёплый и тревожно пульсирует), Эстер (оживлённая, с синяком под глазом, но в целом довольная).

(Звук: гул генератора, капли воды где-то в трубах)

Вася: (бросает ржавый гаечный ключ на стол с грохотом)

Я чё, на вывеске написал «Притон для бухих поэтесс и дембелей»? У меня тут тонкая работа! Эфир ловлю, каналы пробиваю, а вы тут как на курорт, с похмелья ковыляете! Опять всю малину расколбасите!

Эстер: (плюхается на ящик из-под «Балтики», достаёт помятую «Алёнку»)

Вась, не кипятись. Мы ж свои. Витя сообщение от Лекса получил. Призрачное. Мы думали, ты в курсе.

Витя: (встаёт прямо перед Лексом, который чистит картошку в углу и старается не встречаться с ним глазами)

Лекс. Внятно. Вчера. Ты звонил? Да или нет?

Лекс: (поднимает на него испуганные глаза, бросает взгляд на Васю)

Я... Я нет. Телефон у меня сдох ещё после того случая с томатным соком. Я его на запчасти сдал. Я... (орёт Васе) ДЯДЬ ВАСЬ, Я Ж ГОВОРИЛ, ЧТО НЕ ЗВОНИЛ НИКОМУ!

Вася: (внезапно замолкает. Все смотрят на него. Он медленно проводит рукой по лицу)

Так... Стойте. Значит, звонок был. Но не от Лекса. А от кого-то, кто знает про склад №13 и про то, что Витя знает Лекса. И знает, что Витя клюнет на это.

Лена: (вместо слов издаёт горловой звук, будто подавилась. Она тычет пальцем в свой камень. Он светится тусклым, неровным светом, как экран старого телевизора с помехами)

Он... он не врёт. Смотрите.

Все смотрят на камень. В его глубине, в переливах, мелькают обрывки: искажённое лицо Лекса... цифры 21:00... и тень в шляпе, которая набирает номер на старом дисковом телефоне.

Витя: (отшатывается от камня, бледнеет)

Блядь... Это же... Это же тот тип из Афгана. Который нам заказывал маковые поля. Он всегда в этой чёрной шляпе ходил, даже в сорокоградусную жару.

Эстер: (резко встаёт, шоколадка падает на пол)

Постойте. Значит, этот... человек в шляпе... он знает про нас всех? Про склад, про Витино прошлое, про Ленин камень... Он нас как пазл собирает?

Вася: (хмуро кивает, достаёт из-под стола самодельный трансивер, с которого свисают провода)

Собирает. И вызывает на встречу. На склад №13. В 21:00. Это не ловушка. Это... приглашение на ужин. И мы главное блюдо.

(Все замолкают. Слышен только гул генератора и тяжёлое дыхание Вити.)

Витя: (ломает тишину, голос жёсткий, армейский)

Ну что ж. Раз приглашают — надо идти. Только с сюрпризом. У меня в машине ещё с Сирии кое-что осталось. Не для цветочков.

Лекс: (испуганно)

Вы с ума сошли? Туда соваться? Там же...

Эстер: (перебивает его, и в её глазах загорается знакомый огонёк)

Там же правда. Или тот, кто её очень хорошо прячет. Я устала от его шляпы в каждой дырке от бублика. Я иду.

Лена: (прижимает камень к груди, он светит сквозь пальцы)

И я. Мне нужно знать, что он сделал с моей деревней.

Вася: (тяжело вздыхает)

Ну, дебилы... Ладно. Демоны! — кричит он вглубь тоннеля. — Готовьте аппаратуру! Сегодня будем светить в самые тёмные углы!

(Где-то в темноте что-то шелестит и звякает стеклом в ответ.)

Демоны начинают сканировать Лекса, и Лекс пропадает как голограмма. Все в ахуе, Эстер орёт на всё помещение "Бляяяять! По второму кругу, нахуй!" Они собираются на склад номер 13. Только заходят в общее помещение склада. Склад пуст. Сзади выросли тени и просят их отдать оружие и их ведут внутрь в наручниках. Всех. Даже, демонов.

Сцена: «Склад №13. Приём»

Место: Склад №13. Огромное, пустое пространство. Высоченные потолки, пыльные лучи прожекторов срезают темноту. Воздух пахнет озоном и старым железом. Пол идеально чист.

Персонажи: Наши герои (в шоке), несколько высоких, безликих фигур в чёрных комбинезонах (тени), демоны (белый и красный, шипят, но их сияние приглушено, как у ламп под колпаком).

(Звук: Гулкий топот шагов по бетону, лязг наручников, подавленное дыхание)

Эстер: (орёт, и её крик разносится эхом)

БЛЯЯЯЯЯТЬ! ДА КАК ТАК-ТО, СУКА? ОПЯТЬ НА ЭТОМ ЖЕ ПЯТАЧКЕ! Я К ЭТОМУ УЖЕ ДОМАШНЕЕ ЗАДАНИЕ ПИСАЛА, МНЕ ЧТО, ПЕРЕСДАЧА, БЛЯДЬ?!

Её голос обрывается, когда одна из «теней» беззвучным движением подносит к её горлу устройство, похожее на сканер. Оно тихо пищит.

Витя: (пытается вырваться, но наручники на его запястьях не просто железные — они тускло светятся и парализуют волю)

Эстер, заткнись! Это не... это не люди. Это не...

Он не может подобрать слова. Его военный опыт не предусматривал такого.

Лена: (шепчет, прижимаясь к Вите)

Камень... мой камень мёртвый. Как булыжник. Они всё заблокировали.

Демоны, обычно невесомые, волочатся по полу, закованные в те же светящиеся наручники. Красный демон пытается что-то прошептать на языке стекла и цифр, но из его пасти вырывается только хрип и искры.

Из темноты, из-за стеллажей, выходит Фигура в шляпе. Но теперь он не один. Рядом с ним — Лекс. Настоящий? Его глаза ясные, но в них — ледяное, нечеловеческое спокойствие.

Лекс: (голос ровный, без единой эмоции, как у диктора)

Привет, ребят. Проходите. Мы вас ждали. Неловко вышло с тем звонком, да, Вить? Пришлось импровизировать. Ваш друг, — он кивает на Лекса-копию, который начинает мерцать и растворяться в воздухе, — был... нестабилен. Сбой в матрице.

Эстер: (смотрит на него с ненавистью)

Где наш Лекс? Настоящий?

Человек в шляпе: (делает шаг вперёд. Его лица по-прежнему не видно)

Он в безопасности. И будет в ней ровно до тех пор, пока вы не выполните одну маленькую... просьбу.

Он щёлкает пальцами. Одна из «теней» подносит к группе небольшой кристаллический шар. Внутри него клубится туман.

Человек в шляпе:

Вы так много спрашивали о складе №13. Поздравляю — вы в его сердце. Это не склад. Это стабилизатор. Он удерживает Москву-черепаху от... пробуждения. А ваша подруга, — он смотрит на Эстер, — со своими стихами-вирусами, этот стабилизатор расшатывает.

В шаре проступают образы: стихи Эстер, записанные её почерком, плывут в воздухе и впиваются в стены склада как иглы. Москва-черепаха под ними шевелится во сне.

Человек в шляпе:

Ваша задача проста. Эстер, ты напишешь финальное стихотворение. Не вирус. Антивирус. Код, который всё это... обнулит. Сотрёт её память, её стихи, её хаос. И ваши воспоминания о ней тоже. И всё вернётся на круги своя. Скучно, стабильно, безопасно.

Витя: (пытается рвануться, но его держат)

Да пошёл ты! Мы не будем...

Человек в шляпе: (не повышая голоса)

А иначе... — он смотрит на Лекса. Тот поднимает руку, и на его ладони возникает голограмма — комната, где спит настоящий Лекс, прикованный к креслу. — ...с ним случится тот самый «сбой» окончательно. Навсегда. Выбор за вами. У вас есть ровно до того момента, как Черепаха повернётся на другой бок. Ориентируйтесь на толчки.

Он разворачивается и уходит в темноту, за ним следует Лекс-кукла. «Тени» молча указывают руками в сторону небольшой металлической двери в глубине зала.

Эстер: (смотрит на своих друзей, на демонов, на пустые стены. В её глазах — не ярость, а леденящая решимость)

Ладно. Хорошо. Я напишу. Я всё исправлю.

Все смотрят на неё в ужасе.

Эстер: (шепотом, так, чтобы слышали только свои)

Я напишу такой антивирус, что у них самих матрица по швам треснет. Вася, твои демоны... они же могут взломать любой код, да? Даже если он написан стихами?

Белый демон, слабо мигнув, издаёт тихий, похожий на звон стекла, звук. Это звук надежды.

Одна из теней начинает спрашивать Лекса, который шантажирует Эстер, что если она напишет этот стих, то всё закончится, что будет с черепахой. Он говорит, что она должна спать вечным сном. Тень сказала ровно то, что могли знать и Эстер и Лекс. Прямо ни одна голограмма не могла знать. Эта тень начинает стрелять по Лексу. Все тени начинают стрелять по Лексу. Появились другие тени и они начинают стрелять по друг-другу. Эстер и её соратникам отдают назад оружие и они начинают перестрелку.

Сцена: «Гражданская война в стане теней»

Место: Склад №13. Ослепительные вспышки выстрелов режут темноту, отражаясь в стенах, словно в чёрных зеркалах. Гул, свист энергии, хруст ломающейся реальности.

Персонажи: Наши герои (в замешательстве, но с оружием в руках), два лагеря «теней» (стреляют друг в друга), Лекс-кукла (под огнём, его голограмма мерцает и искажается), Человек в шляпе (стоит в стороне, наблюдает, его лицо скрыто, но поза выражает холодный интерес).

(Звук: Не привычная стрельба, а нечто среднее между разрядом тока, разбиванием стекла и выстрелом из глушителя. Звук лжи, которая сталкивается с правдой.)

Тень-провокатор: (Голос роботизированный, но с искрой чего-то настоящего)

Цель — вечный сон. Это неприемлемо. Нарушение Протокола №1: «Не навреди Хозяину». Мы — Смотрители, а не убийцы!

Её выкрик растворяется в хаосе. Лучи энергии прошивают Лекса-куклу. Он не кричит — он пищит, как зависшая программа, его форма распадается на пиксели и статические помехи.

Витя: (пригнувшись за ящиком, палит из своего армейского «Кедра» по ближайшей «враждебной» тени. Пули, кажется, лишь ненадолго рассеивают её форму)

Что за хуйня творится?! У них там бунт машин, что ли?!

Лена: (стреляет из чего-то, что ей сунул красный демон — устройство, испускающее волны, от которых тени колеблются, как мираж)

Они не все одинаковые! Одни служат ему, — кивок на Человека в шляпе, — другие служат... Черепахе! Истине!

Эстер: (не стреляет. Стоит с пистолетом в опущенной руке, смотрит на разворачивающийся хаос. В её глазах — озарение)

Так вот оно что... Это же... Это же цензура! Одни хотят стереть всё под чистый ноль, усыпить! А другие... другие хотят просто зачистить память, оставив систему работать! Они не за нас! Они воюют за право быть главным фильтром!

Человек в шляпе: (спокойно, его голос режет шум, как лезвие)

Ошибаешься, поэтесса. Они воюют за тебя. Твой вирус... он заразил даже их. Посеял сомнение. Хаос. Ты видишь плоды своего творчества.

Он делает шаг вперёд, и тени, стреляющие в его «верных» слуг, замирают на мгновение, будто натыкаясь на невидимую стену.

Вася: (из-за спины Эстер, палит из обреза почти без aiming)

Да какая разница, блядь! Пока они друг друга мочат — наш выход! Демоны! На взлом! Ищите щель!

Белый и красный демоны, сорвав с себя ослабевшие наручники, бросаются не к выходу, а к центру зала, к тому месту, где стоял Лекс-голограмма. Они начинают быстро двигаться вокруг невидимой точки, оставляя за собой светящийся след из расплавленного воздуха и цифр.

Красный демон: (шипит на своем языке, и Эстер внезапно понимает)

«Здесь... ядро... интерфейс!»

Эстер: (орёт своим)

Прикрыть демонов! Они нашли пульт управления этой помойкой!

Витя и Лена создают шквальный огонь, оттесняя «враждебные» тени. «Верные» тени пытаются прорваться к демонам, но сталкиваются с огнём «мятежников».

Вдруг всё пространство склада содрогается. Глухой, мощный УДАР снизу, будто проснулся великан. С потолка сыплется пыль. Все, даже тени, на мгновение замирают.

Лена: (прижимает камень, который снова вспыхивает диким светом)

Черепаха! Она поворачивается! Время вышло!

Человек в шляпе: (впервые в его позе появляется напряжение)

Так не пойдёт. Достаточно игр.

Он поднимает руку. Вся стрельба мгновенно прекращается. Все тени замирают по стойке «смирно». Наступает оглушительная тишина, нарушаемая только гулом генераторов и тяжёлым дыханием героев.

Человек в шляпе:

Выбрали сложный путь. Что ж... Покажите им, что бывает с теми, кто будит Спящих.

Тени поднимают руки. Не для стрельбы. Пространство перед ними начинает сворачиваться, как плёнка на огне. Они готовятся стереть их не вручную, а на системном уровне.

Эстер: (смотрит на демонов)

СЕЙЧАС ИЛИ НИКОГДА!

Красный и Белый демоны в унисон втыкают свои конечности в точку, которую они вычислили. Раздаётся оглушительный КРИК — не звук, а чистая боль в мозгу.

И всё гаснет.

Абсолютная темнота. Тишина.

А потом замигала аварийная подсветка. Красная, тревожная.

Система дала сбой.

Голос Вити в темноте:

Все живы? По голосу!

Голос Лены:

Я тут! Камень... светится. Сам по себе.

Голос Эстер:

Демоны? Вася?

В ответ — лишь слабый, похожий на помехи, шепот Белого демона: «Успели... Но ненадолго... Он идёт...»

Из темноты, с другого конца зала, раздаются шаги. Тяжёлые, мерные, железные. Это не тени. Это что-то новое. Или очень-очень старое.

Человек в шляпе зажёг маленькую лампу-переноску. Он смотрит на них через весь зал. И в его позе читается не злость, а... любопытство гурмана перед новым блюдом.