Смета на выживание. Глава 4. Медяки
Есть хотелось так, что подташнивало. В доме не было ни корки, а брат возвращался только вечером.
В шкафу нашлась луковица, горсть крупы и хвост сушёной рыбы, который пах так, будто пережил всех, кто его ловил. Из этого получалась вода с запахом ужина. Я посмотрел на луковицу, на ведро, на свои руки и понял: если ничего не придумать до вечера, к вечеру я буду думать только о еде и начну делать глупости. Голодный человек глупеет быстрее, чем кажется. На стройке это видно сразу: мужики, которые не обедали, начинали спорить из-за ерунды и ронять то, что несли.
Значит, нужны были деньги. Немного. Хотя бы на хлеб и на крупу, чтобы дотянуть до разговора с братом.
Идея была простая и от этого казалась умной: пойти туда, где деньги ходят, и предложить то, чего у меня больше, чем у других. Силы как раз не было. Оставалась голова.
Рынок начинался за двумя улицами. Я шёл и запоминал: вот колодец с воротом, вот кузня, из которой тянет углём и горячим железом, вот дом с забитыми окнами и красным крестом на двери, тот самый, что я видел со двора. Возле креста никто не стоял, и на меня оттуда никто не смотрел. Тоже информация.
Рынок меня оглушил. Я думал, что видел толпу, но это была не толпа, а река: лотки, телеги, корзины, клетки с птицей, связки сушёной рыбы, горшки, тряпки, кузнечный ряд с молотками, ряд с хомутами, ряд, где пахло так, что хотелось дышать через рукав. Люди орали, торговались, ругались и смеялись одновременно, и всё это стояло в снежной каше, в которой утопали колёса.
Днём таяло, к ночи схватывало, и к утру каша держала коркой. Оттого и было так холодно по утрам и так грязно к обеду.
Цены я запомнил быстро, потому что это была единственная понятная мне арифметика. Коврига хлеба стоила четыре медяка, булки по два, курица шесть, кувшин молока три. День работы грузчика восемь, и это если тебя возьмут.
Меня не взяли трижды.
Первый раз у телеги с мешками. Мужик в тулупе посмотрел на меня сверху, как на кошку, и сказал:
- Сопли утри.
Второй раз у лотка, где разгружали репу. Там был дядька помоложе и повежливее:
- Малой, ты мне под ногами будешь путаться. Иди, а?
Третий раз я даже не успел открыть рот. Женщина, которая торговала пирожками, посмотрела на мои руки и сказала, что таких рук она за прилавок не пустит, потому что их отмывать надо, а не работать ими.
Она была права. Руки у меня были как у трубочиста, лицо, наверное, тоже.
Я отошёл к забору и сел на пустой ящик. Восемь медяков за день, а коврига стоит четыре: выходит, полдня работы на хлеб, если тебя возьмут. А меня не брали.
Тогда я пошёл искать не работу, а поломку. Это я умел видеть, и этого в городе было больше, чем работы.
Склад нашёлся на углу, за рыбным рядом. Длинный сарай, ворота шире, чем надо, крыша просела, а над воротами шла балка, на которую опиралась вся стена. В стене виднелась выпуклость, небольшая, с тарелку, и я знал, что это значит. Так стена выглядит, когда её распирает изнутри.
У ворот стоял приказчик: сытый, в хорошем кафтане, с книжкой. Рядом ждала телега, гружёная мешками, и возчик лениво перекладывал вожжи.
- Дядька, - сказал я. - У тебя балка пошла.
Он глянул на меня, потом на балку.
- Чего?
- Балка. Которая над воротами. Стена пузом пошла. Если сейчас в эти ворота заедет телега, пол сядет.
- Ты кто такой?
- Я смотрел, как это работает. - Я показал на лаги. - У тебя пол на лагах, лаги в сырости, а ты на них ставишь по триста пудов.
Приказчик закрыл книжку.
- Пошёл отсюда.
- Она сядет, - сказал я. - Не может не сесть. Ты только что нагрузил телегу так, что она легла на ось, и въезжать будешь с ходу, потому что у тебя подъём.
Он молчал. Я видел, что он уже не уверен, но злится, потому что увидел это не он, а пацан в грязной рубахе.
- И что? - спросил он.
- Дай медяк, я подопру.
- Чем?
- Найду чем.
Он засмеялся. Возчик засмеялся тоже, но нехорошо.
Я огляделся. У поленницы за углом лежали обрезки: кривая доска и короткий клин. Я взял клин и доску, пошёл к воротам, и в этот момент телега тронулась.
Дальше было быстро. Помню, как упал на колени в грязную жижу у порога и как подсунул клин под лагу. Помню, как доска легла под балку, как я упёрся в неё плечом и положил ладонь на балку, туда, где она треснула, и как стена над воротами скрипнула один раз, коротко, будто охнула.
И помню, как сжал.
Не рукой, тем самым. Трещина сидела у меня в голове всё это время: сухая, с рваными краями, шла от стены к самой середине балки. Я захотел, чтобы края сошлись, и они сошлись. Мир стал тихим. Через меня прошёл холод, и на секунду мне показалось, что я не на рынке, а на приёмке, где всё уже проверено и подписано.
Телега въехала, пол прогнулся, доска под плечом хрустнула, но держала. Колёса прошли. Возчик заорал на лошадь. Кто-то за спиной выругался.
Потом всё стихло.
Я стоял на коленях в жиже, держал доску и смотрел, как пыль оседает на мешках. Глаза у меня были мутные, я это чувствовал: мир плыл, будто я смотрел через воду.
Приказчик подскочил, схватил меня за ворот и приподнял.
- Ты чего сделал? Ты чего сделал?!
Я хотел сказать, что у него лаги сгнили ещё в прошлом году и что балку надо менять, а не крестить. Из горла вышло что-то невнятное.
Он заглянул мне в лицо и отшатнулся.
- У тебя глаза...
- Пыль, - сказал я.
- Какая пыль, - сказал он тихо. - У тебя глаза как у...
Он не договорил. Отпустил ворот, вытер ладони о кафтан и быстро перекрестился. Потом достал из-за пояса кошель, вытащил монеты и сунул мне в руку, не глядя.
- На. И чтоб я тебя здесь больше не видел. Понял? Никогда.
Монет было шесть. Шесть медяков за то, что я спас его телегу и его мешки. Он заплатил не за работу. Он заплатил, чтобы я ушёл.
Я сунул монеты в карман и пошёл, глядя под ноги, потому что двор качался. Возле рыбного ряда сел на ящик и стал ждать, пока вернётся зрение. Мимо ходили люди. Одна женщина остановилась и спросила, всё ли со мной хорошо, и я сказал, что съел что-то не то. Она покачала головой и ушла.
Только тогда я заметил, что за мной наблюдают.
Не приказчик. У рыбного ряда стояла чужая телега, крытая хорошим сукном, и на козлах сидел человек в тёмном кафтане, немолодой, с гладким лицом и ленивыми глазами. Он наблюдал за мной давно. Рядом стоял тот самый возчик, который только что въезжал в складские ворота, и что-то ему говорил, показывая на клин у меня в руке.
Человек в кафтане поднял руку, и возчик замолчал.
- Подойди, - сказал он.
Я подошёл. Голос у него был негромкий, но такой, что не подойти было нельзя.
- Как тебя зовут?
Я не знал, как меня зовут. Я до сих пор не знал. Поэтому сказал первое, что было у меня настоящего:
- Пётр.
- Пётр, - повторил он. - А дальше?
- С Заречья.
- Заречье. - Он усмехнулся. - А балку ты мне спас.
- Я подпёр.
- Подпёр, - согласился он. - А стена перестала трещать. Мне сказали, что она так трещала, что возчик слышал.
Он помолчал, разглядывая меня так, как я разглядывал балку.
- И глаза у тебя мутные. Сейчас. Я вижу.
- Пыль, - сказал я.
- Пыль, - повторил он и улыбнулся. - Ты, Пётр с Заречья, приходи завтра на рыбный склад. Спросишь Солодова. Тебя пропустят.
- Зачем?
- Затем, что мне нравится, когда вещь стоит там, где она стоит. - Он кивнул на склад. - А ещё мне интересно, что ты сделаешь, если дать тебе телегу и день времени.
Телега тронулась. Он не обернулся.
Я купил ковригу и луковицу. Остался один медяк, и я шёл домой, прижимая хлеб к груди, как будто его могли отобрать.
Брат пришёл вечером. Вошёл, сбросил у порога мокрые обмотки, глянул на стол и остановился.
- Это откуда?
- Заработал.
- Ты? - Он не смеялся, он просто спросил. - Где?
- На рыбном складе. Балку подпёр. - Я помолчал. - Мне сказали завтра прийти к Солодову.
Брат сел на табурет, хотя обычно сначала снимал рубашку.
- К кому?
- К Солодову. Он сказал, что это его склад.
Брат смотрел на меня долго. Потом взял хлеб, отломил половину и положил обратно на стол, а вторую половину сунул мне.
- Ты знаешь, кто такой Солодов? - спросил он.
- Нет.
- Вот и знай. - Он смотрел не на меня, а на стол. - Это он купил долг отца.