Смета на выживание. Глава 2. Вода⁠⁠

Я не спал. Не потому, что не хотел: стоило закрыть глаза, и перед ними снова шла вниз плита, а потом я снова лежал на полу и не мог встать. Так что я сидел, прислонившись спиной к кровати, и смотрел на балку. Трещина была уже, палка стояла, потолок не падал.

Ждал, когда вернутся зрачки. Они вернулись, минут через пять. Холод ушёл, и комната снова стала обычной: не тихой, не мутной.

Попробовал ещё раз. Коснулся балки, захотел, чтобы края сошлись: трещина дёрнулась, снова стала уже, снова зрачки затуманились, снова холод. Отпустил, и они вернулись. Работает. Значит, можно делать. Значит, не сон.

Я провёл пальцем по балке. Дерево было сухое, трещина стала короче, и это было видно невооружённым глазом. Инженерное образование говорит: этого не может быть. Жизненный опыт говорит: бывает всякое, но за такое обычно бьют по голове. Я решил пока никому не рассказывать.

К утру я понял две вещи: я голоден и хочу пить. Настолько, что думать о мороке и о смерти расхотелось. Во рту было сухо, как в ведре с известью, а в животе урчало так громко, что я испугался, не услышит ли весь двор.

В сенях стояло ведро, а рядом верёвка с крюком. Я взял ведро и вышел во двор.

Двор был тесный: колодец посередине, поленница под навесом, лужа у крыльца, в которой плавал серый мусор. Холодно. Дышалось так, что сразу хотелось обратно, но я подошёл к колодцу, зацепил ведро крюком и опустил.

Пока оно шло вниз, я посмотрел на улицу.

Через два дома окна были забиты досками, и на двери кто-то намалевал красный крест. Краска потекла вниз и засохла неровными языками. У соседнего крыльца сидела женщина в платке и чистила репу. Она перевела взгляд с меня на крест и обратно, но ничего не сказала.

Ведро стукнуло о воду. Я вытащил его, поставил на сруб и посмотрел вниз.

В воде сидел мальчишка. Лет тринадцати, худой, с тёмными кругами под глазами и обкусанной губой. Волосы давно не стрижены и торчат в разные стороны. Я наклонился ближе, и мальчишка наклонился тоже. Я скорчил рожу, и он скорчил рожу.

Больше ничего не произошло. Никакого узнавания, никакого «вот я». Просто чужой пацан в чужом ведре.

Я зачерпнул воды и напился. Она пахла тиной и железом, но была холодной, и это было лучшее, что случилось со мной за сутки.

Женщина у крыльца всё-таки сказала:

— Тебе брат велел сидеть.

— Велел, — согласился я.

— Вот и сиди. — Она отложила репу. — Чего тебе по двору шастать? Люди смотрят.

— Смотреть не запрещено, — сказал я.

Лицо у неё сделалось такое, будто я предложил ей снять платок.

— Ты бы потише был. Не в том дворе вырос, чтобы языком молоть.

Вот это было интересно. Про двор я бы узнал, но не от неё и не сейчас. Я кивнул и решил играть послушного мальчика, пока не разберусь в здешних правилах. Взрослому мужику это унизительно, зато тринадцатилетнему в самый раз.

Я не стал спрашивать, что именно смотрят. И так было понятно: смотрят, потому что знают, кто мы, и потому что на двери через два дома нарисован крест.

Вернулся в дом, поставил ведро на стол. Сел на табурет и осмотрел комнату уже как объект. Если бы меня попросили составить акт, я бы написал коротко: потолок аварийный, окно не открывается, пол скрипит, стены без утепления, отопление отсутствует. Последнее было особенно обидно, потому что я замёрз. Спать на таком матрасе можно только в одежде. Одежда у меня была одна, и та на мне.

Над дверью я разглядел резьбу. Под копотью её было почти не видно: щит, рассечённый на четыре поля. Кто-то пытался сбить его и бросил на половине, и с тех пор резьбу дважды замазывали и дважды отмывали. В доме, где нет хлеба, герб над дверью. Я не стал спрашивать. Я и так не помнил, кто я.

Дров я не нашёл. Нашёл миску, деревянную ложку и тряпку. Тряпка была чище рубашки, и я повесил её обратно, потому что не знал, можно ли ею пользоваться.

Потом подошёл к окну.

Улица была узкая, кривая, мощёная камнем. Дома низкие, деревянные, с черепичными крышами. Вдалеке, за домами, стояла городская стена: высокая, каменная, с башнями. Я смотрел на неё и понимал, что такой стены в моём городе нет. И люди внизу были одеты так, как у нас не одевались: длинные рубахи, жилеты, сапоги, кто-то в форме, кто-то с повязкой на руке.

Значит, не мой мир. И город не мой, и страна.

Я не понимал, где я и что это за место, но, судя по стене и по кресту на соседней двери, место было неспокойное.

На столе лежала бумага, сложенная вчетверо, с печатью. Я развернул. Повестка. Имя было незнакомое, и сверить его было не с чем: своего я понятия не имел.

«По достижении возраста… явиться… для прохождения службы… на Стене…»

Прочитал дважды. Потом ещё раз. Формулировки не менялись ни в одном мире: бумага всегда написана так, чтобы человек ничего не понял, но пришёл. Брат. Это повестка брата. Ему двадцать, и в конце зимы его заберут.

Бывало, он не приходил ночевать: если на складе случалась ночная разгрузка, он оставался там, чтобы не тратить на дорогу. Значит, мог не прийти и вчера.

Сел на табурет. Значит, вот как. Брат уходит на Стену, туда, где всё разворовано и люди гибнут, и я остаюсь один: в теле подростка, без денег, без работы, с трещиной в потолке и дырой в стене.

Я посмотрел на повестку. Потом на балку. Потом на свои руки.

Возраст, имя, страна: ничего этого я не мог назвать. Знал только, что могу сжимать трещины, что это забирает что-то у меня и что брата забирают.

Взял повестку, положил обратно на стол, встал и подошёл к балке. Коснулся трещины. На этот раз не сжимал, просто почувствовал: два края, щель между ними, холод.

Отпустил.

Я сел и попробовал посчитать. Почём хлеб, я не знал. Сколько платят тринадцатилетнему без имени и без ремесла, которое здесь признают, тоже. А сколько у нас есть, тем более. Знал только, что три месяца это много, если у тебя есть руки, и очень мало, если у тебя есть только руки.

Считать не получалось. Но список того, что у меня было, получался: палка, крючок, ведро воды и три месяца. Мало. Зато это был список, а не паника.