Должен сказать, что это лишь часть мира DDG, поэтому некоторые вещи вне контекста могут быть не так понятны. Приятного чтения❤️

Холодный ветер, пропитанный солью и гнилью, рвал с губ проклятия, которые Тео Отис Даттон не решался выкрикнуть. Его пальцы вцепились в скрипучую перилу парома, пока тот пробирался сквозь серую пелену тумана, окутавшего залив. Где-то в этой молочной пустоте, как утверждал картограф-пьяница, в порту города столиц должен был находиться Порт Мыс — последний оплот человечества на краю океанской пустыни. Тео всегда любил океан, человек голубой крови с разбитыми надеждами на что-то большее. Как он сам говорил: «мир расколдован и не осталось красок». Он видел в этом месте последний шанс. Шанс доказать, что его безумные теории о «голосах глубин» не бред изгнанного из академии. И вот они подплывали к месту. Порт Мыс не умер. Он гнил заживо.

Первым, кто встретил Тео, стал старик с лицом, напоминающим высохший коралл. Его кожа была покрыта чешуйчатыми пятнами, а глаза — мутными, как вода в луже после отлива. 

— Уходите, — прошипел он, даже не спросив имени. — Здесь нечего искать, кроме смерти.

Но Тео уже видел их. На пляже, куда волны выбросили груду изуродованной плоти. Киты. Три горбатых исполина, раздутых от разложения, лежали на камнях. Однако не запах, вонзавшийся в мозг как ржавый гвоздь, заставил Тео упасть на колени. А их глаза. 

Огромные человеческие глаза, застывшие в ужасе, смотрели на него из черепов морских гигантов. Зрачки сузились, будто в момент смерти киты увидели солнце. Но солнца здесь не было. Только вечный полумрак, пронзаемый рёвом волн. 

— Мутации, — пробормотал Тео, доставая небольшую книжонку для записей. Его руки дрожали. — Чем они вызваны? Здесь ничего не производят такого, от чего отходы могли бы вызывать такие явления… 

Он подошёл ближе, преодолевая тошноту. Плавники. Нет, не плавники — руки?! Костяные пальцы, обтянутые синеватой кожей, торчали из боков одного из китов. А во рту… Тео замер. Во рту животного среди усов белели зубы. Человеческие зубы. 

Старик засмеялся за его спиной: сухой, трескучий звук, словно ломались рёбра. 

— Они пришли за нами, — проскрипел он. — *Он* разбудил их. Теперь и мы станем частью хора. 

Деревня отвергла Тео, как организм отторгает занозу. Рыбаки, чьи лица скрывали шрамы и обветренные бороды, отворачивались при его приближении. Женщины запирали детей в домах, где те плакали тонкими, странно мелодичными голосами. Даже воздух здесь был иным, густой, тяжёлый, пропитанный запахом йода и чего-то металлического, что щекотало нёбо. 

Единственным, кто согласился говорить, оказалась Лидия Морроу, хозяйка трактира «Королева Штиля». Её лицо, когда-то красивое, теперь напоминало маску из воска, оставленную у огня. 

— Вы напрасно приехали,  — сказала она, наливая ему виски, мутный, как вода из лужи. — Здесь нет ни науки, ни правды. Только Ныряльщик. 

— Ныряльщик? 

Женщина задула свечу, хотя за окном едва светало. 

— Так называли Его наши деды. Бог, что спит в чёрной купели, где нет ни дна, ни поверхности. Он создал китов раньше звёзд, чтобы они пели Ему. А потом… создал нас. 

Она наклонилась, и в её глазах вспыхнул огонёк безумия. 

— Но люди забыли своё место. Резали китов, резали братьев. Теперь Ныряльщик проснётся, чтобы исправить мир. Чтобы всё стало, как должно. 

Тео рассмеялся, нервно, надрывно. 

— Вы говорите, как суеверный ребёнок. Эти киты больны, их биология, их суть повреждена… 

— Уходите, — перебила она. — Пока Он не услышал ваш голос. 

Туман съел луну. Тео шёл по берегу, освещая путь фонарём, чей свет был сильно тусклым, наигранно тусклым. Волны лизали его ботинки, оставляя липкие следы. Не вода, словно смесь крови и какой то черной жижи . 

Он почти споткнулся о них. 

Во время отлива обнажилось дно: чёрный песок, усеянный кораллами, похожими на скрюченные пальцы. А среди них — камни. Нет, не камни. Мегалиты. Глыбы базальта, покрытые резьбой, которая могла быть старше нескольких веков. Но сюжеты… 

Тео провёл рукой по холодному камню. Резьба изображала существ: гибриды китов и людей. Сухопутные твари с плавниками вместо рук, их рты были раскрыты в беззвучном крике. Над ними возвышалось нечто, что Тео сначала принял за гору. Пока не увидел глаз. Десятки глаз, усеивающих «скалу», и пасть — лабиринт из костей, входом в который служили дыры в зубах. 

— Живой остров, — прошептал он. 

Ветер внезапно стих. Волны замолчали. И тогда Тео услышал это. 

Гудение. Низкое, вибрирующее в костях, исходящее отовсюду и ниоткуда. Оно напоминало песни горбатых китов, которые он слушал годами. Но внутри этого звука… были слова. 

«Thalasso… Phobos…»

Ноо’дан? Похоже, но нет. В голове крутилась лишь одна мысль: «этот язык был ещё до человеческого».

Тео побежал. Песок хлюпал под ногами, цепляясь за подошвы, как тысячи крошечных крючков. Он не обернулся, даже когда с моря донёсся плеск, тяжёлый, массивный, словно что-то огромное перевернулось в воде. 

Утро принесло тело. 

Молодой рыбак, Ян Мернхольд, лежал на камнях в двух милях от деревни. Его кожа была белой, как у рыбы-падали, а глаза… 

— Как у китов, — пробормотал Тео, закрыв лицо руками. 

Глазницы Яна пустовали. Но вокруг, на песке, валялись десятки глазных яблок, синих, с вертикальными зрачками. А на груди покойника сквозь разорванную рубаху виднелись жабры. Свежие окровавленные щели, которые судорожно сжимались, будто пытались вдохнуть. 

Старейшина деревни, человек по имени Эбенезер Киргх, ударил посохом о землю. 

— Он был первым, — сказал он. — Но не последним. Ныряльщик требует долг. 

Толпа завыла. И Тео понял, что это не плач. Это был *звук* — низкий, горловой стон, точь-в-точь как в китовые песни, которые он слушал в Мунплейде. 

В тот момент Тео Даттон осознал, что ошибался. 

Океан не молчал. Он смеялся. 

Воздух стал тягучим, как кишки, выброшенные на камни. Тео шёл по посёлку, где дома теперь дышали, стены вздымались и опадали, словно жабры. Окна скрипели, выдавливая из рам струйки чёрной слизи, которая пахла гниющими водорослями и памятью. 

У причала толпились «рыбаки». Их тела были перекручены: позвоночники выгнуты дугой, пальцы срослись в ласты, рты растянуты в вечных улыбках, полных игл-зубов. Они грузили на лодки свёртки, не ящики, а что-то мягкое, пульсирующее. Один из свёртков разорвался, и Тео увидел внутри ребёнка. Нет, личинку: тело, покрытое прозрачной плёнкой, с жабрами на шее и глазами, как у глубоководной рыбы. 

— Скоро отплывём, — заворчал мужчина с головой кашалота. Его язык, синий и раздвоенный, шлёпал по подбородку. — Ныряльщик ждёт хора. 

Тео попятился, натыкаясь на бочку. Внутри плавало лицо — Лидия Морроу. Её кожа слилась с деревом, глаза превратились в перламутровые пуговицы. 

— Не убежишь, — прошептали её губы, поросшие мшанкой. — Ты уже часть песни. 

Он побежал к скалам, туда, где неделю назад нашел мегалиты. Но берег исчез. 

Море отступило. 

### **Дно Мира** 

Океан ушёл, обнажив дно на километры вглубь. Это не был песок или ил. Это была плоть. 

Серая, пульсирующая масса, испещрённая венами и язвами, простиралась до горизонта. Между жилами кишели существа, не рыбы, не люди, а нечто среднее: головастики с человеческими лицами, медузы с пальцами вместо щупалец, крабы, чьи панцири были усеяны зубами. Воздух дрожал от их голосов, визгливых, сливающихся в единый молитвенный гул. 

А в центре, на месте подводной пропасти, возвышался Он. 

Живой остров. Нет, бог. 

Его тело, покрытое коралловыми лесами и обломками кораблей, дышало. Каждый вдох поднимал волны плоти, обнажая рёбра из мачт, желудок — пещеру, полную светящихся рыб-фонарей. Глаза, их были сотни, смотрели сразу во все стороны. А пасть… Пасть была бездной внутри бездны. Воронка из костей, где кружились стаи птиц с деформированными человеческими руками вместо крыльев. 

Тео упал на колени. Его глаза болели, будто горели, ощущение, что кто-то водил по ним раскалённым штопором. 

— Что ты хочешь?! — закричал он в пустоту. 

И ответ был.

Тени вышли из плоти. Не тени — люди. Вернее, то, во что превратились жители Порта Мыс. 

Они еле перемещались, суша уже не была им домом, суставы вывернуты. Кожа отслаивалась лоскутами, обнажая перламутр под ней. Глаз не было. Только рты — чёрные дыры, из которых лились звуки. Их звуки. 

«Thalasso… Phobos… Anemos…» 

Старик Стокс шёл впереди, его тело вросло в гигантский плавник, как в инвалидную коляску. За ним волокли сеть, в которой билось что-то большое, живое… 

Кит. 

Но не мутант. Нет. Чистый, величественный горбач, чьи глаза сияли разумом и скорбью. В них Тео увидел то, что убило его научную уверенность: личность. 

— Мы отдаём долг! — проревел Стокс, и его голос раздробился на эхо, ударившее, Тео в грудь. 

Рыбаки-мутанты бросили кита в пасть Ныряльщика. 

Существо вздрогнуло. Кости захрустели, плоть забилась. И тогда… 

Остров запел. 

Звук разорвал небо. 

Это была не музыка. Это был Большой Взрыв, распустившийся цветком из криков, стонов, шепота миллионов существ. Тео закричал, но его голос растворился в хоре. 

Кожа на руках пузырилась. Ногти отпадали, заменяясь перепонками. В висках забился новый ритм — древний, приливной. 

Ныряльщик повернул к нему «лицо». Вернее то, что Тео мозгом, ещё человеческим, пытался назвать лицом. 

«Ты слышишь?» 

Голос. Не звук. *Знание*, вложенное прямо в череп. 

— Нет… — Тео сжал голову руками, чувствуя, как череп трещит по швам. — Не твой.

«Ты давно мой. С тех пор, как услышал первый зов. Ты искал Меня — и Я нашёл тебя». 

Воспоминания хлынули, как прибой. Поместье. Путь к порту. Первое звучание китовых песен, которые не сводили с ума, они звали. Коллеги и братья, смеявшиеся над ним, дружище Пауль, предложивший выбраться в Мунплейд. А потом… одиночество. Жажда доказать, что океан скрывает нечто большее.

— Я не хотел этого! — выл Тео, падая на плоть-песок. 

«Хотел. Ты мечтал. Вот он — твой выбор: бежать и сдохнуть человеком или петь»

Тео поднял голову. Его отражение в луже крови показало правду: глаза стали полностью чёрными, а во рту блестели костяные пластины, как у кита. 

Рыбаки начали танцевать. Их тела ломались, перестраиваясь под напором песни. 

— Пора, — сказал Стокс. Его тело расползалось, как мокрый песок, обнажая змеящийся скелет из хрящей. — Великий Отлив забирает всё. 

Море вернулось. 

Но это было не море. Это был Ныряльщик, раскрывший пасть. Вода встала стеной в милю высотой, чёрная, кишащая тенями. В ней плавали лица: дети, киты, матросы с кораблей, исчезнувших века назад. 

Тео побежал. Не от него, но к нему. Его ноги, почти не чувствуя земли, несли его в эпицентр кошмара. Разум цеплялся за обрывки человечности: 

Имя. Тео Отис Даттон. Феодал. Графство Илли.

Он повторял: Имя. Тео Отис Даттон. Феодал. Графство Илли.

Родился в.… а когда это было?

Память таяла, как лёд в пасти. 

Он взобрался на утёс — последний клочок твёрдой земли. Внизу бушевала стена воды. Внутри неё, как сердце в грудной клетке, пульсировал Ныряльщик. 

— Я не буду твоим голосом! — закричал Тео. 

В голове раздалось: «Ты уже». 

Первый удар волны смыл посёлок. Второй — скалы. Третий… 

Тео ощутил, как тело рвётся на части. Кожа слезла, как перчатка, обнажив синеватую плоть. Позвоночник вытянулся, рёбра сломались, чтобы дать место жабрам. Боль была благодатью. 

В голове не раздавался голос, ничего не было, лишь мысль: «тебе досталась особая роль», и Тео знал, что эта мысль ему не принадлежит.

Когда вода накрыла его, он понял. 

Песню. 

### **Эпилог: Человек, который стал Приливом** 

Где-то на бывшем берегу, теперь покрытом ковром из моллюсков и костей, лежат останки той книги для записей, они почти сгнили, но она ещё хранит голос: 

«…Если вы это слышите, бегите. Он не злой. Он… голодный. И теперь у Него есть я. Мы будем петь, пока последний остров не утонет, пока каждый человек не вспомнит, что у него в жилах течёт солёная кровь. Мы…»

Запись обрывается. 

Но, если прислушаться к шуму волн, можно услышать продолжение. 

Два голоса, человеческий и нечто большее, сливаются в дуэте. 

А вдали, на горизонте, спина Ныряльщика мерцает, как мираж. 

Он ждёт. 

Всего лишь ждёт.

МОСКВА, 27 марта 2026 г. Аналитический центр ВЦИОМ представляет результаты опроса россиян о вере в сверхъестественное.

Личное дело каждого

В российском обществе сложился консенсус по вопросу неприкосновенности духовной жизни. Россияне в подавляющем большинстве признают за человеком право на свободу религиозных и мировоззренческих убеждений при условии, что они не наносят вреда окружающим. Наблюдаемое единодушие обеспечивает среду, в которой личная картина мира перестает быть объектом критики, даже если она сильно отличается от общепринятой.

Сверхъестественные существа...

Полученные результаты позволяют сделать вывод, что вера в сверхъестественное служит своеобразным индикатором наших страхов и зависит от того, насколько уязвимым к внешним угрозам себя чувствует человек. Вероятно, по этой причине наибольшим доверием россиян заручились духи и божества, призванные защищать человека. В частности, две трети наших сограждан допускают существование высших сил или святых, оберегающих человека в опасности, в пути или в бою, а более половины верят в духов и божеств, покровительствующих военным. Впрочем, потребность в своеобразном «незримом щите» присутствует не только на передовой, но и дома. Каждый второй россиянин допускает существование домового, или духа-покровителя, присматривающего за порядком и оберегающего домочадцев.

Примечательно также, что вера в духов, покровительствующих детям и животным, распространена в российском обществе больше, чем вера в абстрактных духов природы и урожая. Вероятно, такая избирательность верований объясняется сменой приоритетов: коллективный страх перед природной стихией, когда-то грозившей голодом всей общине, сменился тревогой за тех, кто особенно нуждается в защите.

Прочное место в общественном сознании занимает также вера в экстраординарные способности человека: почти каждый второй россиянин допускает существование людей, наделенных даром предвидения.

Наиболее хрупкой видится вера россиян в мифологических персонажей славянского фольклора: каждый третий допускает существование леших, каждый пятый — русалок. Эти образы скорее закрепились в статусе сказочных архетипов, но никак не сакральных сил, способных диктовать человеку правила поведения на природе.

...и силы

Не менее распространены в российском обществе и различного рода магические практики, обращение к которым связано в первую очередь с желанием оздоровиться и обрести контроль над своей судьбой. Так, шесть из десяти опрошенный посещали священные целебные источники, каждый второй читал гороскопы или обращался к астрологу, а более трети наших сограждан прибегали к гаданию. Не уступает в популярности гаданию и посещение священных мест с целью поклонения богам или духам, чего нельзя сказать о целителях и жрецах, к помощи которых обращался только каждый седьмой. Наконец, заметную роль в жизни многих россиян играет защитная атрибутика: каждый четвертый опрошенный носит обереги, амулеты и украшения, связанные с поклонением духам или природным силам.

Мистика без границ

Сверхъестественное глубоко укоренено в нашей повседневности: в жизни большинства россиян нашлось место хотя бы для одной магической практики или веры в конкретное мифическое существо.

При этом вера в сверхъестественное имеет выраженную поколенческую специфику: чем старше респондент, тем выше его готовность признать существование мистических существ. Опыт обращения к магическим практикам видится более универсальным: уровень вовлеченности стабильно высок во всех возрастных группах.

Принадлежность к религии также подкрепляет веру в мистическое: девять из десяти православных россиян допускают существование хотя бы одного мифического существа и имеют опыт обращения хотя бы к одной мистической практике из предложенного списка.

https://wciom.ru/analytical-reviews/analiticheskii-obzor/mis...

Я вот тоже уверен, что какие-то черти, под предлогом заботы обо мне, пакостят от всей души, чем дальше, тем сильнее))