Серия «Самый тёмный угол»

140

Последняя встреча⁠⁠

Серия Самый тёмный угол

«Ненавижу эти встречи! Все уже нахреначились. Влад и Максим опять меряются понтами, мажоры… Димон ищет повод подраться. Олег всех подкалывает, а Сашка наблевал и уснул… Из года в год ничего не меняется. Они приходят в мой дом и все как один считают меня неудачником. Какие мы, к чёрту, друзья! Можете дальше делать вид, что нас со Светкой нет за этим столом. Завистливые придурки! Она вам всем отказала! И кто из нас неудачник?!»

Мишка думал так каждый раз, глядя на своих бывших однокурсников. Он усмехнулся, подобрал со стола чьи-то сигареты и вышел во двор. Закурил, уставившись в звёздное небо. Какой же здесь, на окраине, чистый воздух! Как приятно пахнет из леса осенней листвой. Будто и не город уже…

Света подошла сзади, тронула за плечо:

— Пора?

Мишка кивнул, растоптал окурок и скрылся за дверью гаража, где хранилось дедово ружьё.

Света вернулась в дом. Здесь по-прежнему было шумно и неуютно. Она подошла к столу, взяла свой бокал с остатками вина. Долго любовалась бликами на хрустальных узорах, потом с размаху швырнула бокал о стену. Гости затихли и уставились на неё. Наконец-то заметили!

— Я больше не могу, — тихо сказала Света. — Пора признаться.

Повисла пауза. Там, где разбился бокал, по светлым обоям растекалось багровое пятно.

— Значит, больше не соберёмся, — отозвался один из гостей.

Он поставил бутылку с пивом на стол, грустно улыбнулся и растворился в воздухе. Скоро Света осталась в доме одна. Вздохнула и набрала номер:

— Алло, полиция? Лесная, семнадцать. Пятеро убитых… нет, шестеро. Но шестой — сам… Нет, не сейчас. Двадцать лет назад… Нет, это не я. Но из-за меня… Да, буду здесь. Возьмите лопаты. Покажу место в лесу… Да, это уже я…

Показать полностью
46

Сарай⁠⁠

Серия Самый тёмный угол

Олег проснулся и заскрипел зубами. Покупая дом за бесценок, он надеялся накопить и построить получше. Забирая у бабки ключи, отмахнулся от предупреждений. Если правда придёт её чокнутый брат и залезет в пристройку — достаточно припугнуть. Кто ж знал, что старик будет шастать каждую ночь! За стеной что-то уронили и заохали…

В понедельник Олега вымотал переезд. Он просыпался от звуков, но вставать было лень. Во вторник стучал в стену. Затихали ровно до тех пор, как он снова засыпал. Третья ночь подряд — уже перебор!

Олег надел куртку и вышел во двор. Вдохнул прохладный воздух с ноткой жжёной листвы и направился к сараю, примыкавшему к стене дома. Строение без окон зловеще чернело гнилыми досками. На двери висел замок. Уже смылся, зараза?!

Следующей ночью Олег не ложился. Выскочил из дома, как только услышал возню за стеной. Снова замок! Подходящего ключа в связке не нашлось. Он обошёл весь сарай с фонариком, тщетно дёргая и пиная старые доски.

Так прошла неделя. Олег приходил с работы затемно, ужинал и пытался уснуть. И снова старик начинал греметь и бубнить за стеной.

В субботу утром, злой и невыспавшийся, хозяин дома вышел во двор с гвоздодёром. Замок полетел на землю, дверь распахнулась. За ней оказалась сплошная бетонная стена… Олег начал судорожно рвать доски — всюду оголялась серость давно затвердевшего раствора. Разобрав сарай, он уселся на землю, уставившись на огромный бетонный куб.

По номеру бывшей хозяйки ответил внук. Приехал, поправил большие очки и заявил:

— Я деда Васю лет пять не видел. Вдруг его там зацементировали? А дух мается.

Три дня Олег ночевал в гостинице, пока рабочие крошили и вывозили бетон, не обнаруживая никаких костей. Вернувшись в дом, он спокойно лёг спать, ведь чёртова сарая больше не существовало. Среди ночи его разбудило знакомое ворчание за стеной…

Мужчина выскочил во двор. Вынес из гаража канистру бензина, полил место, где был сарай, и поджёг. В пламени почудился силуэт старика, и Олег громко захохотал…

***

Стоя на пепелище, Дима набрал номер:

— Пал Саныч? Готово. Полторы недели выдержал. И бетон мой убрал, и дом сжёг. Подпишет, конечно. Зовите застройщика.

Парень убрал телефон, поправил большие очки и начал искать крышку погреба, где прятались большие колонки.

Показать полностью
23

Тимошкин якорь (часть 2)⁠⁠

Серия Самый тёмный угол

Тимошкин якорь (часть 1)

***

Наше время пришло!

Они пытаются выселить нас. Вырвать нас с корнем. Но мы и есть корни. Мы и есть сердце!

Это Мой Дом!

Это вы здесь чужие! Это вас тут не будет!

Двухголосый со мной.

Ваш друг — наш враг.

***

Артур просыпался очень медленно и тяжело. Чугунная голова гудела, было трудно дышать. Как будто напоследок ему в капельницу решили намешать тройную дозу всех лекарств. Особенно снотворного. Что за шутки в день выписки?

Неожиданно он понял, что не может открыть глаза. Лёжа на спине, начал шарить рукой, пытаясь нащупать телефон на тумбочке. Сердце кольнуло и бешено заколотилось, Артур чуть не заорал. Потому что никакой тумбочки не было, а сам он вместо кровати лежал на бетонном полу. Только сейчас пришло ощущение чего-то, равномерно сжимавшего голову и лицо. Он потянулся руками и на этот раз не удержался от вскрика. Кто-то обмотал голову невероятным количеством бинтов! По размеру она напоминала большую тыкву. Охватившая паника заставила задыхаться ещё сильнее.

Мужчина сел и начал лихорадочно рвать бинты руками, ломая ногти и обдирая щёки там, где ткань поддалась. Через несколько минут проклятый кокон удалось стащить с головы. Артур весь покрылся потом и с трудом восстанавливал дыхание.

Вокруг оказалось небольшое пустое помещение с голыми кирпичными стенами. Тусклый свет проникал только в щель вдоль косяка рассохшейся деревянной двери.

— Грёбаные шутники! — прошипел Артур, поднимаясь на ноги.

Он с размаху врезал по двери ногой, распахнув настежь. Вышел в большой коридор, освещаемый тусклыми лампочками. Сильно воняло хлоркой и ещё какой-то химией. Похоже, подвал больницы. В голове роилось слишком много вопросов, чтобы сосредоточиться на одном. Надо сначала найти выход.

Далеко позади скрипнула металлом дверь. Артур обернулся и увидел знакомый силуэт.

— Бегом сюда! — скомандовал Матвей.

Уговаривать не пришлось, Артур поспешил навстречу появившемуся приятелю, собираясь как следует выматериться. Но слова застряли в глотке, которую что-то резко перехватило. Снова бинты?!

Увидев, как его коллега падает и хрипит, Матвей кинулся на помощь, но что-то невидимое отбросило его в сторону, больно приложив плечом о стену.

— Стой! — крикнул он. — Мы поможем тебе! Отведём тебя в новый дом!

Багровый Артур, пытающийся побороть удавку, немного затих, шумно глотая воздух. Невидимый душитель немного ослабил хватку. Люди услышали странный, ни на что не похожий голос — как будто говорили сразу несколько лиц разного пола и возраста. При этом звук странным образом воспринимался как единый тон вместо аккорда.

— Ложь! Вы пришли прогнать. Пришли убить!

— Нет! — настаивал Матвей. — Мы знаем о вашей беде. Мы поможем! Уже помогли остальным.

— Ложь!!!

Артур снова заколотил ногами по полу, выпучив глаза и хватая натянувшийся бинт побелевшими пальцами.

— Почему ты не веришь?! — закричал Матвей.

— Двухголосый. Он как я. Он вас раскусил.

— Отпусти его и поговорим! Совру — убьёшь обоих. Ты ведь можешь!

Спустя бесконечно долгую минуту, голос ответил:

— Могу.

Хватка снова ослабла. На этот раз Артур задышал без хрипа. Он сорвал ненавистный бинт, местами врезавшийся в глотку до крови. С трудом поднялся и прислонился к стене рядом с Матвеем. Тот кивнул приятелю и снова заговорил:

— Я знаю, как тебе плохо с чужаками. Твоей семьи давно нет. Мне жаль. Но ты знаешь, что есть другие, брошенные, как и ты. Вместе вам будет легче в новом доме!

— Меня нельзя отвести. Я и этот дом. Вместе. Всегда.

— Старая вещь! — возразил Матвей. — Мы называем их «якорь». То, что есть у каждого из вас. Если её отнести в новый дом, будет переезд.

— ЛОЖЬ!!! — оглушительно рявкнул невидимый собеседник. — Двухголосый предупреждал! Вы заберёте. Вы уничтожите! Но я не отдам! Не уйдёте отсюда!

— Твой Двухголосый врёт! — так же громко закричал Матвей, даже не пытаясь понять, о ком речь. — Смотри!

Он вытащил из внутреннего кармана куртки свёрток. Бережно размотал мягкую ткань. В руке появилась старинная ёлочная игрушка в виде трубящего ангела в длинной одежде. Краска и блёстки местами облупились, но стекло чудом уцелело. Артур невольно залюбовался этим произведением искусства.

— Это «якорь» одного из вас, — продолжил Матвей, уже более уверенно и спокойно. — Мы храним его, чтобы отнести в новый дом. А могли бы разбить в один миг.

Повисла долгая тишина. Словно их невидимый собеседник раздумывал.

— Двухголосый, — отозвался он наконец, — почти поверил. Но потом пришёл в себя…

— Два голоса? — неожиданно спросил Артур. — И оба говорят разное?

— Так было. Но потом остался один. Тот, что сильнее. Он не верит вам.

— А если прав тот, у кого просто не хватило сил? — Матвей поднял игрушку повыше, не представляя, с какой стороны на него смотрит дух. — Ты можешь убить нас. Но останешься тут навсегда. Дальше сходить с ума и мучиться долгие годы. А можешь закончить всё прямо сейчас. Даже если мы врём…

— А мы не врём! — вставил Артур.

— …ты просто прекратишь мучения. Навсегда. Разве не об этом ты мечтал сотню лет?

***

Выехав с территории больницы, Матвей припарковался у сквера и надолго уставился через лобовое стекло на уже частично оголённые кроны деревьев. Артур сидел рядом и вертел в пальцах стеклянную бутылочку. Литая надпись на боку содержала название аптеки, а изящная «ять» среди прочих букв не оставляла сомнений в возрасте вещицы.

— Значит, это и есть «якорь»?

Редактор молча кивнул. Обо всех находках, как и о самой концепции безумных домовых, они с Ликой рассказывали заложнику хирургии по видеосвязи. Тот пытался давать советы и очень жалел, что не может сбежать из больницы пораньше. В их троице Матвей всегда был скептиком, Лика — идеалисткой, а Артур чаще старался соглашаться с предметом своей тайной страсти. Но лишь теперь он поверил во что-то «этакое» по-настоящему.

Им обоим очень повезло. Если бы измученный дух настоял на своём или вдруг появился загадочный Двухголосый, это означало бы верную смерть. Но домовой слишком устал. Он отдал им свой «сундучок со сказками» и отпустил. Теперь надо как-то завершать начатое.

Артур посмотрел на приятеля и задал назревший неудобный вопрос:

— Как же вы прощёлкали синий корпус?

— Не мы, а я, — мрачно ответил Матвей. — Лет восемь назад, ещё когда в газете работал, хотел провести расследование. Новый мэр затеял обновить больницу. Старые здания — под снос, на их место — новые, современные. Тогда реестр архитектурных памятников ещё не устаканили. Всё забором обнесли и начали работу. А уже после открытия прораб мне шепнул, что старый дом никуда не делся. Спрятали под современную отделку и выдали за новострой. А деньги распилили. Конечно, никто мне такое копать не дал. Всё замяли и забыли. Вот и я не помнил…

— Забей, Моть! — Артур хлопнул приятеля по плечу. — Все живы, «якоря» собрали. Остальные-то покажешь? Особенно стул интересует. Может, себе заберу. После «чистки».

— Слона-то я и не приметил? — усмехнулся Матвей. — На крыше привязан.

Артур удивился, но выбрался из машины и проверил. У редактора похолодело внутри, когда он услышал голос айтишника:

— Чё-то тут ни слона, ни стула…

Матвей буквально выскочил с водительского места. Стула на крыше не было. Так же, как и остальных «якорей» в машине.

— Лика, сучка! — воскликнул он, возвращаясь за руль и хлопнув дверцей. — Сама всё решила сделать!

— За сучку ответишь, — насупился Артур. — Но если это опасно, то… да. Ещё какая…

Через несколько минут «семёрка» уже с визгом затормозила перед редакцией.

— Тут остаёшься! — скомандовал Матвей. — Если она там со всеми «якорями» сразу… Нам может понадобиться помощь снаружи!

Артур и сам понимал, что слишком слаб после трёх недель в больнице и недавних удушающих приёмов. Он угрюмо кивнул и опёрся на капот, глядя на тёмные окна здания. Потом вдруг спохватился:

— Стой! — он сунул в ухо беспроводной наушник. — Набери мне и будь на связи. Крикнешь — вызову подкрепление.

Матвей отомкнул дверь, быстро «погасил» сигнализацию и побежал прямо к лестнице. Уткнулся в запертую дверь в полуподвал с табличкой «Архив». Проверить всё равно стоило. Мужчина выбил её плечом с третьей попытки. Нащупал выключатель. Электричества нет? Он включил фонарик на телефоне и не поверил глазам. Всё пространство полуподвала оказалось одним огромным, абсолютно пустым помещением. Никаких стеллажей, столов или коробок с бумагами. Только голые стены с окнами под потолком. Ветхие шторки покрывали паутина и пыль.

Ничего не понимая, Матвей пошёл вглубь пространства, надеясь наткнуться на дверь, за которой могла прятаться квартира Лики. Но обнаружил лишь старинную печь, какие часто размещались на нижних уровнях домов. Подошёл вплотную и прислонился лбом к одной из чугунных дверок на дымоходе. Ему захотелось громко и истерично расхохотаться, а тело начала бить нервная дрожь.

Неожиданно Матвей осознал, что дрожит не он, а нечто в его кармане. Он вытащил из-за пазухи стеклянного ангела. Приблизил к дверце. Достал перочинный нож и подковырнул. Сунул руку в чёрный квадрат и вытащил обратно. Перепачканные вековой сажей пальцы сжимали железную «бабочку». «Тимошкин якорь»… Где же сама Лика? Может, это проделки того самого Двухголосого? Он захотел собрать всех «покемонов», а Лику взял в заложницы? Что ж, у Матвея есть парочка козырей. И ещё один остался в машине. Можно поторговаться…

А может, всё ещё более безумно, но… логично? Нет, этого не может быть!

Многозвучный голос, похожий на тот, из больницы, зазвучал в пустом помещении, отдаваясь эхом от стен:

— Это не твоё. Отдай.

Матвей сунул игрушку обратно в карман, а «бабочку» сжал в кулаке, пытаясь ухватить лучом фонарика хоть какое-то движение:

— Покажись!

— Тебе не понять нашу форму. Физически. Но можно… что-то близкое вам. А теперь…

— …отдай, — более привычным голосом закончила Лика, появившись словно из воздуха.

Матвей покачал головой. Его худшие опасения подтвердились. Он устало прислонился к стене рядом с печью и сполз вниз, усевшись на корточки. Пристально посмотрел на ту, кого, оказывается, совсем не знал. Теперь понятно, почему она такая. Постоянно прикидываться, мимикрировать под человека, наверное, очень трудно. Поэтому — само обаяние на людях и холодная замкнутость наедине. Что ж…

— Выходит, ни Лики, ни прабабушки нет? — спросил Матвей. — А эта штука всегда лежала тут?

Он поднял «Тимошкин якорь», крепко сжимая в пальцах на случай, если кто-то попытается выхватить. Этот кто-то стоял неподвижно, словно манекен. Никаких движений головой или руками, свойственных настоящей девушке. Маскарад на минималках…

— Лика была, — ответила иллюзия. — Младшая дочь хозяина дома. Она знала о нас. Называла невидимым другом. Тимошкой…

В голосе существа Матвею почудились печальные нотки.

— А это, — продолжило нечто, — петля от шкатулки её прабабушки. «Сундук со сказками». Так что мы не обманывали.

— Мы? — усмехнулся человек. — Сколько вас тут?

— Один. И много. Все, кто когда-либо жил в доме. Сотни голосов. Но теперь они в согласии. Их всего…

— Два, — неожиданно осенило Матвея. — Ты и есть Двухголосый…

После долгой паузы «Лика» снова заговорила:

— Говорят двое, остальные молчат и слушают. Один — это я. Ваша Лика. И я не желаю вам зла. Просто хочу собрать таких же как мы, брошенных и потерянных. Увести. Туда, где никто нам не навредит. И мы — никому.

— А второй голос не такой добрый?

— Здесь и правда когда-то был архив. Я много читал. Учился принимать форму и выходить из дома. Другим достались только страдание и искажение. В больнице много боли. В заброшенной школе много грязи и непотребств. Пока я искал, как всем нам помочь, второй голос жаждал мести. Это он провоцировал школьного. Он говорил больничному убить твоего друга.

— Но ты знал, что нас ждёт в школе, — возразил Матвей. — И не предупредил. Не такой уж ты добрый. Ну хоть полицию и скорую вызвал. Заботливый…

— Кого бы ты пожалел — спокойно возразила «Лика», — своего кота или свинью на скотобойне? В этом и разница. Вы не моя семья. Я не хочу вредить. Но и переживать не обязан. Я открыл тебе способ, как всё прекратить. Пока второй никого больше не спровоцировал.

— Просто твои интересы совпали с нашими, — кивнул Матвей, разглядывая «Тимошкин якорь». — И что теперь?

— Теперь ты отдашь наше, и мы уйдём.

— Что будет, если все вы соберётесь в одном доме?

— Я не знаю. Такое впервые. Но я выясню.

Любимое слово Лики, сказанное её голосом, царапнуло по нервам. Матвей поднялся, разминая затёкшие ноги и покачал головой:

— Звучит не слишком надёжно. Для человечества.

Существо неожиданно перешло на свой истинный, ни на что не похожий, голос. В нём впервые послышалось раздражение:

— Мы уйдём далеко от людей. Тебе надо спешить. Пока я тут за главного. Если проснётся второй…

— Где гарантия, что ты не второй? — злобно огрызнулся Матвей. — Целый год мы считали тебя девушкой. Прикидываться ты умеешь.

— Гарантия в том, что ты ещё жив, — отозвался дух. Раздражение в его голосе нарастало. На лице «Лики» при этом не отражалось абсолютно никаких эмоций. Во всей окружающей чертовщине это пугало больше всего.

Матвей не то чтобы очень любил людей. Многие из тех, кто помогает другим, делают это прежде всего для себя. Не умеют не помогать или тешат своё самолюбие. Наверное, «Спортлото» — где-то посередине. Но сейчас, в пыльном полуподвале, перед сильной и непонятной сущностью Матвей вдруг почувствовал, что обязан помочь сразу всем. Мощь духов-одиночек он уже дважды ощутил на себе — в школе и больнице. Что, если он отдаст недостающие детали, и из них соберут чудовище, способное разрушить всё вокруг? Это ведь его город! Фактически, его дом и семья. Совсем как у домовых…

Человек вытащил из внутреннего кармана стеклянного ангела и загадочно улыбнулся:

— А если разбить?

— Не стоит этого делать! — злобно прошипела по-прежнему неподвижная «Лика».

— Тогда не роняй! — крикнул Матвей.

Он бросил игрушку «Лике», а сам бросился через помещение к выходу. Звона за спиной не последовало — выходит, поймали. Как только беглец проскочил в дверь, она оглушительно захлопнулась, осыпая штукатурку со стен. Перепрыгивая через две ступеньки, Матвей взлетел по лестнице. Осталось преодолеть половину коридора до спасительного выхода. А дальше? Ехать с Артуром на ржавой «семёрке» куда глаза глядят? Выбросить «Тимошкин якорь» в какой-нибудь водоём? Якорь — в воду, как иронично…

Коридор пересекал весь этаж. Слева располагался ряд фасадных окон, за которыми ждали улица и Артур с машиной. До спасительного выхода — всего несколько метров. Справа шли стеклянные стены и двери павильонов, словно в маленьком торговом центре. ПВЗ, алкомаркет, аптека — замкнутый круг большинства обывателей. И в самом конце, за кирпичной стеной и дубовой дверью — редакция.

Все стеклянные витрины разом взорвались. Смертельные брызги полетели через коридор, врезаясь в стену и окна. Те, что покрупнее, разбивали стёкла, вылетая наружу вперемешку с их осколками. Матвею крупно повезло, что он на секунду замешкался на выходе с лестницы.

Следом за стёклами из павильонов полетело всё их содержимое: пузырьки с лекарствами, бутылки с напитками, коробки с заказами, стулья, кассовый аппарат… Жаль, рамы в окнах слишком узкие. Худощавому, но высокому Матвею не протиснуться, не порезавшись о разбитые стёкла. Он снял куртку, накрылся ей с головой, заорал и побежал через коридор, чувствуя, что попал под настоящий обстрел. Некоторые предметы били больно даже через плотную ткань, а одна из бутылок, угодила прямо в локоть. В глазах потемнело от боли, и несколько метров показались вечностью. Тяжёлая старинная дверь, ощетинившись сорванными пружинами, хлопала, как бешеная, не оставляя шансов проскочить на улицу.

Матвей кинулся в дальний угол коридора, к редакции, откуда точно ничего не вылетит. Это позволило отдышаться. Куртка, правая рука и голова были в крови — несколько бутылок достигли своей цели. Обстрел из павильонов прекратился. Двухголосый тоже отдыхал или ждал действий человека. За окном маячил бледный Артур, в шоке ходивший туда-сюда, заглядывая в окна. Хорошо, хоть на безопасном расстоянии. Матвей вдруг осознал, что всё это время Артур оставался на связи и слышал. Каково это — узнать, что твоя любовь даже не человек?..

Из-за повреждённого локтя правая рука работала плохо. Матвей взял «якорь» в левую, неуклюже, но изо всех сил бросил петлю в единственное целое окно напротив редакции. Звон стекла, падение металла на асфальт, топот подбегающего человека… Собрав все оставшиеся силы, Матвей крикнул:

— Езжай на пруд! Выкинь вместе с пузырьком!

Не дожидаясь, пока Артур заведёт машину, он повернулся к двери, не сразу попал ключом в замок. Открыл и зашёл в ещё недавно спокойное и любимое место. Уселся на пол прямо у стены, осматривая помещение. На стенах картины, газетные вырезки, календари разных лет, круглые часы… Старинный «редакторский» стол и пара столов попроще, кособокие стулья, потёртый диван, пара допотопных компьютеров… Свой мощный ноут Артур приносил и уносил. Лишь его крутое геймерское кресло выбивалось из ряда, ведь всё остальное было собрано чуть ли не на помойках. Всё за два года обросло уютом и воспоминаниями. Часть из них оказалась обманом.

Матвей зацепился взглядом за фото на столе Артура: рыжая прекрасная принцесса и двое верных рыцарей — высокий «Дон Кихот» с ироничной улыбкой и… влюблённый дурак.

Тишину наконец нарушил «полифонический» голос:

— Набегался?

Матвей развёл руками. Из-за травмы получилось несимметрично.

— И зачем? — знакомым женским голосом продолжила «Лика», уже стоявшая в центре комнаты.

— «Патамушта». Я тоже не обязан переживать за ваших. Убьёшь теперь?

— Мне это не нужно, — спокойной ответила «Лика». — Ты недоверчивый. Не то что он.

Впервые за весь сегодняшний маскарад «девушка» повернула голову. Матвей проследил её взгляд до двери и ему захотелось разбить себе лицо ладонью. Влюблённый дурак…

Артур протянул существу «Тимошкин якорь» и аптечную бутылочку:

— Уходите.

— Уходим.

«Лика» не растворилась, а просто вышла в дверь. Скоро в коридоре стихли вполне человеческие шаги.

Артур уселся на пол рядом с редактором, глядя перед собой, бледный и заметно дрожавший.

— Ты ведь всё слышал? — спросил Матвей.

— Всё.

— И поверил?

— Да.

— Тому, кто дразнил тебя иллюзией целый год?

Артур тяжело вздохнул:

— Тому, кто давал мне надежду целый год. Знаешь, любить — прикольно. Попробуй как-нибудь.

Матвей промолчал. Только посмотрел на багровый «ошейник» Артура и покачал головой. Оба услышали с улицы звуки полицейской сирены.

***

Матвей сидел в кресле на балконе с кружкой почти остывшего чая, любуясь луной и звёздами. Совсем как полгода назад. Только Лика уже точно не постучится среди ночи.

Им с Артуром невероятно повезло. Владельцы всех разгромленных павильонов не раз обращались в «Спортлото» и получали помощь. Настало их время вернуть долги. Хотя кто, как не они, поверили бы в чертовщину? Матвей даже не стал им ничего объяснять — сами что-то придумали и поверили. Какой прок, если ребята сядут в тюрьму? Да и возместить убытки им всей жизни не хватит. В полиции все как один заявили, что на камерах «неустановленные личности» избили журналистов и устроили разгром. Только записи стёрлись, вот незадача…

Власти города решили, что задет какой-нибудь криминальный авторитет, и постановили закрыть «Спортлото». После этого Артур навсегда уехал из города. Выяснилось, что на выигранные когда-то деньги он купил дом в таёжной глуши, куда можно добраться только на вертолёте.

Оксана, как истинный следователь, попыталась вывести бывшего мужа на разговор, но ничего нового не добилась. Зато от неё он узнал, что несчастного Гладенцова признали виновным. В тюрьму из психиатрии он не доехал — наглотался чего-то и не проснулся. Бывшего историка было искренне жаль, но хотя бы одну его просьбу Матвей исполнил. Он погладил между ушами спящего на коленях Артаксеркса.

Неожиданный стук заставил вздрогнуть. Всего лишь пришло сообщение. Матвей долго изучал картинку и пару строчек с незнакомого номера, пока до него не дошло. На фото красовались заросшие плющом и деревьями стены большого старинного дома с просевшей крышей. За ним чуть поодаль виднелись тёмные срубы давно заброшенной деревни, к которой уже вплотную подбирался лес.

Текст состоял из маленьких предложений с большим смыслом:

«Нам хорошо. Мы семья. Людей нет. В гости не ждём.»

Матвей усмехнулся.

/10.2026/

Показать полностью
24

Тимошкин якорь (часть 1)⁠⁠

Серия Самый тёмный угол

Боль?

Боль.

Много, очень много. Иногда чуть меньше. А иногда словно кто-то выплёскивает огромную бочку боли прямо на подъездную аллею, и она стекается к особняку, проникает по ступеням вверх, просачивается в двери. В наш старинный уютный холл, в коридоры, в большую столовую… Куда делся любимый обеденный стол дедушки? Резной, полированный, ослепительно-чёрный! И почему здесь так многолюдно? День за днём, год за годом? Гости приходят и уходят. Я уже забыл, когда среди них мелькало лицо кого-то из семьи. Только новая прислуга в странной одежде. Только гости — туда и сюда. Некоторые приходят сами, некоторых везут или несут… Потому что боль… Очень много боли…

В старой детской снова стонали всю ночь. А там — в кабинете отца семейства — теперь совсем другая мебель. Письменный стол больше похож на ложе. Странное, неудобное. Над спящим всегда склоняются пара-тройка слуг с закрытыми лицами и словно шарят по карманам. Ещё ни один гость не выходил отсюда самостоятельно… Но после такого боли становится меньше. А иногда она исчезает совсем. Вместе с жизнью…

Как всё могло так измениться? Сколько времени прошло? Куда подевались дети? А кот? Ни одного кота уже… сколько?!..

Снова подступает страх. Он смешивается с болью, разлитой по коридорам и комнатам, становясь липким и радужно-маслянистым, словно те пятна в лужах на дорожке перед домом, что оставляет новенький "Руссо-Балт"... Боюсь думать о том, что изменилось. И почему. Мой дом здесь! Всегда здесь, несмотря ни на что! И я буду его беречь. Буду забирать черноту, как и раньше. Но теперь, из-за боли, её слишком много… Боюсь не справиться…

Должен побороть страх!

Заменить страх!

За что они так со мной?!!

***

Создавая два года назад свой сайт, Матвей не планировал превращаться в «охотника за привидениями». Десять лет он работал журналистом в местной газете. Искренне хотел развиваться, ездил на конференции и проходил курсы. Постоянно искал интересные инфоповоды в надежде набить портфолио и перебраться в большой город. Но консервативный главред всё чаще заворачивал его инициативы, посылая освещать сельские праздники, школьные утренники и открытия памятных досок. Эти события для многих важны, однако настоящую журналистику Матвей представлял себе иначе.

После развода в нём окончательно что-то сломалось. Надоело жить чужую жизнь, как он объяснил, увольняясь. Системный администратор Артур поверил в идею старшего товарища и ушёл следом. Всем своим видом он являлся полной противоположностью светловолосому, высокому и худощавому Матвею. Неряшливый эталонный душнила, но при этом отличный айтишник.

Идея была простой — освещать новости, которые никто не освещает, и помогать людям, от которых все отмахнулись. Даже название сайта намекало на фразу из песни Высоцкого. «Мы напишем в "Спортлото"» — символ последней, но бесполезной надежды. Матвей захотел опровергнуть и рассматривал абсолютно все обращения.

Такой подход сыграл для «Спортлото» злую шутку. Да, порой люди обращались с наболевшим, и им помогали составлять обращения, звонить и писать в нужные инстанции. Их проблемы освещались на сайте, иногда целой статьёй. Но всё чаще клиентами становились впечатлительные домохозяйки, суеверные старушки, а то и откровенные сумасшедшие. Приходилось выслушивать, лазить по чердакам и подвалам, светить фонариком и развеивать иллюзии. А порой устраивать целые представления. Матвей знал, что многие суеверные страхи лечатся с помощью показухи — достаточно побрызгать «святой водой», побубнить что-нибудь на латыни или потрясти непонятной штуковиной. Чаще всего это действительно помогало.

Малые города сильны сарафанным радио. Скоро репутация сайта окончательно скатилась в сторону мистики. Официальные новости постоянно разбавляли заметки из серии «По адресу (…) проведена тщательная проверка по просьбе (…) Источник подозрительной активности установлен и обезврежен». Иногда добавлялись подробности, над которыми Матвей изо всех сил старался не иронизировать.

С количеством обращений подрос и уровень клиентов. На фоне чужих историй условному чиновнику или предпринимателю уже не казалось глупостью, что «в его жену вселился бес» или «голос из люстры заставляет играть в покер». Слушали всех и помогали всем. Кроме откровенных аферистов, пытавшихся повесить свои растраты на нечистую силу.

Никаких расценок у «Спортлото» не было, ведь Матвей, как истинный журналист, хотел только освещать и расследовать. Артур с трудом убедил его не отказываться от «посильной благодарности» некоторых клиентов. Правда, этого хватало лишь на аренду офиса и реквизит для полевых работ. На жизнь приходилось зарабатывать иначе. Артур по-прежнему чинил компьютеры, а Матвей писал курсовые и дипломные.

Офисом служила каморка в старинном одноэтажном здании. В доме также располагался стандартный набор из пункта выдачи заказов, пивной и аптеки. Цокольный этаж полностью занимал городской архив. Ценность бумажных документов в цифровом мире падала, поэтому там работала единственная сотрудница с массой свободного времени. Так в команде «Спортлото» появилась рыжеволосая красавица Лика. Она взяла на себя приём и обработку всех обращений — как личных, так и текстовых. Артур заведовал сайтом, а Матвей руководил и контролировал. И сложнее всего ему было контролировать собственную иронию по поводу всего происходящего.

Вдоволь навозившись с мышью и клавиатурой, Артур откинулся на драную спинку. Крутое, но старое игровое кресло давно напрашивалось на замену. Ещё мальчишкой он выиграл его в международном кибертурнире вместе с кругленькой суммой. Артур не признавался, на что потратил деньги, которые и теперь были неплохими, а десять лет назад просто снесли крышу первокурснику. Сам он, казалось, жалел, что не положил хотя бы часть суммы в банк, под процент.

Дверь позади резко распахнулась — Матвей толкнул её ногой, потому что держал в руках коробку с верёвками, фонарями и прочим. Он сгрузил её на диван у стены и немного постоял, осматривая помещение. Не нащупав глазами ничего, что ещё могло бы пригодиться, он уверенно заявил:

— Всё собрал. В десять на углу Маркса и Воздвиженской. Не забыл?

Артур разочарованно поднял брови:

— Лика опять не с нами?

Матвей покачал головой:

— Там может быть опасно.

— Мооотяаа, — издевательски протянул собеседник, — Ты ж не начал сам во всю эту хрень верить?

— Во-первых, я не Мотя, — хмуро осадил коллегу Матвей. — Во-вторых, главный редактор скажет, и ты тоже поверишь. Напомнить, кто из нас главный редактор?

— Я помню, Матвей Сергеич, — угрюмо буркнул Артур. — Но если серьёзно? Думаешь, правда какая-то паранормальщина в этот раз?

— Думаю, в таких местах водятся нарики и бомжи. Нехрен там Лике делать.

Матвей вышел в коридор и успел расслышать в ответ:

— Я бы её защитил…

Он прошёл по скрипучим доскам до середины старинного коридора и повернул направо, к выходу. Распахнутая резная дверь выглядела сказочным порталом в тёплый и сухой сентябрь. «Клёны, уже щеголявшие разноцветной листвой, приветствовали парня приятным шелестом», — такой штамп родился в голове прямо на пороге. Хотя какой он, к чёрту, «парень»? Мужик под сорокет. Просто высокий, худощавый и растрёпанный. Типичный «вечный студент». Седина удачно скрывается среди светлых волос, а морщины возле уставших глаз и на лбу видны только вблизи.

Матвея знали как ироничного циника. Таким, наверное, и должен быть настоящий журналист. Однако над обещанием Артура защитить Лику он шутить не стал. Пухлый невысокий южанин на его памяти дрался лишь однажды. Когда известный в городе боксёр, у которого девушка брала интервью, отпустил сальную шуточку. Компьютерщика она взяла с собой «для подстраховки» и не прогадала. Мягкий кулак Артура моментально врезался в челюсть звезды ринга. Урона не причинил, но эффект произвёл. Вместо того, чтобы отправить наглеца в нокаут, боксёр покраснел и извинился. Продолжать интервью он не захотел.

В принципе, Матвей понимал своего коллегу. Попробуй не влюбиться в красотку с длинными огненными волосами и огромными голубыми глазами! На встречу с важными персонами она надевала что-нибудь с декольте и включала невероятный шарм. Но для бесед с бабушками Лика принимала вид, максимально скромный и вызывающий доверие. Оба её коллеги до сих пор не знали, какой из образов ближе к реальности, где и как она живёт. Девушка мастерски держала дистанцию. Даже влюблённый Артур ни разу не поймал момент, когда Лика уходит с работы, подозревая, что квартиру она снимает здесь. Жилые полуподвалы в старинных домах часто встречались в их городке. Свет за плотными шторами утопленных в землю окошек порою горел всю ночь. В сам архив без пропуска от администрации не пускали.

Да уж, попробуй не влюбиться… Но Матвея эта опасность как-то обошла стороной. И он, и Артур жили одиночками в тесных квартирках, не имея ничего и никого, кроме работы. Редактора такой расклад вполне устраивал. После развода он не спешил с новыми отношениями, а случайных связей не понимал.

***

Без пяти десять Матвей подъехал на своей белой «семёрке» к перекрёстку в старинной части города. Деревянные домики перемежались тут с дореволюционными кирпичными постройками в один-два этажа. В центре таких сохранилось больше, и часть из них успели закатать в безликий пластик. Но на окраинах свидетели империи хранили первозданный вид. За исключением пластиковых окон в тех из них, где проживали люди. Другие годами стояли заброшенные, ветшая и рассыпаясь.

Матвей осмотрелся по сторонам. На этих улочках практически не бывало движения. Свет фонарей и окон выхватывал из темноты лишь раздолбанный местами асфальт и участки зелени перед домами.

Где-то во дворах устроили перекличку собаки. Ветер доносил музыку и запах шашлыка. «Это в понедельник-то!» — удивился Матвей, до сих пор не наблюдая пунктуального компьютерщика.

Неожиданно из тёмного участка возле забора, окружавшего нужное строение, раздался тихий свист. Кто-то осветил своё лицо фонариком снизу, словно собираясь рассказывать страшилки. Матвей покачал головой и включил мощный налобный фонарь, разглядев и коллегу, и забор, который предстояло преодолеть. Артур выглядел немного комично в камуфляжном комбинезоне, обтянувшем объёмный живот. Однако через забор перемахнул шустрее Матвея.

Оказавшись на заросшем участке, журналисты двинулись в сторону двухэтажного кирпичного здания с заколоченными окнами, местами сохранившего остатки жёлтой штукатурки. Центральную дверь обили железными листами. Краска и большинство букв на табличке у входа облупились, но всё ещё можно было разобрать главное слово: «Школа».

Двое исследователей пошли в разные стороны от двери, шаря лучами по оконным проёмам в поисках оторванной доски. И только обойдя всю кирпичную махину по периметру, они обнаружили единственную лазейку. Здесь имелся выход во внутренний двор, где торчали ржавые остовы физкультурных лестниц и турников. Над дверью — так же наглухо запечатанной — темнел покосившийся балкон. Некогда красивые кованые прутья согнуты, а кое-где даже выдраны. Всё вместе напоминало подгнившую челюсть древнего черепа. Плита местами почти высыпалась, обнажая арматуру. Прямо над балконом удобно нависали ветви старого дуба. Зияющий чернотой дверной проход подтверждал, что именно тут проникали внутрь.

Забраться по узловатому ветвистому дереву оказалось лёгкой задачей. Опасаясь обрушить ветхий балкон, решили ступать на него по одному. Матвей залез первым, тщательно осмотрел щербатую плиту и сказал напарнику держаться правого края. Осторожно прошёл к пустому дверному проёму, осмотрел интерьер, насколько хватало фонарика. Бывший актовый зал был пуст, не считая бутылок и прочего мусора на облезлом паркете. Деревянные кресла, соединённые по три, кучами громоздились вдоль стен. До сцены свет фонаря доставал с трудом. На ней темнели какие-то накрытые тканью конструкции.

Дождавшись напарника, Матвей вытащил из кармана телефон и начал снимать, подробно комментируя:

— Двадцать второе сентября, понедельник, половина одиннадцатого вечера. Проверяем обращения от жителей юго-западной части города. Свет, звуки, крики, исчезновения людей в заброшенном здании школы номер…

— Двенадцать, — подсказал Артур. — На одну циферку недотянули.

— Номер двенадцать, — продолжил Матвей, жестом показывая коллеге не болтать лишнего. — Находимся в актовом зале на втором этаже. Грязно и пусто, ничего подозрительного. Планируем исследовать все помещения. В случае обнаружения…

— Ааааа!!!

Крик Артура заставил редактора подпрыгнуть. Матвей резко повернулся вместе с фонарём в сторону сцены. Мебель, накрытая ветхими простынями, во мраке действительно выглядела жутковато. Угловатые силуэты разной формы и высоты… И один из них начал активно стряхивать с себя покрывало… Артур лихорадочно шарил по карманам в поисках газового баллончика. Матвей перевёл дух и присмотрелся. Потом подошёл ближе, взялся за край ткани и резко дёрнул. В свете фонарей щурился, прикрывая грязными руками лицо, лохматый и бородатый оборванец.

— Не трожь! — испуганно крикнул бездомный и наклонился, что-то выискивая под креслом, на котором до этого спал, завернувшись в простыню. — Вот!

Он неожиданно поднял перед собой кота. Рыжая зверюга, недовольная резким пробуждением, выглядела на удивление сытой и гладкой. Кот прищурился от света и начал недовольно мотать хвостом.

— Здравствуйте, — сказал наконец Матвей, наклоняя налобный фонарь пониже. — Извините, что напугали. Мы тут проверяем кое-что.

— Вот! — повторил бомж, снова поднимая кота повыше. — Нас не трожь!

— Да «кукует» он явно, — прошептал Артур, красноречиво покрутив пальцем у виска.

— Как котейку-то звать? — спросил Матвей, пытаясь разрядить обстановку.

— Артаксеркс, — ответил незнакомец. Он немного успокоился и опустил кота на кресло. — Вы тоже простите. Сергей Олегович, кстати.

— Необычное имя, — подхватил Артур и поспешно уточнил, — у кота!

— Историческое, — печально кивнул мужчина, усаживаясь обратно в кресло и отпуская питомца. — Я тут учителем работал. Что ищете, ребята?

— Сергей Олегович, вы тут давно?.. — Матвей замялся, подбирая нужное слово.

— Живу-то? — хрипло засмеялся бывший историк, — Да года три уж. Нет. Да. Три.

— Необычное что-нибудь видели, слышали?

Бездомный вытащил из кармана куртки мятую пачку и закурил, стараясь выдыхать дым подальше от кота.

— По сравнению с тем, что в мире творится, здесь тишь да гладь,

— Ну а всё-таки? Местные нам писали много раз…

— Шли бы вы, ребят, — резко перебил Сергей Олегович. — Пока целы.

— Угрожаете? — насупился Артур.

— Я-то? Бог с вами! Пытаюсь уберечь. А то влезете, куда не надо…

— Это наша работа, — развёл руками Матвей. — Если есть, что сказать, говорите. В долгу не останемся.

Он полез в задний карман джинсов и вытащил пятисотку.

— Молодой человек! — усталым обиженным тоном парировал старый педагог. — Я искренне прошу: уходите. У нас всё есть.

— Ну раз не хотите помогать, мы тут сами осмотримся, — уверенно заявил Артур. — Помешать вы нам не сможете. А если попытаетесь…

— Да помолчи, — осадил коллегу Матвей. — Может, всё-таки договоримся?

Сергей Олегович вздохнул, затушил сигарету о сцену и сунул окурок в пачку. Долго молча рассматривал мутноватыми красными глазами журналистов. Потом поднялся:

— Чёрт с вами. Но я предупреждал. За деньги спасибо. Артюшку побалую.

Он почесал кота, с трудом спустился со сцены и, прихрамывая, поплёлся в один из двух коридоров, выходивших из актового зала. Поманил визитёров за собой. Журналисты молча послушались, освещая путь фонарями и стараясь не обращать внимания на удушливую смесь перегара и немытого тела.

Коридор вёл мимо нескольких классов. Двери были распахнуты или попросту валялись на полу. Получалось мельком разглядеть поломанные перевёрнутые парты и стулья. Матвея всегда интересовало, почему в заброшенных школах часто остаётся столько никому не нужной мебели. Он вспомнил, как пару лет после пединститута работал в сельской школе. Его поселили в пустующем домике неподалёку и разрешили взять списанную парту и стул. Это здорово выручило тогда. А парту он забрал с собой, и она до сих пор служила в его квартире этаким авангардным письменным столом. Он покрыл её лаком и любил рассматривать синие надписи, сделанные детьми, многие из которых уже давно завели своих детей. А кое-кто даже успел умереть…

Голос Артура выдернул Матвея из воспоминаний:

— Ты гля!

Коридор упирался в стену, завешенную драными одеялами, занавесками и прочим разномастным тряпьём. Только сейчас журналисты заметили, что их проводник отстал ещё на середине коридора. В полумраке его тёмный силуэт прислонился к стене и снова закурил. Судя по скачущему огоньку, руки его сильно дрожали.

Артур ощупал лучом фонарика тряпичный хаос и посмотрел на своего редактора:

— Может, полицию вызовем?

— Мы же не знаем, что там, — отозвался Матвей. — Сначала посмотрим.

Он ухватился за край толстого ватного одеяла и потянул. Коллега потащил свою часть драпировки в другую сторону. Как и предполагалось, под всем этим скрывались двустворчатые двери. От лёгкого толчка ногой створки быстро и почти без скрипа раскрылись. На гостей сразу обрушилась вонь, которую сложно с чем-то перепутать.

— Моть, я звоню, — нервно пробормотал Артур.

В следующий миг и он, и его коллега получили мощный толчок в спину, забросивший их в зловонную темноту. Фонарь одного выпал из руки и предательски потух. Налобный фонарь второго заметался лучом по окружению, пока его хозяин не восстановил равновесие. Позади, словно в дешёвом ужастике, захлопнулась дверь.

Переведя дух, Матвей спокойно снял с плеч рюкзак и полез внутрь. Его напарник ломился плечом в дверь, но ту словно подпёрли снаружи. Оставив попытки, он судорожно закопался во всех карманах сразу, словно не зная, что выбрать — телефон или перцовый баллончик. Редактор нащупал в рюкзаке то, что искал, и через пару секунд в его руке вспыхнул электрический факел. Когда глаза привыкли к непривычно яркому свету, журналисты начали осматриваться.

Школу с номером 12 когда-то переделали из дворянского особняка. Одни помещения объединили в просторные классы, другие оставили под кабинеты и учительскую. Торцевая комната, в которой заперли визитёров, была квадратной и не слишком удобной для стандартных уроков. Судя по росписи на стенах, здесь располагались творческие кружки. Из-за пыльных стёкол в шкафах вдоль стен выглядывали модели самолётов, ракет и машин, фигурки роботов, геометрические пособия и книги. Одна игрушка точь-в-точь напоминала жуткого робота-зайца из «Ну, погоди!». Однако имелись в комнате вещи и пострашнее.

По периметру стояли столы, заваленные детскими рисунками, деталями конструкторов и игрушками. На удивление, всё это выглядело не таким пыльным и заброшенным, как ожидалось. За столами кое-где сидели фигуры, которые Матвей поначалу принял за манекены. Однако, подойдя поближе, он оцепенел. Это оказались самые настоящие мертвецы. Всего около десятка. Иные высохли до состояния мумий, и их оскаленные бледно-жёлтые зубы ярко выделялись на фоне потемневшей кожи. Другие, более свежие, продолжали разлагаться, приветствуя гостей дружной вознёй опарышей в глазницах. Один, в дальнем углу, выглядел так, словно умер совсем недавно. На его лице застыли ужас и отчаяние. Редактор медленно ходил вдоль столов и рассматривал. Длинные бороды и рваная одежда выдавали во всех покойниках бездомных.

— Твою мать!.. — истерично выпалил Артур, который тоже подошёл ближе. — Вот вам и Сергей Олегович! Маньяк чёртов…

— Не факт, — прошептал Матвей и начал набирать номер полиции. — Не трогай ничего.

Артур словно заворожённый всматривался в движения личинок на бывшем лице бродяги, потом резко согнулся пополам и выблевал весь свой ужин под ноги. Он, шатаясь, потопал обратно к двери через центр комнаты. Старинные доски и перекрытия не выдержали, или им помогла та же сила, что затолкала журналистов в этот театр смерти. Раздался глухой стонущий треск, и оба провалились на первый этаж.

***

Матвей уже полчаса сидел в кабинете, дожидаясь следователя. Через неделю после травмы голова ещё побаливала, но оставаться в больнице он не захотел. Артуру повезло меньше — обломок доски чудом не зацепил органов, но здорово распорол бок. Придётся ещё поваляться в палате.

Дверь наконец открылась, зашла симпатичная женщина средних лет в строгом сером костюме, с коротким чёрным каре. Села за стол, положила перед собой папку с бумагами и уставилась на редактора ледяным взглядом светло-серых глаз.

— А я всё ждала, когда ж вы уже вляпаетесь, гражданин Потворцев.

Матвею захотелось съязвить о «вляпывании» в их бесславно закончившийся брак, но он сдержался. Вместо этого пошутил:

— На Колыму, или сразу к стенке?

Следователь откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди:

— Домой. Это ещё страшнее. Но из города пока не уезжай. Против вас с Артуром никаких улик, а «для галочки» не сажаем. Думал, у нас тут совсем правды нет?

— Не знаю, Оксана Игоревна. Из нас двоих только я не изменял.

— Вот и радуйся, что свободен! — огрызнулась женщина. — Во всех смыслах.

— Ладно, извини, — примирительно улыбнулся Матвей. — Можно узнать, что этот Сергей Олегович на допросах говорил?

— Начинается…

— Ну не каждый день такое видишь. Столько вопросов в голове… Всё равно ведь копать будем.

Следователь уставилась в окно и забарабанила пальцами по лежащей на столе папке. Потом подтолкнула её к Матвею.

— Вечером занесёшь мне домой. Если кто-то узнает — пожалеешь!

Журналист кивнул, сунул папку под куртку. На пороге задержался:

— Слушай, а кто ваших-то вызвал? Я же, вроде, не успел.

— Девочка ваша из редакции. Кажется, Лика?

Матвей снова кивнул и не прощаясь покинул кабинет. Выйдя из здания, он улыбнулся осеннему солнцу и подумал, каким всё-таки полезным бывает чувство вины, тлеющее в других людях.

В редакции он несколько часов изучал материалы дела. Естественно, отсканировал всё, что можно. Точнее, нельзя, но кто ему запретит? Подставлять бывшую супругу он не собирался и обиды на неё не держал.

Матвей просто хотел разобраться в этом странном деле самостоятельно. До сих пор вся чертовщина, о которой сообщали им граждане, оказывалась плодами фантазий или не самых качественных мозгов. А тут настоящее серийное убийство в максимально зловещих декорациях. Мешать органам следствия никто не собирался, но что-то ведь они могли упустить.

Вечером редактор завёз материалы Оксане. Дверь открыл новый муж, смерил бывшего презрительным взглядом и молча забрал папку. Ну и чёрт с ним.

Вернувшись в редакцию уже затемно, Матвей дождался Лику, запустил на компьютере видеозвонок с Артуром и начал рассказывать коллегам главное, что выяснил из материалов дела.

— Сергей Олегович Гладенцов действительно работал учителем истории до закрытия в 2008. Он утверждает, что в школе номер 12 постоянно творилась чертовщина. Старинное здание будто реагировало на негатив. Стоило детям подраться до крови или разозлить педагога — обязательно взрывались лампочки, падали предметы с полок и цветочные горшки с подоконников. А однажды о доску рядом с учителем разбился глобус. Все, включая самого географа, утверждали, что глобус сам сорвался со шкафа и пролетел через весь класс. Директор даже привозил священника. Не помогло. Всё продолжалось, пока во время концерта в актовом зале не рухнула люстра. Накрыла пятерых старшеклассников. Четверо из них — настоящие отморозки, держали в страхе весь район. Никто не погиб, но лечились долго. Один до сих пор колясочник.

Глава города не хотел шумихи. Заплатил пострадавшим, кого-то по-тихому наказал и объявил здание аварийным. Классы раскидали по другим школам. Старинный дом постановили отремонтировать «когда-нибудь», заколотили и забыли. Бездомные иногда находили там приют и, как выяснилось, свою смерть. Сам Гладенцов проживал там последние три года. Он уверен, что в здании продолжает орудовать та самая тёмная сила. С годами она стала злее и начала убивать. А самого Сергея Олеговича не трогает «из-за кота»…

Матвей закончил монолог, повисла долгая пауза. Первым отозвался Артур с экрана компьютера:

— А чего Гладенцов не уходил? «Тёмная сила» не отпускала? — парень прищурился, — Уверен, что он и есть маньяк. Заманивал собутыльников и убивал. Иначе свалил бы давно. Он бы и нас грохнул, но мы раньше… грохнулись…

— А я думаю, убийца кто-то другой, — возразил Матвей. — А Гладенцова не выпускал, пригрозил чем-то. Тот всё знал и с катушек слетел. Просто безобидный чудак. А ему пожизненный светит…

— При чём тут кот? — неожиданно спросила Лика.

Редактор пожал плечами:

— Единственный друг?

Девушка задумалась. Потом вдруг встала и, не прощаясь, вышла из кабинета. Матвей озадаченно проводил её взглядом. С коллегами она всегда была немногословной. То ли избегала ухаживаний, то ли скрывала болезненную тайну, которой придётся делиться, если подпустить кого-то ближе…

Из коридора послышался тихий шорох кроссовок по лестнице. Значит, Лика спускалась в архив. Порой там попадалась информация, недоступная даже в интернете.

— Ты как там? — спросил Матвей, повернувшись к монитору.

— Лежу, — ответил Артур. Он повернул смартфон, показывая перебинтованный торс.

— Эпично… Соседи тихие?

— А я тут один! — радостно заявил больной. — В общей палате штукатурка вчера обвалилась. Одного деда присыпало. Особо не пострадал, но скандал закатил. Вот и перевели всех экстренно. Меня — аж в целый люкс!

— Деду магарыч поставь, — подмигнул редактор. — В люксе и я б отдохнул.

— Не советую, — погрустнел Артур. — Даже не помыться толком. Воняю как тварь. Лике только не говори.

— Она догадывается.

***

За что они так со мной…

Теперь не важно. Теперь я знаю.

Как я мог не замечать... Замечать, но не видеть... Видеть, но не понимать…

Это не моя семья вокруг. Но это всё ещё мои стены и крыша.

Это Мой Дом!

Спасибо Двухголосому! Теперь я всё понял.

Страх, страх, страх…

Его почти не осталось. Он как мусор, который я вымету. В доме хорошего хозяина не место мусору. Не место страху.

Нас бросили, но нас много! Я и он. И другие. Нас не выгнать!

Один из нас делал плохие вещи. Плохие для кого? Для тех, кто нас бросил? Кто обманул? Мусорил страхом в глаза…

Я тоже могу делать «плохие вещи». Ооо, как давно я созрел для этого! Мои руки, назовём их так, полны сил и готовности убирать мусор!

Но ещё рано. Двухголосый говорит ждать.

Наше время придёт.

***

Матвей сидел в кресле на балконе с кружкой почти остывшего чая. Каждый день топать на пятый этаж без лифта тяжело, зато «ближе к звёздам». Аргумент дурацкий, но с ним не поспоришь. Дом стоял на границе частного сектора. Если откинуться на спинку кресла, улицы и крыши оставались внизу, а между оградой балкона и карнизом открывалась панорама звёздного неба. В большом городе такого не увидишь из-за светового шума. А это уже аргумент против сожаления, что с карьерой столичного журналиста так и не срослось.

В дверь постучали, заставив Матвея вздрогнуть. Он ненавидел внезапные визиты и телефонные звонки. Да и вообще избегал лишних контактов. Даже в работе предпочитал документальные очерки и статьи без интервью, но редактор газеты то и дело посылал на людные сборища… Хорошо, что теперь он сам стал редактором и может отправить других…

Телефон показывал без пяти полночь. Это ещё больше настораживало. Тихо пройдя в прихожую, Матвей глянул в дверной глазок. Удивлённо поднял брови и повернул ключ.

На пороге стояла Лика в бежевом пальто с зелёным шарфом, красиво контрастирующим с рыжими волосами. Очень осенний образ дополняла красная сумка, из которой торчала папка с бумагами. Девушка молча похлопала по ней рукой, и Матвей понял, что она накопала что-то важное. Он посторонился, и пошутил в ответ на её молчание:

— И тебе привет. Конечно, ничего. Какой дурак ночью спит?

Лику опередил большой серый кот, шмыгнувший через порог из коридора прямиком на кухню.

— Гешка, засранец!

Хозяин квартиры проследовал за котом. Тот уселся у пустой миски возле плиты и требовательно заорал. Матвей вздохнул, достал из шкафчика на стене пачку корма, насыпал и задумчиво уставился на бодро захрустевшего кота.

— Твой? — спросила Лика, стоявшая в дверях кухни уже без пальто и обуви, в серой водолазке и джинсах.

— Соседский. Просто наглый. Жена после развода Барсика забрала, а миску никак не выкину.

— Пригодилась.

Они прошли в зал, где Лика уже разложила на столе бумаги: распечатанные фото разных домов с текстовыми комментариями.

Девушка села на стул рядом:

— Узнаёшь?

Конечно, Матвей, родившийся в городке, с детства знал все эти здания. Среди них — злосчастная школа номер 12, собес, магазины, ещё несколько разных контор. Но главное, что их объединяло, подписано внизу.

— Да, я понял, — кивнул редактор, усаживаясь на второй стул. — Про эти дома поступали вызовы.

— Что общего? — снова спросила Лика.

— Все старинные. Успели обрасти легендами. Мы же все адреса проверяли. Там ничего. Только в школе вот… «повезло»…

— И всё же. Что общего?

Матвей снова пробежался взглядом по распечаткам. Даты построек. Краткая история владельцев и назначений.

— Все дореволюционные. Принадлежали богатым семьям. Потом стали «общими»… Думаешь, кладоискатели шалят? Но при чём тут маньяк?

Лика молча сверлила собеседника голубыми глазами, словно ожидая, что его осенит. Матвей поднялся со стула:

— Пойду чайник поставлю. Вернусь — объяснишь всё как есть. Без этих загадок!

Он ушёл на кухню, с трудом сдерживая раздражение. Что же с ней не так? Почему она так красноречива с незнакомцами и так немногословна со своими? Если бы боялась или не доверяла, не пришла бы среди ночи. Может, какая-то социофобия, которую девушка умело прячет под маской? А настоящая она — вот такая? Угораздило Артура влюбиться в такую головоломку…

С этими мыслями Матвей ополоснул две кружки, поставил греться чайник и чуть не вскрикнул, когда увидел через открытую дверь женский силуэт на балконе. Тряхнув головой, вышел следом в осеннюю ночную прохладу:

— Ты как здесь оказалась?

— Телепортировалась, — Лика улыбнулась впервые за свой визит. — Ты кружки мыл и не заметил, как прошла. Что ты знаешь о домовых?

Она уселась в кресло, откуда Матвей любовался звёздами, и сложила руки на коленях.

«Даже если маска, пусть лучше так, чем клещами из неё тянуть», — подумал Матвей. О домовых и о прочем таком он, конечно, читал. По работе они сталкивались с разными суевериями, приходилось подтягивать теорию. Он прислонился спиной к ограждению балкона и пожал плечами:

— Довольно безобидная нечисть. Духи жилища. Если хозяева к ним с добром, они помогают. Иначе могут пакостить. Лик, ты же это не всерьёз?

— Давай допустим, что существует некая сущность, которой просто пока не нашли научного объяснения. В истории много таких примеров.

— Ну давай допустим…

— Никакой мистики. Просто общий информационный след нескольких поколений одной семьи. Постепенно он обретает форму, характер, материальность и считает себя неотделимой частью этого дома и этого рода. Учится взаимодействовать с предметами и людьми.

— Угу.

— А что будет, если эта сущность вдруг всё потеряет? Всё, частью чего она была, что защищала, воспитывала, наказывала? Потеряет резко, как по щелчку!

— Или свистку, — добавил Матвей, которому вторил звук закипевшего чайника.

Через пару минут они уже сидели за столом в зале с двумя горячими кружками. Лика положила перед коллегой ещё одну папку.

— Нашла интересную работу в архиве. Курсовая или дипломная. Как раз по нашей теме.

Матвей пролистал страницы и почувствовал горький укол ностальгии. Он сам учился в местном пединституте. Так же писал работы от руки, не имея компьютера и интернета. Помнил занятия по устному народному творчеству и диалектологии. Фамилию автора он не знал. Ещё бы, 1995 год…

— Можно вкратце? — спросил Матвей.

— Вкратце, — ответила Лика, — варианты такие. Если семья переезжала, домового принято было звать с собой. Возможно, он шёл за своими. Если семья постепенно вымирала — молодые разъезжались, старики доживали — дух семьи угасал вместе с последними. Но что, если семью резко выдёргивали из родового гнезда, а вместо неё помещали в эти стены случайных людей? Часто бывшие «барские» дома шли под квартиры, общежития, коммуналки. К такому домашний дух, оставшийся без своих, с трудом, но адаптировался. Потому что семья есть семья. Те же роли, те же хлопоты, то же стремление к уюту. Но если жилой дом отдавали под организацию? Представляешь, что могло твориться в голове домашнего духа?

— Значит, у него есть голова? — улыбнулся Матвей. — С ума сходил, наверное. Я только одного не пойму. К чему он привязан-то сильнее? К семье или к дому? Если с собой забирать можно — он какой-то не домовой, а… семейный?

— Автор тоже об этом думал, — кивнула Лика. — И предположил, что есть некий предмет в доме. Семейная реликвия, артефакт. Что-то вроде «якоря», вокруг которого энергия и накапливается, обретая материальность. Его-то и забирали с собой на новое место.

— Сундук со сказками! — улыбнулся Матвей, вспомнив один из любимых мультфильмов детства. — Домовёнок Кузя без него как без рук.

— Сказка — ложь, да в ней намёк, — серьёзно ответила девушка. — А работу почитай. Там много интересного.

— Постараюсь, — устало отмахнулся Матвей. — Давай уже к сути. А то спать пора.

— Только не перебивай, — Лика сделала несколько глотков подостывшего чая. — Двенадцатая школа — бывший дом купца Дверяева. Очень плодовитого. Одиннадцать детей на 1917-й. Дух семьи привык быть нянькой и воспитателем. Потом пришли Советы и сделали школу. Вокруг снова дети. Но их стало гораздо больше, а многие вели себя не так, как нужно. Очередные хулиганы поплатились люстрой на голову. Строгий дух разозлился, но пока ещё не сломался. Здание забросили, пришли бродяги и пьяницы. Они-то и доломали несчастному домовому психику, если её можно так назвать. Помнишь, как они все сидели за столами? Будто им собирались преподать урок. В прямом смысле.

— Сказки, но логичные, — задумчиво кивнул Матвей. — И Гладенцов с его котом. Домовые же их любят…

— Что, если в остальных домах у духов тоже начинается сумасшествие? И мы ещё можем предотвратить новые трагедии? Нужно только в каждом доме тот самый «сундук со сказками» найти и обезвредить.

— Как? — усмехнулся Матвей. — Сказочных сапёров вызвать?

— Выясню, — уверенно ответила Лика. — Главное вынести из дома.

Наблюдая, как девушка одевается в прихожей, Матвей думал, что стоит проверить даже такой бред, если он может спасти невиновного человека от тюрьмы. Правда, как доказать в суде, что убийца — сбрендивший домовой?

— Лик, а почему сейчас?

Девушка накинула шарф на голову в виде косынки и укутала краями шею и плечи:

— Пока не знаю, но тоже выясню. И убери телефон, такси сама вызову.

Хозяин открыл дверь, выпуская гостью. За ней следом в плохо освещённый коридор выскочил кот, про которого уже все забыли.

— А ты правда живёшь в архиве? — спросил вдруг Матвей.

— Сплю под столом, — отшутилась Лика. — А вообще да. Там и жилые помещения есть. Только Артуру не говори.

— Он догадывается.

***

Матвею стоило огромных усилий просить Оксану сразу о двух одолжениях. Теперь бывшая супруга уверена, что сполна оплатила долг за свою неверность. Так или иначе, она разрешила заново осмотреть школу. Внимательный журналист действительно мог заметить или вспомнить что-то важное.

Вторым одолжением был разговор с Гладенцовым в психиатрии. Сергей Олегович выглядел посвежевшим и умиротворённым. То ли из-за лекарств, то ли просто потому, что вырвался. На все вопросы о своём зловещем «соседе» он молча качал головой. Но Лика в своей «доверительной маске» сумела узнать кое-что важное. Где именно могли сохраниться в здании самые старинные вещи? «Каморка, что за актовым залом?» Подвал? Бывший историк загадочно улыбнулся и ткнул пальцем вверх. А потом сам попросил об одолжении.

Днём здание бывшей школы выглядело не менее мрачно, чем ночью. Только сухую траву и бурьян во дворе изрядно примяли колёсами и ногами. Матвей вместе с Ликой перешагнул красно-белую полосатую ленту у входа, аккуратно отклеил листочек с печатью и повернул ключ в ржавом замке. Зайдя внутрь, он сразу почувствовал, как мурашки от воротника расползаются по спине и затылку. В воздухе явно ощущался запах разложения. Возможно, его дорисовывало воображение, ведь трупы давно вывезли.

Часы активности у предполагаемого местного духа никто не уточнял, но днём всё равно спокойнее. Хотя бы обзора больше. Солнце пробивалось сквозь криво забитые окна, пронзая воздух золотистыми лучами, в которых виднелась никогда не оседавшая пыль. Мужчина и девушка сразу пошли на второй этаж.

Знакомый актовый зал даже при дневном свете выглядел уже не так угрожающе. Накрытая мебель — на месте. Логово Гладенцова выглядело по-прежнему: тряпьё на полу, пустые бутылки, целая куча мусора неподалёку. Кошачьи миски тоже остались. Полицейские так и не нашли затаившегося кота. К нему-то и относилась просьба Сергея Олеговича.

Матвей вытащил из наплечной сумки банку кошачьих консервов. Вскрыл и вывалил содержимое в миску:

— Кыс-кыс-кыс… Артаксеркс!

Его удивило, что Лика, ещё на созвонах с Артуром, никак не отреагировала на странное имя кота. Но… это же Лика.

Из-под ткани, накрывавшей одну из мебельных пирамид, показалась осунувшаяся рыжая морда. Голод наконец победил страх, кот подбежал к миске и начал глотать еду большими кусками. Матвей присел рядом и осторожно погладил зверя по голове. Потом налил воду из бутылки в мятую алюминиевую кастрюльку.

— Нам туда, — сказал он, поднимаясь, и махнул рукой в сторону коридора, который заканчивался комнатой с мертвецами. Паника снова попыталась зацепиться за позвоночник и подобраться к ногам и сердцу. Нет уж! Сейчас день, он тут не один и он за главного. И он покормил кота…

Двойная дверь в конце коридора была открыта, сорванные одеяла валялись на полу. Столы по-прежнему стояли вдоль стен и шкафов, только за ними больше никто не сидел. Дыру в полу грубо заколотили свежими досками. Вероятно, снизу их подпёрли строительными лесами, чтобы оперативники могли ходить без опаски.

— Я думаю, надо начать поиски с этого края, — заявил редактор, глядя на потолок.

Единственная железная лестница нашлась снаружи, на боковой стене здания. Дождавшись, когда Матвей окажется на крыше, Лика полезла за ним. Самому забираться по скрипучей ржавой конструкции было не так страшно, как наблюдать за подъёмом девушки. Им повезло — ни одна ступенька не лопнула, ни один крюк не выскочил из стены.

Как водится, не смотреть вниз у Матвея не получалось, пока он осторожно ступал по облезлому кровельному железу. Высоты он не слишком боялся, но старался избегать. Больше всего беспокоил вопрос, выдержит ли тонкое низенькое ограждение на краю крыши, если он заскользит. Если покатится — оно точно не поможет. Значит, главное — не споткнуться. И чтобы кто-то другой не подтолкнул…

Такие мысли делали передвижение по крыше невероятно долгим. До середины Матвей добрался с пересохшим ртом и заметно дрожащими ногами. Здесь располагался вход на чердак, в отличие от остальных окон и дверей — не заколоченный. На маленькой дверце висел намертво проржавевший замок.

Подошедшая Лика протянула коллеге молоток.

— Знала? — усмехнулся Матвей.

— Предполагала.

Ржавый замок оказался крепче, чем выглядел. Вероятно, висел тут с незапамятных времён, а открывался крайне редко. Но молоток в итоге победил.

На чердаке было темно и душно. Осеннее солнце ощутимо нагревало крышу, заодно отмечая яркими звёздочками насквозь прогнившие места. К счастью, вещей здесь обнаружилось не так уж много. Вероятно, пожарная инспекция периодически заставляла выгребать отсюда хлам. Оставшийся громоздился как раз над злополучной квадратной комнатой. Матвей остановился, освещая фонариком сломанные парты, стопки портретов в рамах и необычно-бирюзовый бюст Ленина.

— В одном я уверен: Ильич тут ни при чём, — заявил Матвей и унёс тяжёлый гипсовый портрет к выходу с чердака. — С собой заберу. На память.

До вечера журналисты раскапывали завал. Но всё, что им попадалось, явно относилось к советской и современной эпохам. Духота давила на голову Матвею. Он пропотел одежду насквозь и жутко хотел пить. Вода в бутылке давно закончилась, с собой оставался только горячий чай. Напарница оставалась на удивление бодрой, не страдала от жажды и не подавала признаков усталости.

Перебрав все вещи, коллеги вернулись к выходу и уселись прямо на пыльный керамзит, покрывавший поверхность. Свежий воздух, проникающий в открытую дверцу, позволил немного продышаться от пыли и духоты. Лика вытащила из сумки заготовленные бутерброды и термос с чаем.

— И что теперь? — спросил Матвей, дожёвывая колбасу и уставившись перед собой.

Лика осмотрелась по сторонам. Абсолютно пустой чердак, кроме той кучи хлама, что они перелопатили.

— Это может быть что угодно, — ответила она. — Даже гвоздь.

— Так себе семейная реликвия…

— Ну почему же? Особый гвоздь, который первый хозяин дома лично забил на стройке, положив начало родовому гнезду. Или символический первый камень.

— Значит, искать бесполезно…

Матвей поднялся, отряхнул куртку и джинсы, подобрал бирюзового Ленина и начал осторожно протискиваться с ним наружу.

— Стой! — неожиданно сказала Лика. — Поставь-ка…

Мужчина подчинился, удивлённо глядя на неё. Девушка приблизилась к бюсту и начала его ощупывать. Потом перевернула и показала тряпку, затыкавшую отверстие в основании. Ткань была много раз закрашена вместе с изваянием, так что не сразу получилось выковырнуть её перочинным ножом. На расстеленную куртку Матвея посыпались серебряные советские полтинники вперемешку с императорскими копейками.

— Вождь-то наэкспроприировал! — засмеялся хозяин куртки.

Лика по очереди брала и осматривала монеты, пока не заявила уверенно:

— Вот!

В её ладони лежал большой медный пятак с двуглавым орлом.

Матвей снова уселся на керамзит и пристально посмотрел на девушку, ожидая объяснений. Лика достала из-за пазухи нечто, висевшее на шее и напоминавшее бабочку. Поднесла пятак. Оба предмета заметно завибрировали в её пальцах.

— Что за ведьмачий амулет? — удивился редактор.

Лика вздохнула, словно нехотя выдавала личную тайну.

— Много лет назад сгорел дом прабабушки. Я ещё маленькая была. Любила лазить по пепелищу, искать «секретики». Вот и нашла. Это петля от какой-то дверцы. Взяла на память, отчистила. А прабабушка с нами ещё пожила пару лет. Однажды заметила у меня эту штуку и похвалила. Молодец, мол, что Тимошку с собой забрала. Я только теперь понимаю, о ком она…

Матвей потёр виски:

— Выходит, это «якорь» домового твоей прабабки? Он с тобой теперь живёт? А с нами он тоже пошёл за этой штукой?

Лика пожала плечами:

— Сомневаюсь. Это ж не переезд.

Через полчаса Матвей уже парковал свою «семёрку» у здания редакции.

— Слушай, — задумчиво сказал он. — Если всё это правда, и домовой к этой штуке привязан… Не надо её в дом тащить. Вдруг примет за тот самый переезд? А тут ещё твой «Тимошка»… Будем их в машине пока складывать. А потом…

— Выясню, — кивнула Лика, отстёгиваясь.

***

Следующие две недели прошли в поисках. Дело осложнялось тем, что прямо сказать о цели визита было проблематично. В первой же конторе, занимавшей особняк купца Рыбина, встретила женщина, многократно звонившая насчёт странных звуков. Попросила не афишировать, потому что коллеги и так считали её сумасшедшей.

В ход шла легенда о журналистской проверке архитектурных памятников. Визитёрам охотно открывали все помещения и с надеждой просили поторопить власти с ремонтом. Матвей твёрдо решил после «разборок с домовыми» по-настоящему заняться вопросом. Ведь для этого он и создавал «Спортлото».

Когда Лика с помощью «Тимошкина якоря» находила нужное, включалось её безотказное обаяние. Старинная ваза, резной стул и прочие вещи без труда выпрашивались «для фотосессии».

В понедельник вечером коллеги сидели в редакции, очередной раз сверяя заявки и фото старинных домов. Откладывая каждый листок в «выполненные», Матвей тут же вспоминал, где именно в его машине припрятан соответствующий «якорь». Класть их рядом он не решался, поэтому его «семёрка» сейчас напоминала пособие по тайникам для колумбийской мафии. Одиннадцать предметов разного размера и вида лежали в багажнике, бардачке, под сиденьями и капотом. Пару мелочей даже примотали скотчем под бамперы. И только старинный стул гордо венчал багажник на крыше, напоминая о классике советской сатиры. «Лёд тронулся…»

— Кажется, всё, — подытожил Матвей.

— Надеюсь, — задумчиво ответила Лика. — Кстати, сегодня же выписка?

Собеседник посмотрел на часы в уголке монитора, потом взял со стола телефон и набрал Артура:

— Опять «абонент недоступен». Весь день так. Странно…

— Может, сам на такси доехал?

Матвей усмехнулся:

— Платить за такси, когда есть бесплатный я? Поеду в больницу. Куда его там переводили-то?

— Синий корпус.

Матвея вдруг накрыло волной беспокойства. Как он мог забыть?!

— Твою мать! — он вскочил и молча кинулся к двери. Потом обернулся и бросил озадаченной Лике:

— Жди час! Не приедем — вызывай полицию!

— Куда?

— В синий корпус. Есть ещё один «якорь»!

Тимошкин якорь (часть 2)

Показать полностью
165

Пока ещё белый (часть 2)⁠⁠

Серия Самый тёмный угол

Пока ещё белый (часть 1)

Только у самой школы меня начала отпускать крупная дрожь. Я подошёл к окнам кабинета химии и грустно усмехнулся. Соня была уже на работе, проверяла какие-то тетради. Я зябко поморщился, сунул руки в карманы куртки и вдруг нащупал что-то в правом.

Снег?!

Тот самый, «стальной», с ночи? Второй снежок, который я так и не кинул, пролежал в кармане куртки всю ночь, не растаяв в холодном коридоре…

Я резко выдернул руку, рассматривая мокрые пальцы. Ничего. Ни крови, ни шипения, ни отваливающихся кусков мяса. Что во мне такого особенного? Или все вокруг разыгрывают какой-то фарс? Я сжал дрожащий кулак и громко постучал в окно. Соня открыла, испуганно глядя на меня. Покрасневшие глаза выдавали тяжёлую ночь, обиды за мою выходку в них не читалось.

— У тебя же есть микроскоп? — спросил я.

— Я же химичка, — устало ответила девушка. — Тебе он зачем? Мозги свои рассмотреть?

— Нет. Вот это.

Я протянул ей горсть снега из кармана. Соня в ужасе отшатнулась, схватившись за раму окна. Но закрывать не стала. Вместо этого резко прошипела:

— Залезай!

Я с трудом вскарабкался, помогая свободной рукой. Соня надела перчатки и заставила вытряхнуть в большую стелянную колбу весь снег из ладони и из кармана. Отнесла в холодильник с препаратами в своей подсобке, потом долго и тщательно оттирала мою кисть каким-то спиртовым раствором.

— Да ничего мне не будет! — устало сказал я. — Сам пытаюсь понять, почему? Или всё это какой-то театр для приезжих?

— Ну да, — ехидно ответила девушка, продолжая растирать руку. — Захарыч ноги оттяпал, чтоб дурачка городского позабавить. И все остальные тоже.

— Кто-то по пьяни не помнит, как искалечился. Может, отморозил. А кто-то, возможно, врёт. Легенду поддерживает…

Соня врезала мне пощёчину.

— Заткнись! Моя мама… Не по пьяни и не врёт!

Она отошла к доске, резко сорвала перчатки и швырнула в мусорную корзину. Я почувствовал себя виноватым.

— Прости, Сонь. Я видел твою маму. Случайно. Думал тебя застать, извиниться за снежки…

Я подошёл к ней сзади и обнял за хрупкие плечи. Девушка тяжело вздохнула:

— Это отчим мой. Пил как тварь. В один из «стальных» снегопадов мы его тащили домой, рисковали. А он вырвался, маму схватил и головой — в сугроб… Я её только вчера из больницы забрала. До сих пор снится, как у неё лицо сползает багровой маской… Как она пытается крикнуть и только хрипит… Десятки операций за три года… Кожа, слизистые, даже горло и связки… Зато живая… А алкаша этого Валентин Серафимович в город увёз. Говорил, что в милицию сдал. Больше его тут не видели. А снег…

Соня скинула мои руки, прошла в препараторскую и вернулась с микроскопом, колбой и какими-то инструментами. Надела более плотные перчатки и защитные очки. Пару минут возилась со всем этим и, наконец, поманила рукой.

Я прильнул глазами к двойному окуляру и не мог поверить увиденному. Передо мной на подсвеченном белом фоне кружились невероятно изящные и красивые снежинки серовато-стального оттенка, самых разных размеров и узоров. Именно кружились. Но не падая лёгким хороводом на ветру, а лёжа на плоском стекле и непрерывно вращаясь на месте. Ускоряясь и замедляясь, цепляя друг друга зубцами или в одиночку. Словно маленькие шестерёнки какого-то механизма. Смертельно опасного для живой плоти…

Это было необъяснимо и завораживающе, я не мог оторваться или прокомментировать. Потом заметил, что снежинки тают. Превращаются в грязно-серые капли, продолжая вращение до полного растворения.

Я, наконец, поднял голову. Соня смотрела на меня с нескрываемой насмешкой.

— Отвечу заранее: это просто вода. Грязная, с примесями разных веществ. Ничего необычного. Или, наоборот, настолько сверхъестественное, что наши реактивы не в силах это распознать. Для тела безвредна. В отличие от её ледяной формы…

— Это Объект сделал? Какое-то новое оружие?

Учительница химии пожала плечами и отвернулась, кусая губы. Воспоминания о том, что случилось с мамой, похоже, крепко выбили её из колеи.

— Сонь… — я взял девушку за руки и посмотрел в заплаканные серые глаза с покрасневшими веками — Поехали отсюда? Вместе! И маму заберём. Будем в городе жить…

— Мы часть Затворок, Юр, — тихо перебила Соня. — Я не могу. А ты уезжай, пока про это не узнали.

Она красноречиво сжала мою руку, на которой снежинки не оставили следов. В дверь класса постучали, заставив девушку вздрогнуть и отойти. Пока она уносила всё со стола в подсобку, зашёл Валентин Серафимович. Молча и пристально осмотрелся, уцепился за пару грязных следов на подоконнике. Широко улыбнулся, и смерил меня колючим взглядом:

— Юрий Вадимович-то у нас романтик! Чего так рано пришёл? Бурная ночка?

Я не знал, что ответить, поэтому просто пожал плечами. Директор молча кивнул и вышел в коридор. На пороге обернулся:

— Ничего не хочешь мне рассказать?

Я неожиданно вспылил:

— А вы ничего не хотите мне рассказать? Или у вас не принято приезжих предупреждать об опасности? Сами должны догадываться?

Директор поджал губы, глядя на меня, словно оценивая. Смотрелось это очень высокомерно.

— Приезжие разные бывают, — ответил он поучительным тоном. — Умные сами расспрашивают. А те, кто себе на уме, молчат и присматриваются. А мы присматриваемся в ответ.

— И что рассмотрели?

— Что некоторые радио не слушают и в метель без шапки гуляют. «Бабушке назло уши отморожу?» — Валентин Серафимович уже откровенно насмехался надо мной. — И ведь уши-то на месте. И даже пальцы.

Я почувствовал нарастающее беспокойство. Похоже, этому человеку известно всё, что происходит в селе. Оставалось прикидываться дурачком.

— Я просто успел в дом к Петру Захаровичу зайти.

«Пока снег ещё белый»

Директор наклонил голову и медленно проговорил тоном театрального судьи:

— Успел, значит? Принято. Работайте. После обсудим.

***

Обсудили мы только в конце февраля.

Это последняя и самая глубокая царапина в памяти о том роковом годе в Затворках.

За зиму я неоднократно мотался домой, к родителям. Каждый раз возникала мысль остаться в городе, но я всегда возвращался. Надеялся рано или поздно убедить Соню уехать со мной. После разговора в кабинете химии она совсем отдалилась. Мы редко виделись в школе, а вечерами девушка заботилась о маме, избегая даже переписок по СМС. Меня это тяготило настолько, что я начал курить. Тогда я ещё не понимал, что Соня стала моей первой серьёзной любовью. И последней тоже…

Ни в какие инстанции я так и не написал. Захарыч отговорил со своей прямой и бесхитростной логикой. Если всё происходило под контролем «сверху», то меня явно «заткнут». Возможно, весьма радикально. А если Москва ни при чём, то мне просто никто не поверит. Загадочный Объект в лесу, полное село инвалидов, женщина без лица, терзающие плоть снежинки-шестерёнки… За четыре месяца я и сам уже думал, не было ли всё это пьяным бредом, как тот скелет в моём сарае. Но отчего-то местные продолжали бояться снегопадов, а радио регулярно оценивало их угрозу. Перед очередной порцией стихов Есенина…

Коллеги и жители села косились недружелюбно и общались неохотно. Словно это мне теперь было известно что-то, недоступное всем остальным. Такая смена ролей поначалу даже забавляла. Валентин Серафимович смотрел холодно и мрачно, однако молчал.

«Стальных» снегопадов с той ночи в ноябре больше не было. Школьники заметно расслабились. Они по-прежнему не играли в снежки и ходили в любые осадки укутанными. Но уже не вглядывались в окна так тревожно и неотрывно. За глаза меня почему-то прозвали Роботом. А однажды Антон из шестого «Б» прямо спросил, настоящие ли у меня руки. Взяв его за пальцы, чтобы доказать живое тепло, я впервые увидел в глазах мальчика неподдельный испуг. А ведь он единственный, кто не боялся даже снегопадов.

Захарыч, к которому я иногда заходил в мастерскую или домой, советовал опасаться Валентина Серафимовича, повторяя одну и ту же мысль:

— Их власть держится на страхе. А «стального» снега давно не было. Тут ещё ты со своим «иммунитетом».

И так уж совпало, что после очередного нашего разговора директор вызвал меня к себе. Заглянул в мастерскую и махнул рукой. Я на минуту задержался во дворе школы и закурил. Нервы почему-то не успокоило, зато вызвало приступ кашля. Тогда мне казалось, что это из-за сигарет.

В кабинете Валентина Серафимовича было идеально чисто, всё разложено в строгой симметрии и практичности. Сам директор сидел во главе длинного стола, приглашая жестом присаживаться напротив. Дистанция меня обрадовала.

Валентин Серафимович долго рассматривал мои руки, лежавшие на столе, потом неожиданно сказал:

— Весна близко! Всё ещё ничего не хочешь мне рассказать?

— Например?

— Что такое этот «стальной» снег, по-твоему?

Похоже, он выбрал тактику, при которой оппонент не может предугадать ход диалога, теряет нить и становится «лёгкой добычей».

Я пожал плечами:

— Секретное оружие?

— Оружие… — прищурился Валентин Серафимович, — А в чьих руках?

— Ну точно не в моих!

Я попытался засмеяться, но смех вышел нервным. Директор так недобро уставился на мои кисти, что я поспешил сунуть их под стол.

— А этого никто не знает, — мрачно ответил Валентин Серафимович. — Даже Объект.

Он встал из-за стола и начал медленно прохаживаться по кабинету под портретом молодого президента.

— Выбросы, радио, шестерёнки под микроскопом, люди в противогазах… Всё выглядит как дешёвый фантастический триллер. Но что если Объект не генерирует этот… «снег»… а изучает? Получил откуда-то и теперь пытается контролировать? Не всегда успешно.

Мужчина резко остановился и принял очень важную позу:

— А знаешь, почему? Потому что он живой!

— Кто? — переспросил я. — Снег?

— Именно! Звучит бредово. Но я здесь живу уже очень давно. Помню самый первый «стальной» снегопад. Помню каждый из них! Изучал, наблюдал, анализировал… Чудом не пострадал. Сам по себе снег из металлов не уникален — любой астроном подтвердит. Только не для нашей планеты. И если это металл, то какой? Что-то, внеземное, метеоритное? Полностью распадается на атомы, когда тает? Допустим. Но почему эти «шестерни» столь избирательны? Одежда цела, а плоть — на молекулы?

Ответов у меня не было. Вопросы, которые задавал директор, и правда казались логичными, но почему-то мне в голову не приходили. Собеседник продолжил, важно подняв указательный палец:

— Потому что они не просто живые, но и разумные!

Он выдержал паузу, наслаждаясь моим искренним удивлением, потом вернулся в своё кресло и начал объяснять.

— Люди быстро научились бояться снега. Любого, от греха подальше. Калек становилось всё меньше, а «стальных» снегопадов всё больше. Но рано или поздно кто-нибудь всё равно попадал. По пьяни или по глупости…

— Или не по своей воле, — вставил я, вспомнив Сонину мать.

Директор подозрительно прищурился, словно уловил намёк на что-то другое, но продолжил:

— И как только стальное окрашивалось красным, «особые» снегопады прекращались. Порой — до следующей зимы. «Снег», слово хищник или древнее божество, получал свою жертву и успокаивался. Эта схема всегда работала. До сих пор…

Последние слова были сказаны с неприятным нажимом. Я посмотрел в насквозь прожигающие глаза директора. В моей груди будто тоже завертелись какие-то шестерёнки, ускоряясь и сбиваясь с ритма. Захотелось вскочить и выбежать из кабинета, но за моей спиной открылась дверь и вошёл высокий широкоплечий мужчина. Кузнец, с супругой которого директор крутил роман, если верить Захарычу. И я понял, что своим ходом мне отсюда уже не уйти. Валентин Серафимович подошёл сбоку и навис надо мной, опираясь на стол крепким кулаком.

— Поэтому спрашиваю последний раз. Ничего не хочешь мне рассказать?

Я решил блефовать.

— Ладно, вы меня раскусили. Я один из них.

Звучало не слишком убедительно. Кто такие «они», я понятия не имел. Но играть пришлось до конца.

— Отпускаете нас с Соней… Софьей Максимовной в город, я высылаю вам подробности. Объект закроют, «стального» снега больше не будет.

Директор молча переглянулся с кузнецом, потом снова посмотрел на меня и вдруг расплылся в широкой ядовитой улыбке:

— Ах ты маленькое брехло!

Его кулак со здоровенной золотой печаткой врезался мне в челюсть, вытряхивая сознание.

Я очнулся, сидя на стуле в одних трусах, в полумраке какого-то длинного помещения. Было очень холодно, спина затекла, пошевелиться мешали верёвки, стянувшие тело и конечности. Челюсть болела, в голове отдавался каждый звук. В тусклом желтоватом свете лампочек тут собралась, наверное, половина села. Многих я знал, а кого-то видел впервые. Костыли и подвязанные рукава выдавали людей, пострадавших от снегопадов. Теперь все они ждали ответов. Или наказания. Виноват ли я хоть в чём-то, их едва ли интересовало.

Валентин Серафимович стоял в свободном полукруге, спиной ко мне. Большую часть пламенной речи я, кажется, пропустил.

— Так что я спрашиваю вас, дорогие сограждане, — гремел голос директора, — если снег сегодня не соберёт урожай, не возьмёт ли он через год двойную цену?

Палец оратора указал в мою сторону.

— Мы не знаем этого человека! Даже те, кому поручили узнать его поближе, мало что выведали.

При этих словах Захарыч в толпе опустил голову, а Соня, которую я разглядел не сразу, закрыла лицо руками и поспешила к выходу. Увидев знакомые ворота, я осознал, что нахожусь в своём сарае. Похоже, тот скелет мне всё-таки не привиделся… Впору позавидовать, что одежды на нём оставили побольше. Интересно, кем был мой предшественник? Его тоже не тронул снег? Или у местных традиция приносить в жертву пришлых? Горечь предательства и ужасные предчувствия навалились разом. В груди закололо.

— Мы годами страдали! — завопил Валентин Серафимович.

— Да! — отозвалась толпа.

— Чужак не страдал вместе с нами!

— Да!

— Пусть снег заберёт чужака вместо нас или наших детей!

— Дааа!!!

— Фанатики и убийцы! — усмехнулся я, как только голоса стихли, — Меня же ваш снег не берёт…

— Возьмёт, — уверенно ответил директор. — Если правильно подать.

В длинной шубе и меховой шапке он напоминал вставшего на дыбы медведя. И только сейчас я заметил в его руках снеговую лопату.

Валентин Серафимович поднял руки и помахал в сторону ворот. Снаружи послышался шум двигателя. Толпа расступилась. В сарай, впритирку по ширине ворот, медленно вползала задним ходом «ГАЗель». Вместо привычного синего тента у машины был белый рефрижератор. Грузовичок остановился в пяти шагах от меня, двигатель замолчал. Из кабины вылез человек с ещё одной лопатой, в плотном комбинезоне и защитных очках поверх лыжной шапки, скрывающей лицо. Но крупную фигуру кузнеца-рогоносца не узнать было сложно. Повинуясь жестам директора, он открыл дверцы холодильной камеры. Зрители зашептались и в ужасе попятились от машины.

Я горько усмехнулся и покачал головой. Если меня не сожрут шестерёнки, то всё сделает холод. Лучше бы я пошёл в армию…

«И летит, летит, нацеленный в висок

Самый первый снег…»

В голове пел «Сплин», пока муж и любовник Эллы Илларионовны закидывали меня в две лопаты. Если до этого я замерзал, то сейчас, под тяжёлым холодным покровом я почувствовал, что отогреваюсь. Лишь больно кололо в груди.

Когда я окончательно превратился в сугроб, из которого торчала только голова, в сарае наступила полная тишина. Мне казалось, что я слышу тихое шуршание миллиардов шестерёнок, покрывающих моё тело. Но вреда они мне по-прежнему не причиняли.

Люди смотрели, затаив дыхание. Толпа во все времена безмозгла и кровожадна. Гладиаторы, пытки, казни, трэш-блогеры и снафф-контент… «Хлеба и зрелищ!» Если шестерни всё-таки вгрызутся в мясо, эти убогие испытают экстаз? Хорошо, хоть детей не притащили. Может, у них ещё есть шанс вырасти людьми…

Валентин Серафимович был явно разочарован. Он несколько раз обошёл вокруг сугроба, остановился в поле моего зрения и прошептал:

— Кто же ты такой, ублюдок?

— Я ж говорил, — улыбнулся я. — Один из них. Из невкусных.

— Ах из невкусных, — зло улыбнулся в ответ директор. — Может, просто соус не тот?

Он резко размахнулся и лопатой ударил меня по лицу. Переносица хрустнула, в глазах поплыли цветные узоры и сделалось горячо. На серую рыхлую массу возле моей шеи закапала кровь. Снег зашипел и задымился каким-то дешёвым спецэффектом. Глаза Валентина Серафимовича готовы были выскочить из орбит:

— Начинается! — крикнул он, радостно поднимая лопату над головой.

В это время «ГАЗель» завелась и медленно поползла на выход из сарая. Освободившееся место тут же заполнили селяне с горящими хищными взглядами. И в этот момент я тоже понял, что начинается.

В груди закололо просто нестерпимо, но это, похоже, было не сердце. Как будто лёгкие наполнились жидким огнём. Или, наоборот, чем-то неистово ледяным.

«Первый снег был чище, чем мы все…»

Всё моё снежное покрывало вдруг разом поднялось в воздух, словно рой насекомых. Огромное стальное облако на секунду повисло над людьми. Я с удовольствием наблюдал, как на их лицах кровожадность сменяется ужасом. Только бы всё это чудо не улетело через крышу, оставив меня заведённым фанатикам! Но вышло иначе.

Толпа завопила. Крича и расталкивая друг друга, люди рванули к выходу, перекрытому медленно выезжающей «ГАЗелью». Десятки рук бешено забарабанили по дверцам рефрижератора. Часть роя мигом слетела вниз и ринулась в выхлопную трубу. Двигатель заглох до того, как водитель прибавил скорости. Выход оказался полностью блокирован.

— Толкаем! — заорал директор.

Напуганная толпа могла выбить машину как пробку из бутылки шампанского. Но снег пришёл за своим урожаем.

Жуткие зрелища часто бывают необъяснимо притягательными. Не хочется смотреть, но взгляд отвести невозможно. В этот раз снег не был таким избирательным. Не выискивал незащищённые участки. Он изголодался не на шутку, проникал в рукава, штанины и за воротники. Люди визжали и хрипели, фонтанировали кровавыми брызгами и оседали кучками зимней одежды. Валентин Серафимович неподвижно стоял с лопатой в руке, покрытый кровью односельчан. Он развернулся ко мне с обезумевшим лицом, размахнулся… Рой снежинок поднял его в воздух, закрутил, практически завязывая в узел, и вывалил из распахнувшейся шубы кучу лишённых плоти костей и лопату…

Я понимал, что, потеряв сознание, точно замёрзну. Но не отключиться после всего увиденного просто не смог…

***

Теперь, спустя двадцать лет, любой назовёт эти строки бредом. Да, среди моих лекарств всё больше наркотических. Но в реальности своих воспоминаний я уверен. Как и в реальности рака, доедающего мои лёгкие.

Я так и не понял, почему снег выбрал меня. Я стал для него своим, случайно вдохнув пару снежинок? Может, среди них оказался аналог пчелиной матки? Этакая «снежная королева?» Как бы то ни было, кроме меня, в том сарае не выжил никто.

Я очнулся через сутки в районной больнице, с пневмонией и лёгкими обморожениями. Узнал от врачей, что в Затворках произошла трагедия. Десятки людей сгорели при пожаре в местном ДК. Думаю, это Объект замёл следы до приезда полиции. Моё имя не фигурировало, меня никто не допрашивал. Но кто сообщил обо всём на Объект? Я хотел верить, что это Соня пыталась меня спасти. И не хотел думать, что был для неё только заданием… Больше о них с мамой я с тех пор ничего не слышал.

После репортажей о «пожаре» оставшихся жителей всё-таки переселили. Затворки остались точкой на карте и царапинами в моей памяти. Я так и не смог их залечить — ни быстро растаявшим браком, ни алкоголем, ни психотерапией. Узнав страшный диагноз, я понял, что это расплата за спасение. Когда химия и лекарства перестали справляться, я уехал в Затворки. Насовсем. Родители не возражали — наблюдать моё угасание было бы тяжелее.

Здесь вместе со мной ещё доживает кое-кто из стариков. Нет больше ни школы, ни больницы, ни магазинов. Остались только традиции.

Я проглотил россыпь таблеток и закурил, шумно выдыхая единственным лёгким. Посмотрел на часы ноутбука, потом на искрящийся белый снег за окном. Прислушался к ощущениям в груди. Похоже, угроза минимальна. Так и скажем.

Я откашлялся, пододвинул поближе томик Есенина и включил радиопередатчик.

Показать полностью
134

Пока ещё белый (часть 1)⁠⁠

Серия Самый тёмный угол

Говорят, угасающий разум старика выделывает странные штуки с памятью. Можно в деталях помнить события полувековой давности, но регулярно забывать, что ел на завтрак и где вообще находишься. Я, вроде, не совсем ещё старик. Да, мои сорок с небольшим успели забрать половину волос, несколько зубов и… кое-что ещё. Просто последние годы были настолько малоприятными, что слипаются в ком грязного снега и катятся к чёртовой матери вместе со мной. Но годы, которые вспоминаются гораздо ярче, куда логичнее было бы назвать «последними».

В школе я боялся попасть в армию. Думал, что такие как я не выживают в тюрьме и в окопах. Мой выпускной пришёлся на конец девяностых, и окопы вполне могли стать реальностью. Поэтому я решил поступать. Денег на обучение в больших городах у родителей не было, а дома надёжную «вышку» предлагал только педагогический. Я с детства дружил с книгами и ненавидел цифры, поэтому выбрал филфак. Студенчество помню, как самое лучшее время в жизни, и мог бы говорить о нём часами. Но всё, что я действительно хочу рассказать, случилось после.

Финишная прямая к диплому пришлась на более спокойное время. Шанс угодить в «горячую точку» был уже небольшой, да и порядок кое-какой навели. Но когда встал выбор между службой и распределением в сельскую школу, я задумался. Это в сорок общаешься на равных с теми, кто на десяток лет старше или младше. В юности же все ямки ― пропасти, все углы ― острые лезвия. Двадцатитрёхлетнему мужику неуютно быть равным среди мальчишек. Уж лучше — по разные стороны учительского стола.

Цепочку воспоминаний в этом странном дневнике начну с первого приезда в Затворки. Был август 2005-го. Некогда большое село, как и многие, превратилось в полузаброшенную деревеньку. Чудом здесь сохранилась «девятилетка», колхоз и даже больница. Всё это продолжало «коптить», потому что обслуживало некий Объект в лесах неподалёку.

Единственный рейсовый автобус пришлось бы ждать сутки, поэтому из райцентра меня подбросил водитель хлебного грузовика. Он же и поделился информацией. Не забыл упомянуть летающие тарелки, секретное оружие и людей в химзащите. Всё это «точно видел один знакомый». Наверное, как и рядом с любым из военных городков.

Школа, которую легко было найти по заросшей аллее от центральной площади, встретила краской, свежей древесиной и прочими запахами ремонта. Всё это в связке с летней жарой и волнением вызвало головную боль.

Директор лично повёл показывать предоставленное жильё. Высокий плотный мужчина с красным лицом и волнистой сединой напомнил Ельцина в его «лучшие годы». Но вместо специфического тембра имел густой, хорошо поставленный баритон. А тёмно-карие глаза, несмотря на широкую улыбку, неприятно прожигали насквозь. В голове всплывали два слова: «самодур» и «манипулятор». И очень хотелось, чтобы ассоциации оказались ошибочными.

Позади кирпичного двухэтажного здания школы располагался стадион. Точнее, вытоптанное футбольное поле с парой ржавых ворот и десятком деревянных лавочек. Стайка мальчишек, гоняющих мяч под не слишком цензурные крики, при виде нас затихла и поздоровалась. Валентин Серафимович строго погрозил им пальцем и повёл меня дальше, прямо через центральный круг. Я буквально спиной ощущал взгляды будущих учеников и был уверен, что они обсуждают «новую жертву». Тогда всё это казалось преодолимыми трудностями.

Сразу за школьной территорией начинались заросшие бурьяном поля. Слева вдали виднелись руины ангаров, справа скелетом какого-то динозавра торчал ржавый комбайн. Мы направились протоптанной дорожкой к одинокому деревянному домику посередине. Попутно Валентин Серафимович рассказывал:

― Тут старый Карпыч жил. При колхозе когда-то сторожем числился. Потом эту часть забросили, его переселить хотели, а он ― ни в какую. Поэтому домик и уцелел. Даже электричество есть. Лет пять назад шалили, конечно, провода резали. Вот, заново натянули к твоему приезду.

Директор выразительно посмотрел на меня. Наверное, ожидал, что я проникнусь благодарностью и не сбегу в самом начале сентября. Я молча дёрнул дверную ручку. Оказалось не заперто. Жара набирала обороты, но в пыльном полумраке жилища было прохладно. Старая ветла в палисаднике удачно затеняла ржавую крышу. Удивительно, что дерево, как и сам дом, до сих пор не ушли на дрова. Тянуть газ в такую глухомань едва ли планировали.

Малюсенький коридорчик вёл в кладовку, засыпанную углём. В полумраке на чёрных глянцевых камешках плясали яркие солнечные пятна.

― Крыша местами как решето, ― задумчиво кивнул директор. ― Поправим. С ремонта школы что-нибудь выделим.

Единственная жилая комната не обманула ожиданий. Пожелтевшие обои, маленькая печка в углу, умывальник с разбитым зеркалом, крепкий старый шкаф, круглый столик у одинокого окна и, внезапно, больничная койка. Видя моё удивление, Валентин Серафимович пояснил:

― У Карпыча диван был. Столетний, продавленный. На нём и помер. А нашли только дней через… Нда… Вот, заменили, чем смогли. Не сомневайся, кровать новая. Больница у нас в порядке, может себе позволить.

Я сбросил объёмную сумку на пол и с удовольствием расправил плечи. Директор хлопнул меня по спине и бодро сказал:

― Располагайся! Если что ― обращайся. По предметам не помогу, математик всё-таки. В остальном — всегда рад.

― Спасибо, ― неуверенно проговорил я.

Немного коробило из-за того, что меня даже не спросили, подходит ли мне жильё. Из удобств имелась только электроплитка на подоконнике. Однако качать права с первого дня казалось неразумным.

На выходе Валентин Серафимович обернулся и посмотрел на меня с нескрываемой иронией:

― Ну что, Юрий Вадимович, потянешь три предмета? Хотя придётся. Сам понимаешь, коллектив маленький. Зато часы, нагрузка. Завтра ждём на работу. Молодец, что устроился с августа. С ремонтом поможешь и сам освоишься.

Директор вышел в изрядно уже разогретое утро, оставив неприятный осадок. За пять лет обучения и практики я привык к обращению на «вы» и по имени-отчеству. Как от учеников, так и от преподавателей. А тут с порога бесцеремонно «тыкают». Я понял, что всё ещё ближе к мальчишкам, от которых хотел отгородиться столом, чем к новым своим коллегам…

Подумав немного, я поднял сумку и снова повесил на плечо. Надо было где-то найти надёжный замок.

***

Каждое событие, повлиявшее на моё нынешнее состояние, словно кошачья лапа, оставляло царапину в памяти. Новая отметина появилась довольно быстро. Кое-как привыкая к выделенной жилплощади, я начал ходить на работу. Первую неделю занимался ерундой, вроде протирания плафонов и перетаскивания тяжестей. Дети и их родители, помогавшие с ремонтом, были приветливы и настраивали на оптимистический лад.

В конце второй недели директор отрядил меня в помощь учителю технологии. Пётр Захарович, или просто Захарыч, оказался стереотипным трудовиком. Даже трезвый раскачивался при ходьбе, за что ученики прозвали его Морячком. Походкой и сизым носом он действительно напоминал персонажа «Деревни дураков». Однажды кто-то пришил к берету учителя рыжий помпон, чем вызвал громкую брань и швыряние инструментов. Теперь Морячок на время стал моим начальником, и я искренне боялся не сдержать при нём улыбки.

Весь день мы сортировали школьную мебель, отправляя размалёванные ручками парты в ремонт или на дрова. Пару кособоких стульев мне разрешили забрать. Захарыч был строг и молчалив, словно присматривался к чужаку. Ближе к вечеру я отпросился отнести стулья домой, заодно зашёл в продуктовый. Пить водку в жару не хотелось, поэтому я взял две бутылки портвейна. Глаза старого педагога заблестели, но он мастерски изобразил равнодушие. Лишь нехотя махнул рукой:

― Плесни, раз принёс.

После пары стаканов трудовик заметно оттаял. Начал расспрашивать обо мне и о моих планах на будущее, то и дело усмехаясь и качая головой, как полагается мудрому наставнику. О себе говорил неохотно, всё время переводя разговор на других.

Важных моментов в общении было два. Я не ошибся в оценке директора. По словам Захарыча, он «мнил себя царём», которому неплохо бы «поправить корону шерхебелем». Что такое шерхебель мне, гуманитарию, было неизвестно. Но звучало обидно. Также выяснилось, что у Валентина Серафимовича роман с молодой учительницей начальных классов Эллой Илларионовной. Вспомнив, как она красила лавочки во дворе, порхая в лёгком голубом сарафане, я невольно позавидовал директору. И пожалел детей. Язык же сломать можно! Элла Илларионовна… Словно перекличка пастухов на альпийских лугах… А ещё у неё был суровый и крепкий муж-кузнец. И однажды директор так «дозвездится», что Захарыч всё этому кузнецу выложит. Вот тогда-то головы и полетят. Буквально…

Разливая остатки второй бутылки в мятые железные кружки, трудовик повторил, наверное, в пятый раз:

― В общем, Элку не трожь!

Я с серьёзным видом покачал головой:

― Даже глядеть на неё не буду.

― Ну глянуть-то можно, почему же, ― Захарыч подозрительно прищурился. ― Или ты из «этих»?

― Да не дай бог! Мне просто… химички больше нравятся! ― отшутился я.

Трудовик задумался и тихо проговорил:

― Да, Соня хорошая девочка. Только присмотреться к ней надо.

Уже поздно вечером, запирая мастерскую, Пётр Захарович кинул мне вслед:

― Ехал бы ты отсюда, Юра! Пока можешь.

Я махнул рукой и шатаясь ввалился в помещение школы. Открыто. Значит, кому-то ещё дома не мёдом намазано. Я подошёл к стене и сфокусировал взгляд на стенде «Наши учителя». Вот тут, скорее всего, влепят моё фото. Прямо рядом с некой Софьей Максимовной. Надо же, какое совпадение… Это к ней, что ли, присмотреться надо? Мой рот невольно расплылся в глупой пьяной ухмылке.

Про химичек я ляпнул просто так. Теперь с фото над подписью «учитель химии и биологии» на меня смотрела худощавая конопатая девушка. Я был убеждён, что рыжие делятся на два типа: яркие-красивые и блёклые-незаметные. Середины не бывает. Софья Максимовна оказалась, на мой взгляд, из откровенно блёклых. Но настоящая красота часто скрывается внутри. Да и поживёшь тут в одиночестве…

Толком не помню, как я дошёл до дома. По пути через поле даже с кем-то здоровался. Свежекупленный амбарный замок придавал моей халупе иллюзию защиты. Ввалившись в комнату, я плюхнулся на один из школьных стульев у стола. Подпёр голову руками и долго смотрел в окно. Начинало темнеть. Вдалеке, через заросшее поле и жиденькие посадки, белело здание школы. На первом этаже горел одинокий огонёк. Я вынул из кармана джинсов телефон ― простую дешёвую «звонилку». Ни звонков, ни СМС. Никому я не нужен. Может, и хорошо?

Я впервые в жизни почувствовал себя свободным. Всё студенчество завидовал приезжим однокурсникам. Никто им не указ. Гуляют и спят, где хотят и с кем хотят… А они завидовали нам, местным, сытым и не думающим о деньгах… Теперь я такой же приезжий. Сам себе хозяин. Захочу ― нажарю сейчас картошки. Или пойду в магазин и куплю чего-нибудь вредного и вкусного. Или возьму ещё портвейна и уйду на всю ночь шляться по лесу. Может, костёр разведу, искупаюсь в реке. Позвоню своей бывшей часика в два ночи… А может, курить начну. Хотя нет. Денег жалко.

Я вдруг понял, что до сих пор не изучил толком свои владения. Ведь кроме кособокого деревянного туалета позади дома имелся двор. Пока ещё не совсем стемнело…

Отдельного выхода во двор не было. Я полюбовался с крылечка гнилым палисадником с зарослями крапивы. Поднял голову на сыплющие листвой ветви старого дерева. Помахал рукой огоньку в здании школы и пошёл обходить дом справа.

Забор почти полностью растащили, как и большинство сараев. Уцелело лишь одно длинное строение из шлакоблоков — какой-то ангар или гараж. На воротах висел наглухо проржавевший замок. Пришлось сходить в угольную кладовку за топором. Алкоголь и не слишком умелые руки заставили повозиться и погреметь. Кроме обломков провалившейся местами крыши, внутри не было ничего. Однако меня заинтересовало нечто на полу у дальней стены. В нос ударил запах застарелой гнили. Придётся вычистить всё как следует.

Мой телефон имел бонус в виде фонарика. Включив его, я осторожно шагнул в глубину сарая. У дальней стены валялись какие-то деревяшки и тряпки. Я собрался уже выходить, но что-то тревожно кольнуло внутри. Направив свет на ворох разноцветной ткани, я подошёл ближе. В голове неприятно застучала кровь. Из-под тряпок выглядывало нечто, напоминавшее кости человеческой руки. Ветка? Я шумно выдохнул и разгрёб тряпьё. Фонарик высветил желтоватый череп с остатками светлых волос ― таких же, как у меня…

Я поспешно выбрался наружу и убежал в дом. Зачем-то подпёр дверь изнутри одним из стульев. Долго сидел на другом, положив топор на колени и не зажигая свет. Резко протрезвевшая голова пульсировала болью и паникой, подбрасывая исключительно мрачные варианты.

Проворочавшись в постели остаток ночи, я уснул только с рассветом. Недолгий беспокойный сон принёс ещё больше головной боли. Благо был выходной. Я вышел из дома ближе к обеду. Солнце уже припекало, но меня била крупная дрожь, подкреплённая похмельем. Я постоял несколько минут у порога, щурясь на школьное здание вдалеке, потом развернулся и пошёл во двор.

Здесь я остановился, соображая, паниковать мне или радоваться? На воротах сарая висел здоровенный ржавый замок. Значит, вчерашнее мне привиделось? Или просто приснилось? Ну не настолько я был пьян! Да и топор, который обычно лежит на куче угля в кладовке, валялся неподалёку. Что же здесь происходит?

Я подобрал топор, вернулся в дом и поставил чайник. Сидя за столом, пытался собраться с мыслями. Решил пока никого ни о чём не расспрашивать. Понаблюдать. Если на меня хотят повесить что-то нехорошее, лучше не втягиваться в эту игру как можно дольше.

***

Самое насыщенное событиями воспоминание относится к началу ноября. Нет смысла описывать начало моей педагогической деятельности. Каждый молодой учитель наступает на схожие грабли, а остальным это не интересно. Главное, что за школьной суетой случай во дворе задвинулся куда-то далеко. Его забросало тряпьём, как тот самый скелет в сарае, который мне, возможно, привиделся. Или школьники разыграли, подбросив пособие из кабинета биологии. Чем дольше я жил здесь, тем больше находил отговорок не проверять сарай.

В то утро у меня было особенное настроение. Я увидел в окно, что серую пустошь с торчащими костями сухого бурьяна красиво припорошило белым.

«…Самый первый снег был самым чёрным,

Он летел, не зная, где ему упасть…»

Умываясь у допотопного рукомойника, я напевал под нос строчки, которые всегда приходили на ум в таких случаях. И чуть не обосрался от неожиданности, когда перемотанная изолентой коробка на стене зашипела. До сих пор я не знал, что радио работает, считая просто деталью старой обстановки. Наверное, точка транслировала только сообщения местной станции.

— От администрации Затворок, — проговорил невнятный мужской голос. — Угроза минимальна. С Объекта предупреждений не поступало. Работы и занятия не отменяются. Рекомендуется слушать эфир, сохранять спокойствие и бдительность…

На последнем слове диктор несколько раз запнулся, будто был пьян уже с раннего утра. А после долгой паузы вдруг начал читать «Берёзу» Есенина. Я застыл с полотенцем на шее, глазея на радио и пытаясь понять этот странный перформанс. Диктор дочитал последние строки, в динамике щёлкнуло и затихло.

В школе, неожиданно для середины недели, собрали общую линейку. Валентин Серафимович долго напоминал всем о важности исследований, проводимых на Объекте, и о его роли в жизни села. За три месяца я так и не понял, чем занимается эта организация. Коллеги не рассказывали, а я не расспрашивал. Ненавижу ситуации, когда ты один не в курсе чего-то, известного остальным. Они начинают ощущать себя причастными к Очень Важному Знанию, смотрят снисходительно, перемигиваются и перешёптываются. Детский сад! Хоть и под вывеской школы… Речь директора я почти не слушал. Рассматривал веснушки на щеке стоявшей неподалёку Софьи Максимовны. Важно ли для нас обоих, что мы дважды просыпались в одной постели? Морячок был прав: стоило только присмотреться.

В итоге дети и взрослые разошлись по классам с максимально озабоченными лицами, а я так и не уловил сути собрания. Наверное, дежурная благодарность главному спонсору школы.

Из-за линейки, отобравшей время первого урока, на второй пришли сразу два шестых класса. Целых одиннадцать человек. Я любил историю и старался каждое занятие сделать нескучным. Школьники это ценили. Кроме девятиклассников, которым было интереснее вывести молодого учителя из себя. Однако на этот раз меня, кажется, не слушал никто. Все, даже отличница Таня, напряжённо высматривали что-то в окнах. Я за холодными стёклами не видел ничего необычного. Школьный двор с клумбами, футбольная площадка, дальше — пустынное поле, где торчала моя одинокая хибара. Всё это было слегка припорошено снегом, большая часть которого уже растаяла на солнце. Редкие снежинки кружились в воздухе.

— Насыпал бы уже как следует, — сказал я с улыбкой. — А то и в снежки не поиграть.

В следующую секунду я вздрогнул и пожалел о своих словах, потому что одиннадцать пар глаз уставились на меня. Во всех читались недоумение и страх. Пожалуй, даже суеверный ужас… Таня вскочила из-за парты перед учительским столом и без спроса выбежала в коридор. Дверь за ней медленно закрылась, заглушая гулкий топот и рыдания. В классе стояла тишина, дети по-прежнему смотрели на меня. Я почувствовал, что начинаю поддаваться какой-то иррациональной панике, откашлялся и спросил:

— Ребят, а в чём дело? Я что-то не то сказал?

Ученики продолжали молчать, но их взгляды опустились в тетради или вернулись к окнам. Наконец, Галя, обычно шумная и весёлая, ответила на удивление тихо:

— У Тани просто дедушка…

— И бабушка! — резко перебил её сосед по парте Антон.

Парнишка дерзко и иронично сверлил меня чёрными глазами. Совсем как директор… Внутри начало закипать то самое мерзкое ощущение непричастности к чему-то общему. Захотелось как-то сломать наглеца, заставить всё объяснить…

Тишину резко взорвал хрип старого динамика, висевшего под потолком. Кажется, все, кто был в классе, подпрыгнули в этот момент. Больше никаких звуков не последовало, просто проверка системы. Эта неожиданность дала разрядку накопившемуся напряжению. Кто-то из детей засмеялся, некоторые начали тихо переговариваться. Всё вокруг постепенно входило в привычную колею.

На остаток урока я задал письменную работу и вышел проветриться. Отдельные снежинки продолжали меланхоличный танец в воздухе.

Я обошёл здание и оказался на одной из центральных улиц посёлка. Здесь не было ни души. Даже рынок в паре кварталов, шумный и многолюдный в эти часы, непривычно молчал. Сегодня какой-то особенный день? Или у местных некие суеверия насчёт первого снега?

В памяти всплывали сюжеты о деревенских сектах и древних культах. Словно сараи, полные скелетов… Что если прямо сейчас завалиться к директору и потребовать объяснений? Или дальше наблюдать и выжидать? Что в моей ситуации более рискованно? А может, все тайны я выдумал? В сарае нет ничего, кроме гнилого тряпья, а детей просто выбила из колеи неожиданная линейка?

Оставшиеся уроки прошли в менее напряжённой атмосфере. Снег окончательно растаял, земля после полудня практически высохла. На улицы Затворок вернулась прежняя вялая суета.

На футбольном поле меня догнала Таня.

— Юрий Вадимович, извините, что я с урока убежала, — девочка виновато кусала губы, рассматривая потёртые кроссовки. Её щёки были ярко-красными.

— Я просто… знаете… — она вдруг подняла голову и посмотрела мне в глаза с какой-то мольбой. — Уезжайте отсюда! Пока снег ещё белый…

Я открыл было рот, но Таня уже бежала обратно к школе. В голове снова зазвучал хрипловатый голос Васильева:

«Первый снег был самым красным,

Я не знал, где кровь, а где вишнёвый сок…»

Дома я долго ходил по комнате, не разуваясь и не снимая куртки. Это что за намёки? «Пока снег ещё белый…» А потом что? Окрасится моей кровью? Да пошли вы все на хер, ясно?!

Я открыл дверцу шкафа, куда в отсутствие холодильника складывал и продукты. Вытащил из-под стопки футболок начатую бутылку самогона. Вылил в глотку мерзкую тёплую жидкость, с трудом отдышался и пошёл в кладовку за топором. Вдогонку мне со стены захрипело и защёлкало радио, но слушать Есенина никакого желания не было.

Во дворе алкоголь подействовал. Я развеселился и почувствовал злобный азарт. «Ща я вас выведу на чистую воду, суки! Лоха городского нашли?!»

Замок слетел с первого же точного удара обухом. Я рванул на себя створку ворот, зачем-то держа наготове топор. Фонарик в этот раз не требовался, солнце было ещё высоко. Лучи удачно попадали внутрь сарая через вход и дыру в крыше. Куски шифера валялись на прежнем месте. Я прищурился, пытаясь рассмотреть получше. Удивлённо хмыкнул и двинулся в глубину помещения.

У дальней стены было пусто. Никаких скелетов, никаких тряпок. Подсуетились, сволочи? Или всё-таки ничего не было?

Вернувшись в дом, я чувствовал себя опустошённым. Словно лишился какой-то важной цели. За окном начинало смеркаться, и снег наконец-то повалил крупными хлопьями. Телефон в кармане куртки, которую я до сих пор не снял, пиликнул об СМС. От Сони:

Izvini,pribolela,lyagu rano.:-*

Я печально усмехнулся и таким же экономным транслитом накнопал ответ:

Vyzdoravlivaj!

Выходит, с приятным походом в гости сегодня тоже не сложилось…

До позднего вечера я допивал самогон под вчерашнюю жареную картошку. Света не включал, в темноте приятно потрескивала печка. Дешёвый кассетник жужжал заунывными метал-балладами, усиливая атмосферу зимней безнадёги. К снегопаду подключился порывистый ветер, поэтому снаружи уже порядочно намело. Луна слабо просвечивала сквозь густую пелену, и выпавший снег отливал какой-то стальной серостью. В изрядно захмелевшей голове снова и снова звучал голос девочки. «Пока снег ещё белый…» Выходит, опоздал?

Дальнейшее вспоминаю урывками.

Помню, как напялил куртку и вышел на улицу. Остановился на пороге, глубоко вдыхая морозный воздух. Снежинки сразу облепили кожу лица, приятно покалывая разгорячённую плоть. Я резко закашлялся и чуть не блеванул, потому что вдохнул снежинку размером с кулак — так мне показалось. На миг мои лёгкие будто наполнились жидким азотом, и я представил, как грудная клетка от кашля рассыпается на осколки. Пьяные фантазии… Вытерев мокрое от снега лицо, я поплёлся в сторону села.

Помню, что ноги сами привели к дому Сони. Я несколько раз заходил сюда на чай, и дважды уходил только утром. В тёмном квадрате окна над её кроватью виднелся маленький огонёк. Экран телефона? Легла пораньше, а сама переписывается с кем-то?! Ах ты…

Ревность или пьяная дурь заставили меня зачерпнуть пригоршню снега, скомкать снежок и звонко бахнуть им по стеклу. Огонёк потух, а занавеска зашевелилась. Со злобным смешком я слепил новый снаряд, больше прежнего. Но не успел замахнуться, как что-то больно ударило меня по затылку. Я с трудом удержался на ногах и повернулся. Передо мной стоял человек, закутанный с ног до головы. Старая армейская шинель, валенки, драная шапка, толстые меховые варежки. Даже лицо незнакомца было наглухо замотано пуховым платком.

— Ты… кто? Ты… чего? — только и смог выговорить я заплетающимся языком.

— Жизнь спасаю! И ей, и тебе, мандюк!

Хриплый недовольный голос нельзя было спутать ни с чем. Захарыч схватил меня за воротник и бесцеремонно поволок по дороге. Жил он в паре домов от Сони. Я был не в силах сопротивляться, поэтому ковылял за трудовиком, стараясь не падать.

Захарыч заставил меня прямо в холодном коридоре разуться и раздеться до трусов. Обмёл голову от снега лохматым веником, долго с подозрением осматривал мокрые ледяные руки и лицо. Потом грубо впихнул в натопленную избу, где меня тут же развезло окончательно.

Я проснулся около пяти утра на матрасе, брошенном на голый деревянный пол. Голова трещала, во рту и желудке стояло мерзкое ощущение, но бывали похмелья и хуже. Трудовик храпел на старом диване, накрытый драным лоскутным одеялом до подбородка. Под толстой тканью его силуэт казался каким-то коротким. Поджал ноги в коленях, что ли? Ответом стали два деревянных протеза на полу у дивана. Вот тебе и Морячок…

Я с трудом поднялся, чувствуя, как звонко шумит в голове. Подошёл к лавке у печки, где стояло ведро воды. Зачерпнул бурой от чая кружкой, выпил всё залпом и наполнил снова. За окном, прикрытым плотной шторой, было неожиданно светло, хотя для рассвета ещё рановато. Я понял, что шумит вовсе не в голове, а снаружи. Отодвинул ткань в сторону и оцепенел.

Вся округа, насколько хватало обзора, была заполнена одинаковыми зелёными фигурами. Десятки людей в химзащите суетились в ярком искусственном свете. Ходили по улице, проникали во дворы, залезали по лестницам на крыши. Жители никак на это не реагировали. Ни света в окнах, ни собачьего лая… Я попытался вспомнить, видел ли я в Затворках собак или кошек, и не смог. На зелёных спинах, словно ранцы, крепились объёмные баки, от которых в руки змеились гибкие шланги со странными наконечниками. То ли опрыскиватели, то ли пылесосы… Последствий снегопада на земле становилось всё меньше.

Вечером мне не показалось: снег действительно был не белым, а каким-то стальным. Оттенок не исчезал даже в лучах прожекторов, светивших из кузова грузовика. Выходит, местные боялись не зря? И что теперь будет со мной? Я в ужасе посмотрел на свои дрожащие пальцы, приложил ладони к лицу. Кажется, пока всё в порядке. Страшная догадка заставила обернуться на протезы Петра Захаровича. Трудовик проснулся и молча смотрел на меня в полумраке. Потом тихо произнёс:

— Всё правильно, Юра. Сучий снег мои ноги схавал.

Я сел на лавку рядом с ведром и уставился на старика:

— Как схавал? Кислота, что ли?

— А хер его знает, — развёл руками Захарыч. — В восьмидесятые, когда всё затрещало по швам, всякое случалось. Вот и на нашем Объекте чего-то бахнуло. Выброс какой-то. И снег выпал вот такой же, «стальной». Кто сдуру влез, тот поплатился. Многие калеками стали. Военные тогда по-человечески поступили. Всем лечение за счёт государства. Больницу тут осовременили. Село — на особый контроль. До сих пор поля наши и пищекомбинат на Объект работают. «Взаимовыгодное сотрудничество»… А может, им просто подопытные нужны. Выбросы-то до сих пор случаются. Каждую зиму. И кто-нибудь обязательно влезет. Особенно приезжие. Тебе вот чудом свезло.

Взгляд трудовика стал каким-то чересчур пристальным, отчего мне стало не по себе. Я отвернулся, допил вторую кружку воды и спросил:

— А уехать нельзя, что ли?

— Куда? — печально усмехнулся Захарыч. — Тут либо инвалиды, либо неудачники, нигде не пригодившиеся. Знаешь, сколько в нашей школе учителей с дипломами? Ты да Сонька. Может, директор ещё. Остальным деться особо некуда.

Я вскочил и нервно заходил по комнате. Остановился у окна, наблюдая за жутковатыми зелёными фигурами.

— А минобороны что? Неужели переселить вас не могут? Это же зона отчуждения какая-то! Ведь уже не девяностые!

— Охолони, парень, — перебил старик. — Думаешь, один ты такой умный? В девяностые оборонка сама выживала, как могла. Война, развал, коррупция… Может, Объект Кремлю уже и не принадлежит. Частник какой-нибудь выкупил. Экспериментирует теперь.

— Знаешь, Захарыч, — решительно ответил я, — поеду на выходных в город, напишу в администрацию президента! И никакой Объект мне не помешает!

— Объект… — грустно покачал головой трудовик. — Для него мы тля мелкая. Ему достаточно нас подкармливать. А вот местные царьки... Им любые перемены не в масть. Вся их власть на страхе и опасности держится. И Серафимыч наш среди них самый влиятельный.

Мы ещё много говорили в то утро. Захарыч признался, как глупо стал калекой. Вышел пьяный по нужде, в фуфайке и трусах. Обратно — поскользнулся и вырубился на пороге, ногами наружу. Ночью пошёл «стальной» снег. Очнулся уже в хирургии. Потом долго осваивал протезы. Горд, что обходится без коляски. Пускай лучше дразнят за походку. С него не убудет.

Я узнал, сколько местных пострадали в разные годы, сколько приезжих поплатились за свою самоуверенность. Кому в Затворках можно доверять, а кто преданнее других «шестерит» Валентину Серафимовичу. В речи трудовика то и дело проскакивали жаргонные словечки, но спрашивать о возможном тюремном прошлом я не решился.

«Уборщики» разъехались только в начале восьмого. После двух кружек крепкого чая от завтрака я отказался. Морщась от холода, напялил валявшуюся в коридоре одежду и вышел на улицу. Небо обещало ясный морозный день. На земле от ночного снегопада не осталось практически ни следа. Только затоптанная множеством ног мёрзлая слякоть и следы больших колёс намекали на то, что «стальной» снег не растаял самостоятельно.

Я подумал, что неплохо бы извиниться перед Соней за ночное хулиганство. Тем более, её дом был совсем рядом, и она уже точно проснулась. Зайдя на покосившееся крылечко, я постучал в дверь несколько раз. Потом подошёл к окну, в которое бросался снегом, и попытался разглядеть что-то за занавесками. Меня коробило от двух вещей сразу. Ночью я мог разбить окно и впустить этот чёртов снегопад... Если бы не Захарыч… А второй момент — в доме явно кто-то был. Силуэт, сидевший за столом, не оставлял сомнений, что меня просто игнорируют. Тогда уж пусть выгонит, но услышит, что мне действительно жаль.

Я вернулся на крыльцо и нащупал рукой под карнизом запасной ключ. Оказавшись в чистом уютном коридорчике, я тщательно вытер ноги и дёрнул дверь жилой половины. Свет не горел, в комнате стоял приятный полумрак. К знакомой душноватой атмосфере прибавились новые запахи. Напоминало какие-то лекарства и старомодный парфюм. Женщина, сидевшая спиной к двери, проговорила странным свистящим шёпотом:

— Сонечка? Ты вернулась? Забыла что-то?

— Здравствуйте, — сказал я как можно мягче, стараясь не напугать. — Извините, я думал, Соня ещё дома.

— Юрочка! — радостно прошептала женщина, встала из-за стола и повернулась ко мне.

Лица у неё не было. Сплошная бугристая маска из множества шрамов и швов, соединявших островки гладкой кожи. Только лишённая губ прорезь рта, которая, кажется, пыталась мне улыбнуться. Я остолбенел и просто смотрел неотрывно на это несчастное существо. Судя по редким рыжим волосам, это была мать Сони. Меня окончательно накрыла паника, когда я представил, что она всегда была здесь. Тихо сидела в соседней комнате, пока мы тут… О, господи… Чувствуя, как подкатывает к горлу тошнота, я поспешно выскочил из дома.

Пока ещё белый (часть 2)

Показать полностью
109

Семь раз отмерь (часть 2)⁠⁠

Серия Самый тёмный угол

Семь раз отмерь (часть 1)

Я сидел на лавочке у подъезда и разглядывал тёмный прямоугольник нашего окна на втором этаже. Давно перевалило за полночь, и Алина, конечно, уже спала. Моя привычка всё планировать заранее заставила притормозить во дворе и как следует продумать предстоящий разговор. Разумнее было бы отложить всё на утро, но очень уж повысились ставки в игре. Чёртов ублюдок зашёл с другой стороны и не прогадал ― подобрался как никогда близко! Потеря времени могла стать попросту роковой.

Я разблокировал смартфон и в который раз уже посмотрел на фото, сделанное Игорем. Уютная кафешка в торговом центре ― иногда мы с Алиной заходили туда попить кофе или вкусно поесть. Но в этот раз супруга была не со мной. Лица я, как обычно, не узнавал, но Игорь не сомневался. Сболтин о чём-то беседовал с моей женой за столиком. Эмоции на лицах прочитать было сложно. Алина любила надевать маску равнодушия, а её собеседник изначально фальшив насквозь. Я даже в какой-то момент попытался нащупать внутри себя ревность. Но если она и была, всё заглушал страх. Ужас при мысли о том, что мог задумать этот тип. И какая роль уготована моей женщине… Но Алина, конечно же, воспримет иначе. Стоит показать ей фото и задать вопрос ― любой! ― она первым делом вспылит из-за того, что за ней следили. Потом из-за того, что я ей не доверяю и ревную без повода. Дальше просто объявит бойкот на пару дней. И за это время может случиться всякое. Аргументы, что дело не в ней, а в её собеседнике, проигнорирует из вредности. Максимум обзовёт параноиком.

Я окинул взглядом «панельки», обступившие двор. В них почти не осталось светящихся окон. Одно, на пятом этаже нашего дома, мерцало разными оттенками. У кого-то поздняя вечеринка, или просто раскрашивают серые будни новогодней гирляндой. И почему я не боюсь, например, высоты? Я поднялся с лавочки и тронул магнитным ключом замок домофона. Как будет, так и будет!

В квартире стояла тишина и словно чего-то не доставало. Пока я снимал обувь, стараясь не шуметь, до меня дошло: запаха! Той особой смеси ароматов, которая получается в процессе вечерних процедур Алины. Все эти маски-крема-бальзамы и прочее, что супруга наносит на лицо и тело после душа. Тревога прокралась сквозь темноту прихожей и зацепила ногой ударную установку в моей голове, резко разбудив музыканта… Я включил свет и почти пробежал через зал в нашу спальню. Конечно же, она была пуста. Как и вся квартира. Проверил сообщения ― ничего. Никаких записок на столах, никаких намёков на форс-мажор, ничего! Пока я пытался дозвониться Игорю, взгляд зацепился за что-то белое на полочке для ключей в прихожей. Визитка. «Победим страхи вместе! Психотерапия доктора Семиразова»…

Семь раз отмерь…

Забыв о соседях и позднем времени, я заорал в телефон, бессмысленно пытаясь перебить гудки:

― Игорь, ответьсукасрочно!!!

***

Через полчаса мы с бывшим оперативником уже перетряхивали загородный дом Сболтиных. Естественно, там всё было чисто. Ни подвала, ни зловещих сараев на участке, ни запертых комнат на чердаке. И никаких намёков на то, где искать самого хозяина. Пока Игорь обзванивал старые связи и поднимал на уши весь район, я сидел в потёртом кресле посреди комнаты и пялился на полку с книгами. В основном это были разные медицинские справочники и энциклопедии. Стену рядом украшали старые фотографии. Вот ублюдок довольно улыбается с красным дипломом в руках у стен медучилища. Вот он с весёлыми портнихами разматывает рулон ткани. На шее, как всегда, извивается зелёная змея, чьи движения я уловил даже на статичном кадре. Вот он в халате врача. А вот ― более раннее фото. Школьный выпускной? Женщина рядом ― вероятно, его мать… Неожиданно я подскочил, словно ужаленный. Дыхание резко перехватило. Мать! Её-то лицо мне точно было знакомо! Как же мы раньше этого не поняли!

Игорь, шуршавший стопкой квитанций в ящике стола, поднял голову:

― Ты чего? Вспомнил что-то?

― Газ не выключил… Машину дашь?

Муж Людмилы посмотрел на меня с явным недоверием, но ключи всё-таки бросил. Я на удивление ловко поймал их двумя руками и выбежал в свежий предутренний холод. Дышать стало легче, но паника не отпускала. И врать я не умел. Ну и хорошо. Надеюсь, Игорю хватит ума проследить за мной и не вмешиваться раньше времени. Сболтину нужен я, он годами преследует именно меня! Алина ― всего лишь приманка. Но ей не поздоровится, если всё пойдёт не так, как он запланировал…

Я завёл старую «Ниву», лихорадочно вспоминая основы вождения. На права я до сих пор не выучился, избегая возможных медкомиссий. Но в детстве мне, как и всем мальчишкам, давали иногда порулить. Воспоминаний хватило, чтобы рывками тронуться с места и двинуть машину в сторону центра. Я пытался продумать план действий, но в голове была такая же пустота, как на безлюдных в этот час улицах. Ну и к чёрту! Главное ― не опоздать!

Ряд магазинчиков недавней постройки сиял окнами, отражая уличные фонари. Только швейное ателье темнело чуть в глубине, словно затаившийся для прыжка хищник.

Или змея…

Здесь я впервые встретил выродка вместе с его матерью. Та самая портниха в возрасте, недовольная бледным выпускником, запутавшимся в наушниках. Много лет под её присмотром сын зарывал среди тканей и ножниц свой талант хирурга. Кроил, резал и шил, мечтая делать всё это с живой плотью. Место должно быть особенным для него. В своём расследовании Игорь поставил крест на мастерской, где Сболтин перестал появляться, как только похоронил мать. Однако в старинных зданиях бывают очень обширные подвалы.

Я заглушил машину, неуклюже заехав передними колёсами прямо в клумбу. Выскочил, не закрывая дверцы, и остановился уже на выщербленных бетонных ступенях. Конечно же, на входе сигнализация! Игорь предупредит своих, но первой приедет охрана и может всё испортить…

Я свернул и побежал в темноту дворика, огибая здание слева. У старинного дома, как это часто бывает, сайдинг украшал только «лицо». Задняя и боковые стены мрачно темнели бурым вековым кирпичом. Вот и пожарный выход! А ещё… Двор плавно спускался вниз, на добрый метр ниже уровня улицы. Невысокий фундамент фасада превращался с обратной стороны в целый полуподвал с окошками. И решёток на них, к счастью, не оказалось. Как и сигнализации. Ублюдок, конечно, услышит звон разбитого стекла. Но он ведь и так меня ждёт! А вот лишних участников представления пока не нужно.

Подобрав толстую палку в кустах, я высадил стекло и расчистил раму от осколков. Если что-то осталось и распорет мне брюхо ― плевать! У нас же тут целый, мать его, доктор! Если честно, я не слишком надеялся выйти оттуда живым. Лишь бы с Алиной всё было в порядке. Сыграет свою роль приманки, и Сболтин её отпустит. Обязан, сука, отпустить! Или…

Не задумываясь об этом «или», я протиснулся в узкий тёмный проём. До пола оказалось неожиданно далеко, я приземлился весьма неуклюже и подвернул ногу. Вытащил из кармана куртки телефон и зажёг фонарик вспышки. В сети мне часто попадались видео от доморощенных конспирологов. О плоской Земле, фальшивой Австралии, загадочных объектах и существах. Были среди роликов и те, что заставляли хоть немного усомниться в официальной истории. Уж больно гладко укладывались в их версию некоторые странности. Разглядывая высокие своды подвала, напоминавшего полноценный этаж, я почти поверил в забытые катаклизмы и засыпанные города. Но ломать голову над этим было некогда. Осмотрев просторное помещение, заставленное вдоль стен сгнившими ящиками, я толкнул тяжёлую металлическую дверь. Глаза резануло ярким освещением длинного коридора. Стены здесь были такими же голыми и кирпичными, пол ― бетонным, а двери ― тяжёлыми и стальными. Похоже, я нашёл ту самую «больничку», о которой говорил безрукий Саныч. Пытаясь подавить нервную дрожь во всём теле, я шагнул к первой двери. Наверняка, Алина была где-то здесь, и лучше бы найти её поскорее.

За дверью оказалась маленькая камера с железной койкой и столиком, заваленным пустыми шприцами и обрывками бурых бинтов. Скомканная простыня и матрас также были покрыты тёмными пятнами, а разорванная подушка валялась в дальнем углу. Стены зловещей палаты окутывала мягкая звукоизоляция. Бомж рассказывал о добровольных пациентах «доктора». Возможно, бывали и не совсем добровольные.

Одну за другой я открывал незапертые двери, наблюдая примерно одинаковую картину. В четвёртой по счёту на кровати спал человек. Кожа иссохшего бородатого лица так сильно обтянула кости черепа, что мужчина казался мумией. Тощая левая рука свисала, почти касаясь грязного пола кончиками длинных ногтей. В нос мне ударил удушливый запах немытого тела и испражнений, заставив невольно закашляться. Человек открыл глаза и посмотрел на меня безумным взглядом, от которого стало совсем жутко. Тощая рука ожила и бешено замахала в мою сторону, стаскивая на пол грязное одеяло. Оказалось, что это единственная оставшаяся конечность. Культи обеих ног уже основательно поджили, а вот с правой рукой было плохо. Обрубок явно гноился, и от зашитой раны по остатку плеча змеились бугристые тёмные вены. Пересохшие губы бедолаги разошлись, но рот выдал только невнятное хриплое мычание. Видимо, языка он тоже лишился. Я зачем-то похлопал себя по карманам, словно надеясь найти бутылку воды. Виновато развёл руками, но решил хоть как-то оправдаться:

― Тебя спасут! Сюда уже едут…

Человек замычал ещё громче и замотал головой. Он хватал себя тощими узловатыми пальцами за шею, шлёпал ладонью по лицу, вытаращив на меня воспалённые глаза, полные мольбы. Мне окончательно стало не по себе, потому что я понял, чего он хочет. Чтобы я его прикончил…

Я выскочил в коридор, хватая ртом воздух, и вдруг заметил впереди движение. Одна из дверей открылась, из-за неё показалась голова в зелёной медицинской шапочке и маске. Показалась почему-то на уровне пояса, словно тип за дверью сидел на полу. Я на секунду оцепенел. Если это Сболтин, у меня появился шанс… На что? У него, наверняка, есть скальпель. Или другой инструмент. А у меня? Я покосился на дверь, за которой мычал несчастный ампутант, вспоминая, что было на столике. Может, швырнуть столиком? Долгая секунда закончилась, неизвестный выскочил в коридор и побежал. Я почувствовал, как меня накрывает паника. Это был не Сболтин. Кто-то из его подручных ― ведь хирургу на операции необходимы ассистенты. А этот, похоже, одновременно являлся пациентом. Обе ноги у человека отсутствовали. Он удалялся по коридору, ловко перебирая мускулистыми руками, подметая бетонный пол зелёной тканью форменной робы. Сейчас он доложит хозяину обо мне… Хотя встреча и так неизбежна, позже или раньше ― какая разница? Лишь бы с Алиной всё было…

Сердце вдруг резко начало сжимать. Словно старая знакомая ― зелёная змея ― пробралась в грудь и обвила его своими мерзкими кольцами. Я медленно подошёл к палате, из которой сбежал ассистент, и заглянул внутрь. Змея тут же запустила зубы в трепещущее предсердие, сбивая ритм и вызывая обжигающую боль.

На кровати лежала Алина. Белые волосы разметало по подушке, глаза были закрыты, макияж грубо размазан, на лице виднелись ссадины и синяки. Моя девочка сопротивлялась. Но увы… Очки лежали рядом, на столике, вместе с браслетом, который я подарил ей на годовщину. Я смотрел на очертания любимого тела, накрытого простынёй, и осознавал, что его мало. Гораздо меньше, чем должно быть. На белой ткани начинали проступать четыре влажных тёмно-красных пятнышка… Всё сделали грубо и наспех… Но как же так…

Я уселся на пол и зарыдал в бессильной злобе. Ведь это за мной ты следил, сука! Меня ты измерял все эти годы! При чём тут она?!

Что-то загудело, прорываясь сквозь горестную пелену, окутавшую рассудок. И снова. И снова. Я поднял голову, смазывая ладонями влагу, застилавшую глаза. На столике у кровати лежал и вибрировал мобильник. Дешёвая кнопочная «звонилка». Лицо моей супруги начало подёргиваться. Из приоткрытого рта послышался тихий стон. Меньше всего на свете я хотел, чтобы она очнулась прямо сейчас! Я поспешно вскочил с пола, сгрёб чёртов телефон и выбежал в коридор, прикрыв за собой дверь. На экране вместо вызова светилось напоминание с коротким текстом. Не слишком понимая, зачем это делаю, я выполнил инструкцию ― нашёл диктофонную запись и включил.

«Правда, она теперь идеальна?» — бодро и немного заискивающе спросил Сболтин.

Пока я с пересохшим горлом пытался выговорить проклятия в его адрес, голос продолжил:

«Не отвечай, это же запись. Хочу объясниться перед личной встречей. Игорь толковый опер ― ты многое обо мне знаешь. Но надо, чтобы ещё и понимал. С самого детства я мечтал стать хирургом. Пожалуй, после того, как мне оперировали аппендицит. В этом мы с тобой коллеги. В палате был мальчик с ампутацией ноги. Все его жалели, а он смеялся и фантазировал. Как с новым протезом будет похож на пирата или на робота. Или как будет носиться на коляске наперегонки с велосипедистами. И я понял, что это совсем не страшно, а удивительно! Как мама резала и сшивала ткани, так же можно поступать с живой плотью! В первом классе по заданию «Кем хочу стать, когда вырасту» я нарисовал доктора с большим топором и целую кучу рук и ног. Маму тогда вызвали в школу, потом она долго плакала. Но я не забыл свою мечту и для начала отучился на фельдшера. Хотел поехать в медакадемию, но увы… Швейная мастерская стала моим личным болотом… Но я не отступился! Много читал. Посещал семинары. Особенно повлиял на меня один профессор. Настоящий гений, но чересчур радикал. Ему пришлось уйти в тень, настолько его не поняли. Доказывал, что дополнительные части тела могут раскрыть потенциал мозга. Говорят, продолжает пришивать людям всякое. Даже себе… Я же, напротив, уверен, что надо всё лишнее отсечь! Тогда включится механизм компенсации. Как у слепых обостряются прочие чувства, так же и мозг, который не отвлекается на управление телом, способен на большее! Телекинез, телепатия, иные скрытые возможности! То, что сегодня кажется мистикой. Но я докажу. Не зря практикуюсь…»

Меня, наконец, отпустило оцепенение, в котором я стоял и слушал весь этот бред. Тряхнув головой, я сунул мобильник в нагрудный карман куртки и пошёл к двери в конце коридора, за которой скрылся безногий ассистент. Голос Сболтина продолжал что-то бубнить о раскрытии потенциала, «Голове профессора Доуэля», разных учёных. К чёрту! Я толкнул металлическую дверь. Оказалось заперто. Размахнулся и как следует грохнул по ней подошвой ботинка.

БАХ!

«…Ник Вуйчич родился таким, поэтому прокачал только харизму. А если бы он лишился рук и ног в сознательном возрасте…»

БАХ!

«…скульпторы отсекают у камня всё лишнее, получая шедевры…»

БАХ!

«…как твоя Алина…»

БАБАХ!

— Сука… — прошептал я, без сил прислонившись к неподдавшейся двери. Дыхание сбилось, нога гудела, словно под электрическим током.

— Ну, погоди…

Шатаясь, я побрёл по коридору обратно, заходя в камеры и пытаясь сдвинуть с места койки. Все оказались намертво прикручены к полу. Кроме одной.

«…докажу всем, особенно профессору Свенгольцу, что я был прав…»

Я отмахнулся от нудного жужжания из кармана и всмотрелся в лицо пациента с единственной рукой. Кажется, он понял, что его ждёт, и, готов поклясться, это была улыбка… Я накрыл человека валявшимся на полу одеялом. Железная кровать на колёсах оказалась тяжелее, чем я думал. Но это даже к лучшему. С грохотом мы преодолели порог и откатились в самое начало коридора. Я приводил в порядок дыхание и словно целился. Потом зачем-то спросил, не глядя в глаза несчастному:

— Готов?

Боковое зрение уловило, как тощая рука поднялась и показала мне большой палец. Знакомого мычания не последовало. Ну и славно.

Я схватился за металлическое изножье койки и покатил её по бетонному полу, набирая ход. Грохот колёс оглушал, а коридор тянулся нескончаемо долго. Словно нас проглотила огромная каменная змея. Ничего, сейчас выплюнет! На последних метрах я выжал из своих ног всё возможное и заорал.

Койка врезалась в дверь, сминая и вышибая её наружу вместе с кирпичами вокруг. Я налетел диафрагмой на перекладину и рухнул на пол, шумно пытаясь вдохнуть. Когда лёгкие, наконец, приняли воздух, а в ушах перестало звенеть от навалившейся тишины, я с трудом поднялся на ноги. Не хотелось думать, что весь этот гвалт разбудил Алину. Потом, всё потом! Возможно, мне удастся её успокоить… Пассажир моего стенобитного орудия чудом не вылетел из постели. Теперь он лежал почти поперёк. Кровь из расколовшегося черепа заливала и без того грязное бельё, но лицо показалось мне спокойным и счастливым. Он ведь хотел этого? Я не злодей! Меня резко вырвало прямо на скомканное одеяло.

Перебравшись через завал из стали и кирпича, я обнаружил, что дверь вела в другой коридор, под прямым углом уходящий влево. Кажется, за пределы здания я уже давно вышел. Выходит, подземные коммуникации старинных городов ― не выдумки?

Голос Сболтина, всё ещё звучавший из кармана, неожиданно вернулся в моё сознание.

«И главный вопрос: почему именно ты? Всё просто. Семь раз отмерь, один раз отрежь. Я обожаю резать, но всегда строго соблюдаю подготовку: ровно семь измерений тела! С пациентами бывает легко, они не сопротивляются. Но ты задал трудную задачу! Мы шли к её решению долгие годы! Поэтому только ты способен мне помочь. Ты сам этого захочешь, поверь! Тебе нужно…»

Я выхватил телефон из кармана, изо всех сил швырнул его об стену. После недавней феерии грохота этот хруст показался жалким и беспомощным. Я решительно двинулся по коридору навстречу ненавистному любителю резать. По пути попадались двери, но я почему-то был уверен, что самая важная будет последней. Так и вышло ― коридор привёл в кабинет с кучей хирургических плакатов и пособий по стенам, шкафом, набитым папками, рабочим столом и старым ноутбуком. Людей внутри не оказалось. Из кабинета выходила другая дверь на противоположной стене. Я тихо подошёл и прислушался. Скрип резины, шуршание ткани, позвякивание металла и ещё какой-то странный звук. Словно два или три человека шлёпают ладонями по кафельному полу. Я вдруг понял, кто может издавать такие звуки и почему. И если этих безногих ассистентов там несколько… Меня охватила паника. Наверное, я слишком шумно рванулся от двери, потому что за ней всё резко стихло. Я оглядывался в поисках тяжёлого предмета, но, кроме ноутбука и книг, на глаза ничего не попадалось. Снова послышалось мерзкое шлёпанье, которое точно будет преследовать меня в кошмарах. Однако, звук удалялся. Где-то хлопнула ещё одна, пока что невидимая, дверь, и наступила тишина. Чёртов лабиринт коридоров и дверей! Я толкнул ту, у которой прислушивался, пытаясь унять дрожь во всём теле.

Глаза ослепил резкий холодный свет после мягкого кабинетного полумрака. Небольшая круглая палата оказалась самой чистой и оснащённой из всех. Вместо бетонного пола и поролоновых стен ― кафель, вместо грубых коек ― какое-то продвинутое медицинское ложе. Рядом ― стерильный столик с кучей разнообразных инструментов. А на самой кровати лежал на спине полностью раздетый мужчина. Да, это был Сболтин. Теперь я, наконец-то, смог рассмотреть и запомнить каждый миллиметр этого неуловимого лица! Закрытые глаза и подключенная аппаратура подсказывали, что его самого готовили к операции. Почему именно сейчас? Что из произошедшего сегодня было задумано, а что пошло не по плану? Всё это какой-то абсурд… Хотя…

Я двинулся к столику, рассматривая инструменты. Блики красиво и притягательно мерцали на холодном металле. Некоторые, вроде скальпелей и зажимов, выглядели знакомо. Другие, похожие на пилы и долото, самим видом намекали на предназначение. Были совсем экзотические и странные. Возможно, что-то из этого подпольный хирург разработал самостоятельно. Значит, любишь резать, мразь? Значит, всё лишнее надо отсекать? Чувствуя смесь ярости, отвращения и какого-то незнакомого хищного триумфа, я схватил самую здоровенную и зловеще выглядевшую железяку. Что-то, напоминающее сразу топор мясника и мачете с изящным изгибом. Тут же, на белой ткани, покоился тяжёлый деревянный молоток.

Сжимая в руках рукояти «топора» и молотка, я медленно обходил тело Сболтина по кругу, вглядываясь в спящее лицо. Как же мне хотелось в этот момент просто, одним ударом, расплатиться с ним за всё! За страхи и унижения, за эту маниакальную слежку, за искалеченную Алину! За несчастных бездомных и чёрт знает кого ещё… Но отрубить голову такому чудовищу было бы слишком гуманно. А полиция… Засунет его в психушку. Может, в тюрьму, откуда он выйдет лет через десять за хорошее поведение. Будет давать интервью какой-нибудь скандальной журналистке за большой гонорар. Напросится помощником к тому профессору. Или продолжит собственную практику… Я остановился и неожиданно для себя широко улыбнулся:

― Раскрыть потенциал, говоришь?

Лезвие «топора» с первого же удара молотка вошло в плечевой сустав, словно в мясную тушу. Брызнула кровь. Обратной дороги не было.

***

Я возвращался по коридорам подземной хирургии в странном отрешённом спокойствии. Руки, лицо и одежда были напрочь заляпаны багровым и липким, но меня это совсем не волновало. Главное дело всей жизни, возможно, только что было сделано. Мой личный демон пал. Возможно, ассистенты успеют его спасти. Остановить кровь, обработать, зашить и всё такое. Но навредить никому этот обрубок больше не сможет. Пусть развивает телепатию, мразь! На секунду я снова почувствовал прилив непривычной злобной радости. Лишь где-то в глубине царапалось маленькое и горькое сомнение: не вышло ли всё именно так, как он задумал? Не стал ли я в итоге послушным хирургическим инструментом? Думать об этом было некогда, ведь меня ждала Алина.

Я стоял у её кровати и не понимал, что теперь делать. Девушка всё ещё была без сознания. Как она вынесет то, что с ней сотворили? Как мы будем жить дальше? Я боялся смотреть на её лицо. Боялся момента, когда откроются большие светлые глаза и недоумение в них сменится болью и ужасом…

Сейчас супруга напоминала мою бабушку как никогда. Особенно остаток жизни, когда старую учительницу сковал паралич. Два года, до самой своей кончины, бабушка жила у моих родителей. Отец тогда справился, справлюсь и я! Но справится ли сама Алина?

Имелась ещё пара вариантов ― одинаково жутких и невероятных. Я сел на пол рядом с кроватью, вынул из кармана смятый листок блокнота, подобранный в кабинете маньяка. Уставился на него, пытаясь сосредоточиться и уловить хоть какую-то… Подсказку свыше? На бумаге мелким, но разборчивым почерком было написано имя. «Лев Ибрагимович Свенгольц, профессор медицины». Дальше почтовый адрес в какой-то глухомани. Тот самый гений, который, по словам Сболтина, любит пришивать людям всякое. Даже лишнее… Ещё один чёртов маньяк? Жив ли он до сих пор? Какую цену он потребует за то, чтобы вернуть Алину… в изначальный вид? Что если она станет всего лишь очередной подопытной?

Моя отрешённость сменилась, наконец, каким-то паническим возбуждением. Такое бывает иногда на пороге чего-то очень неприятного и неизбежного. Сердце колотилось всё быстрее, словно поднявшись в самую глотку и пытаясь прорваться через трахею. Я резко вскочил с пола и, уже не пытаясь сопротивляться дрожи, уставился на усечённый силуэт любимой женщины под простынёй. Багровые пятна на месте рук и ног расползлись до внушительных размеров, почти соединившись в странный рисунок.

Что же лучше? Продать душу исчадию Тьмы, или самому стать таковым? Скомканная бумажка выпала из дрожащих пальцев. Я медленно и осторожно вытянул подушку из-под неподвижной женской головы, всё ещё не решаясь взглянуть на любимое лицо. Лучше запомню его таким, каким оно было ещё вчера. Запомню навсегда…

***

Алина вышла из палаты, едва не споткнувшись стройными ногами о порог. По щекам бежали слёзы, которые она бездумно размазывала по лицу вместе с частью косметики. Настолько шокировало всё, что навалилось в последние пару дней. Особенно Андрей. Он всегда был странным, но теперь…

Через минуту девушка уже сидела в кабинете главного врача психиатрии вместе со старым знакомым. Доктор тактично удалился, оставив их наедине. Игорь протянул Алине стакан воды, с сочувствием вглядываясь в измученное красивое лицо. Наконец, спросил:

― Узнал он тебя?

Девушка кивнула, изо всех сил пытаясь не зареветь в голос.

― Он… Улыбался. И грозил пальцем. Мол, зря я пришла. Мол, он всё сделал правильно, и мне так было лучше… Игорь, он правда думает, что задушил меня?

Бывший оперативник мрачно кивнул:

― Увы. Сболтин какую-то несчастную подобрал. Похожа на тебя, как родная сестра. Я сам обалдел, когда нашли. Проститутка или бездомная ― по базам до сих пор глухо. Но ты не переживай, мы её смерть тоже на того ублюдка спишем. Я подсуечусь. Андрюха останется чист. Лишь бы он в себя пришёл. Ты с доктором говорила?

Алина кивнула, крепко зажмурилась и тихо, безнадёжно заскулила. Игорь опустил голову:

― Понятно. Но, будем надеяться всё-таки. Самого Сболтина, кстати, не нашли. Море крови, следы странные повсюду. Словно на четвереньках кто-то ползал. Ладони, ладони… И колёса. По коридору ― на выход, а дальше ― как сквозь землю. Хотя только что из-под земли, казалось бы…

― Это я виновата! ― неожиданно твёрдым и злым голосом перебила девушка.

От беспомощности и плача не осталось и следа, это снова была строгая изящная учительница с холодным взглядом из-под больших очков.

― Я ему не верила, считала параноиком. Даже ты ему верил больше, хоть вы не так уж близки…

― Ну, ― развёл руками Игорь, ― мне просто было интересно. Необычный загон у него. Хотелось доказать, что он это всё выдумал, если честно. А ты ни при чём. Тебя Сболтин умело спровадил из дома.

― Развёл как идиотку! ― отмахнулась Алина. ― Могла бы перезвонить маме, уточнить. Нет, помчалась как угорелая! Сказали, что она в тяжёлом состоянии, в областном центре, я и… Четыре часа ― туда, потом обратно… Номер-то и правда больничный был. А ведь Андрей предупреждал, что этот гад в больницу имеет доступ… Ну почему всё так?

Игорь пожал плечами и, чтобы сменить тему, раскрыл папку, лежавшую перед ним на столе. Множество листов бумаги, разрисованных одинаковыми зелёными змейками.

― Опера наши передали, а им ― доктор. Андрей их постоянно малюет. Может, зацепка, где Сболтина искать?

Алина посмотрела на рисунки и горько усмехнулась:

― Или зелёная змея добралась-таки до парнишки. Который просто хотел новый костюм.

Показать полностью
105

Семь раз отмерь (часть 1)⁠⁠

Серия Самый тёмный угол

Каждый человек чего-то боится. А если утверждает обратное ― скорее всего, просто врёт. Или ещё не встретился со своим страхом. Пожалуй, такому не позавидуешь. Лучше узнать врага пораньше и всю жизнь быть начеку. Психологи твердят, что все проблемы родом из детства. Напала собака, залез в паутину, застрял в лифте ― добро пожаловать в волшебный мир фобий, панических и абсолютно бессмысленных. Арахнофоб ведь не думает всерьёз, что каждый паук способен его убить. Просто боится.

Я не знаю, с чего началась моя фобия. Но помню, как ей помогали пускать в моём детском сознании всё более глубокие и крепкие корни. Взрослые считали мой страх глупой выдумкой, слишком уж он странный и ни на что не похожий. С самого раннего возраста я ужасно боюсь, когда меня… измеряют. К весу я почему-то равнодушен. Но рост, длина, ширина, окружность… Словно эти параметры, записанные на бумаге, превращают меня в чертёж или схему. Этакого «Витрувианского человека». Раскрывают часть чего-то сокровенного, чем ни за что нельзя делиться. Пароль, с помощью которого меня «взломают» и вынесут всё ценное. Возможно, это сродни суевериям о душах, похищенных фотографиями. Или память о прошлой жизни, где я был каким-нибудь гробовщиком. А может, это с меня там снимали мерки. Перед тем как заживо похоронить, например… Конечно, в детстве я не забивал голову всей этой мистикой и не строил никаких теорий. Просто боялся. До сих пор ненавижу момент в мультике, где почтальон Печкин достаёт метр, приговаривая, что будет «вашего мальчика измерять».

Первое воспоминание относится годам к пяти, когда меня осматривали в поликлинике. Среди прочего поставили к полосатому столбику и сказали что-то вроде: «Посмотрим, Андрюша, насколько ты вырос!» Я закатил такую истерику, что крупной медсестре пришлось крепко держать меня неприятно пахнущими руками. В какой-то момент она разозлилась, больно стукнула по макушке деревянным бегунком и рявкнула:

― Теперь навсегда останешься метр десять!

Надо ли говорить, что моей любви к процессу это не прибавило? Весь остаток дня я болтался по пустырю, лупил палкой крапиву и в слезах бубнил под нос разные числа. Лишь бы спутать, забыть, выкинуть из головы мой рост! Считать и писать я уже немного умел, но не цифры или буквы выжигались в моём воображении. Надо мной нависал кривой и узловатый столб, расчерченный багровыми линиями, за которым маячило неприятное лицо медсестры, каркающее одну и ту же фразу:

― Метрдесятьметрдесятьметрдесятьметрдесять!!!

Родители были уверены, что я просто дурачусь от недостатка внимания. Однако не знать рост своего ребёнка и не хвастаться перед другими взрослыми ― это нарушение всех возможных традиций. После того как я выскоблил отметки на дверном косяке, переломал все линейки в доме и едва не добрался до папиной финской рулетки, семья затеяла более хитрую игру. Меня, как бы случайно, фотографировали на фоне обоев в клеточку, лесенок на детской площадке и соседских «Жигулей». А если снимали с кем-то из друзей, то ставили нас спиной к спине, словно боксёров с плаката. Лишь годам к десяти я начал что-то подозревать.

***

Крупный скандал случился перед школьным выпускным. Время было непростое, однако бабушка категорично заявила, что внук «интеллигентов в пятом поколении» не пойдёт на такое важное мероприятие в чём попало. И выдала большую сумму на пошив костюма. Все мои возражения разбивались о бетонную стену родительского решения, из которой там и тут торчали острые арматурины:

― Не позорь нас, Андрей!

― Пора повзрослеть!

― Положим тебя в психушку!

Я совсем отчаялся, поэтому против последнего аргумента не возражал. Наоборот ― пусть уже доктор скажет им, что я по-настоящему болен! А может, даже и вылечит. Но психиатр признал меня нормальным, а с уникальной фобией посоветовал бороться обычным методом ― встречать свои страхи лицом к лицу. Поэтому в назначенный день, наглотавшись валерьянки, я пришёл в швейную мастерскую.

Пошив одежды располагался в обшарпанном вековом здании. Весь центр нашего городишки состоит из таких. И почти все они в девяностые обрастали вывесками магазинов и услуг разной степени легальности. Рядом со старой советской надписью «Ателье» пафосно мерцало алым неоном «Казино» ― крохотный зал игровых автоматов, арендующий угол дома. У входа постоянно тёрлись мутные личности, заряженные дешёвым пойлом из пивнухи через дорогу. Ходить мимо в одиночку было боязно даже днём. Однако валерьянка с инъекцией безнадёги перед предстоящей пыткой имели сильный успокаивающий эффект. Бритый налысо парнишка в спортивном костюме вырос передо мной на бетонных ступенях и начал стандартную процедуру:

― Слышь, братан, есть сигаретка?

Я вытащил пачку, которую носил специально для таких встреч, хотя сам не курил. Собеседник затянулся и расплылся в фальшиво дружелюбной улыбке:

― А мелочью не богат?

Я помотал головой, глядя на серую дверь «Ателье» с тоскливой обречённостью. Лучше лишиться пары зубов и всех бабушкиных денег, чем заходить в эту чёртову дверь.

― А чё припёрся тогда? ― логично рассудил собеседник, к которому уже подтянулась поддержка.

― Мерки снимать, ― ответил я тихо.

Лицо лысого скукожилось в гримасу непонимания, но один из друзей дёрнул заводилу за плечо:

― Да пойдём! Не видишь, он это… Ну его нах, короче.

Путь был свободен, но никакого облегчения я почему-то не испытал.

Внутри оказалось чисто, не слишком светло, и странно пахло. Даже не знаю, с чем сравнить этот запах, но я решил, что так должно пахнуть во всех швейных мастерских. С плакатов на стенах смотрели красотки в устаревших нарядах советских времён. Напротив входа расположился длинный прилавок, заваленный рулонами ткани. Ещё больше свёртков лежало позади, на полках. Там же была дверь в помещение мастерской, откуда зловеще стрекотала швейная машинка. Я старался быть максимально тихим и невидимым, мечтая затеряться в окружающем полумраке и простоять незамеченным до закрытия. Но из задней двери уже показалась немолодая женщина в очках:

― Здравствуйте, что хотели?

― Костюм. Выпускной. Здрасти, ― выдавил я севшим голосом.

Из-за спины начальницы вынырнул молодой человек лет двадцати с широкой улыбкой. Лица я толком не рассмотрел, потому что на его шее шипела и извивалась зелёной змеёй портняжная измерительная лента… Конечно, мне это только показалось. Я задал один из самых идиотских вопросов в своей жизни:

― Мерить обязательно?

― А как без этого? ― удивился подмастерье. ― Семь раз отмерь, один раз отрежь!

Он весело подмигнул и достал из кармана блокнот с карандашом. Сердце заколотилось в голове так оглушительно, что я, наконец, вспомнил о маленькой заготовленной хитрости. Озвучив инструкцию бабушки о фасоне и ткани костюма, я попросил паузу и долго распутывал дрожащими пальцами наушники кассетного плеера. Пожилая портниха презрительно фыркнула и удалилась в мастерскую. Пусть думают, что хотят. Там, где не справляется валерьянка, поможет музыка. Да, мерки будут неизбежно сняты, цифры ― неумолимо записаны. Но хотя бы я их не услышу. Это как операция под местной анестезией. Безумно страшно и некомфортно, но ничего не ощущаешь. Почти…

В тот день я понял две важные вещи. Во-первых, никаких больше выпускных костюмов! Куда бы я ни поступил! Во-вторых, здорово иметь родственников в военкомате. Мне заранее выдали «военник» и забыли о моём существовании, избавив от всех возможных медкомиссий. Даже не знаю, во сколько моей семье это обошлось. Я с детства был худым и абсолютно не спортивным, а на бегу заметно прихрамывал. Возможно, что-то было не так с моими ногами, и меня бы в любом случае забраковали. Вот только ноги пришлось бы измерять…

***

В следующий раз я встретился со своим страхом через много лет. За плечами уже был местный вуз по неприбыльной специальности и с десяток разных работ. Кое-как налаживалась личная жизнь. Когда дело дошло до оформления брака, я вспомнил известный стереотип. О том, что выбирают жену, похожую на мать. В моём случае, скорее, на бабушку ― умную, строгую, но красивую преподавательницу из города на Неве. Алина тоже работала педагогом, тоже была худенькой изящной блондинкой в больших очках. И тоже заявила мне, что я не пойду в чём попало на такое важное мероприятие. Помню, я с трудом сдержал смех. Очень хотелось добавить про «интеллигентов в пятом поколении».

О моей особенности будущая супруга знала. Поначалу, конечно, подшучивала и играла в психолога. До первой своей истерики на даче при виде маленького мышонка. После этого мы договорились больше не обсуждать чужие фобии.

Свадьба ― дело и вправду незаурядное. Да и мне самому было интересно, не притупился ли страх с возрастом. Ведь с самой школы не выпадало случая это проверить, только разговоры и воспоминания. Алина вызвалась сопровождать меня к портному, потому что любила всё контролировать. Ну и для поддержки, наверное, тоже.

Мы так никуда и не уехали из родного городка, и та самая швейная мастерская располагалось по прежнему адресу. Только старинный дом закатали в безликий бежевый пластик. Советскую вывеску «Ателье» заменили названием какого-то цветка, а на двери появилась наклейка с режимом работы. Внутри немного осовременили, добавили освещения и тихой фоновой музыки. За длинным прилавком улыбалась симпатичная рыжеволосая девушка. Выслушав мои пожелания, она позвала кого-то из мастерской, дверь в которую располагалась в привычном месте. Вышедший худощавый мужчина лет тридцати в старомодных очках и с большими залысинами на голове показался смутно знакомым. Но, как и в тот страшный день моей юности, всё внимание сразу же захватила зелёная змея, обвивающая тонкую шею… Я слишком самонадеянно не принял успокоительных. И теперь чувствовал, что задыхаюсь, а все вокруг смотрят только на меня. Ведь я превратился в подростка, который в ужасе пялится на безобидный портняжный метр и пытается распутать наушники онемевшими пальцами. Я чуть не подпрыгнул, когда моей руки коснулась чужая. Алина! Мой спасательный круг.

Пока я с закрытыми глазами пытался расслышать любимую песню сквозь оглушительный грохот сердца в ушах, моя невеста объясняла мастеру, какой требуется костюм. При каждом прикосновении портного к моему телу я изо всех сил старался не отскочить или не ударить ни в чём не повинного человека. Не поддаться искушению вырвать из его рук чёртову зелёную гадину и затягивать её узлом на тощей шее, пока они оба не сдохнут!..

Откуда вообще в моей голове такая дичь?! В конце концов, я давно уже вырос! Снимаю квартиру, хожу на работу, живу с женщиной. Я не ребёнок! Своих пора заводить. Что за отец из меня выйдет, если продолжу бояться такой глупости? Я почувствовал, как панику вытесняет злость и какой-то хулиганский азарт. Да к чёрту!

Я открыл глаза и уверенно посмотрел на портного, царапавшего в блокноте карандашом. Зелёной змеи поблизости видно не было. Наверное, где-нибудь в тёмном углу заглатывает несчастного юношу, который просто хотел выпускной костюм… Я тряхнул головой и дёрнул за провод на груди, освобождая слух. Наушники повисли в руке, электрогитары в них зажужжали обиженными шмелями. Портной повернулся ко мне и вопросительно поднял брови. Неужели это был тот самый подмастерье из девяностых? Собственно, почему бы и не спросить? Я улыбнулся, открыл было рот и поймал боковым зрением что-то лишнее на своём левом плече. Дождавшись поворота головы, зелёная змея разинула пасть и вцепилась в моё лицо. Я почувствовал, как яд проникает прямо в мозг, отключая все ощущения и звуки, кроме скрипа карандаша по бумаге.

Цифры!

Которые

никто

не должен…

знать…

В тот день я впервые в жизни потерял сознание.

***

Очнуться от обморока ― довольно забавное ощущение. Только что ты стоял, и вдруг лежишь, а вокруг тебя какая-то суета, у окружающих встревоженный вид, хотя ничего не произошло. Правда затылок почему-то болит. Отходить от наркоза ― совсем другое дело. Ты, вроде, и не полностью отключался. Просто попал ненадолго в иное измерение. Здесь пространство, свет и звуки каким-то образом делятся на кубы разного размера, но тебе это нравится. Пробуешь собрать из них что-то знакомое, пока не начинает получаться. Хотя, скорее всего, ощущения у каждого свои.

Аппендицит прихватил меня за неделю до тридцатилетия. Я не фанат больниц, где с детства любят всех измерять, поэтому тянул до последнего, убеждая жену и себя, что просто съел чего-нибудь. Дотянул до критической температуры, поездки на скорой и операции под общей анестезией. Но не столько этим запомнились мне больничные приключения.

Пока моё сознание ещё играло в кубики, я то ли пару минут, то ли целую вечность забавлялся звучанием своего голоса. Кажется, этот эффект называют «реверберацией» ― когда звук наслаивается сам на себя много раз, неистово вибрируя. Слышится одновременно и жутко, и притягательно. Вдруг я понял, что на мои фразы кто-то отвечает. Когда, наконец, кубики сложились в плавно вращающийся белый потолок, я начал осматриваться. В палате, кроме моей, была ещё пара занятых коек. Надо мной склонился некто в белом халате. Лицо украшали стерильная маска и очки, сдвинутые на высокий лоб. Мужчина ― вероятно, анестезиолог ― начал задавать мне стандартные вопросы и показывать пальцы. Мои ответы он записывал в какой-то бланк на потёртой планшетке, одобрительно кивая головой. Закончив процедуру, он пожелал всем здоровья и направился к выходу. Моя койка была в дальнем от коридора углу, под окном. У самой двери доктор обернулся и посмотрел на меня:

― Да, кстати. У вас правая нога немного короче. На два с половиной сантиметра. Наверное, поэтому не служили? Я в карточку запишу.

Он похлопал по нагрудному карману халата, откуда выглядывала пара карандашей, и вышел в коридор.

Что? Что?!!

Наверное, моё лицо так ярко выразило недоумение, что мужичок с заклеенным глазом на соседней койке решил пояснить:

― Пока ты в отрубе был, он тебя мерил. Лентой зелёной такой, знаешь?

― Какого хрена?! ― выдавил я, чувствуя знакомую барабанную дробь в ушах.

― Вот и я у него спросил, только потактичнее. А он засмеялся. Хирургия, мол ― дело тонкое. Семь раз отмерь, один отрежь…

Позабыв, где и почему нахожусь, я попытался встать с кровати. Острая боль загорелась в паху, расползаясь по позвоночнику. Повязка на животе резко потемнела и заструилась багровыми змейками на постель. Одноглазый сосед подскочил и уложил меня обратно:

― Друг, ты так не чуди! Я позову кого-нибудь!

Он поспешил в коридор, цепляя тапками драный линолеум. А я лежал, кривя от боли рот, пересохший то ли от наркоза, то ли из-за паники.

Семь раз отмерь…

И здесь нашёл меня со своей змеюкой, ублюдок!

***

Эти и другие подобные случаи я записывал в особый дневник. Тот, который теперь читала моя жена, скептически изогнув красивую бровь. После операции прошло только два года, но поводы для записей появлялись всё чаще. Пора уже было что-то сделать. Первым делом ― поделиться с самым близким человеком.

Когда я вернулся из кухни с двумя кружками кофе, Алина закрыла толстую растрёпанную тетрадь и положила на диван рядом с собой. Внимательно посмотрела на меня сквозь очки холодными серыми глазами:

― Похожа на твою бабушку, значит?

Я разочарованно вздохнул и уставился на неё в ответ:

― Серьёзно? Ты только это заметила? Даже половины не прочитала.

― Мне достаточно, ― супруга отвернулась к окну и продолжила после небольшой паузы. ― Андрюш, тебе бы к специалисту.

Я почувствовал горечь досады и раздражения. Женщина, которую я считал своим «спасательным кругом», отказывается меня понимать. Ведь я ничего не выдумал! Вот они, факты ― один за другим изложены на бумаге! Бери и складывай из них целую картину мира!

Словно из кубиков…

На секунду мне показалось, что голос Алины расслоился на сотни дублирующихся тонов. Совсем как после наркоза.

― Ладно, давай подведём итоги, ― сказала она, принимая учительский вид со сложенными на коленях руками и строгим взглядом поверх очков.

Совсем как бабушка…

Я уселся в кресло напротив её дивана и приготовился к долгому трудному разговору.

― Итак, ― начала Алина, ― ты не помнишь лица, но уверен, что это всегда один и тот же человек?

― Да!

― Тогда давай по порядку. Пару раз это был портной. Логично. Город маленький, мастерская одна и та же. Дальше кто? Доктор?

― Фальшивый! ― уверенно кивнул я. ― Халат, маска, вот тебе и «доктор»! В нашей больнице порядка не то чтобы много.

― Допустим. Дальше?

― Читать надо было, ― усмехнулся я. Но, в конце концов, это ведь мне требовалась поддержка. ― Дальше ремонт, помнишь?

Алина прикрыла глаза и слегка улыбнулась:

― Кажется, поняла. Тот мужик из бригады? Еле оттащила тебя тогда.

― А с хера ли он своей рулеткой ко мне полез!

― Андрей! ― снова её голос и мимика напоминали мудрую учительницу, которая мягко, но настойчиво объясняет провинившемуся мальчишке, в чём он не прав. ― Мы же двери заказали. Он просто убедился, что ты плечами за косяки не будешь цеплять.

― Да я, вроде, на качка-то не похож! А он подкрался со спины, втихаря… Жаль, не врезал я ему…

― Ну и объяснял бы полиции, за что избил работягу.

― Настолько невинного, что сразу сбежал, ― усмехнулся я.

― А кто бы не сбежал от такого психа? ― усмехнулась в ответ супруга.

Я понял, что пора включать сарказм, подхватил с дивана дневник и начал картинно перелистывать страницы.

― Ты удивишься, но там дальше написано, что я ездил в их контору и узнавал. И никого похожего у них в штате не оказалось. Да, лица я не помню. Бывают такие лица, которые сразу стираются из памяти. Удобно для разведчиков. Или маньяков… Но рост, комплекция, голос, очки и залысины! Ни-ко-го! Там подробно весь разговор описан. Но это ж столько читать…

Я смотрел на жену, чувствуя, что начинаю побеждать. В холодном серебристом взгляде засверкала колючая раздражительная искорка. Она сложила руки на груди и сухо проговорила:

― Это всё?

― Если бы! Помнишь свадьбу Людки с Игорем?

Супруга прищурилась. Возможно, она ещё не верила мне, но хотя бы настроилась на волну моей логики.

― Дай угадаю. Фотограф?

― Именно! Фотосессия друзей жениха.

― Андрюш, ну это ж Людка сама придумала. Жених ― бывший оперативник, все оценили прикол. Кроме тебя.

― Не спорю, занятно. Бандитский прикид, таблички с именами, стена с линейкой… Ростомер, что ли, называется?

― Ну а в чём проблема? Тебя же у той стены не снимали. Только на улице. Людка в курсе твоих «загонов».

Я молча извлёк из дневника фото и протянул девушке. Изящные брови удивлённо вспорхнули над верхним краем очков:

― Хм… Ну прифотошопил тебя за компанию. Что такого?

― Слишком уж постарался. Масштаб и пропорции идеальны. Считай, этот гад меня снова измерил!

Алина вернула фото и поинтересовалась:

― Зачем ему это всё, по-твоему?

Я откинулся в кресле и положил голову на спинку, разглядывая потолок.

― Понимаешь, это не просто мои «загоны». И совсем не шутки. Я это понял ещё в больнице. Помнишь, липовый доктор спросил про армию?

― Ну в документах же указали причину негодности. Какой-то диагноз. Вдруг доктор не липовый? Просто проверил?

― Анестезиолог, Алин, ― устало ответил я. ― Его дело давать наркоз и следить, чтоб коней не двинули. А не ноги мерить и уклонистов выявлять! Этот гад знает обо мне слишком много. И я уверен, что не к добру. Эта его поговорка… Семь раз отмерь, один ― отрежь… Пять раз я запомнил и записал. Возможно, ещё один где-то упустил. Не хочу знать, что будет после седьмого.

Алина долго молчала и думала. Потом наконец, спросила:

― И что ты планируешь делать?

«Ты»… Внутри снова кольнуло разочарование. Значит, придётся без её помощи. Я поднялся с кресла, собирая в кучу рассыпавшиеся из дневника листочки и фотографии. Грустно улыбнулся супруге:

― Обращусь к специалисту. Как ты и советовала.

***

Муж Людмилы, бывший оперативник, внешне выглядел человеком не слишком надёжным. Такой легко затеряется на рынке среди самых ушлых торгашей. Круглая голова с остатками тёмных волос, пивное брюхо при довольно мощных руках, не очень опрятная одежда. Игорь был старше Людки на добрый десяток лет. Выйдя на пенсию по выслуге, он поддерживал отношения в органах и активно их использовал. На частного детектива не претендовал, но разыскать человека, вернуть пропажу или объяснить кому-нибудь его неправоту частенько брался. Выслушав меня и полистав мой дневник, он, как ни странно, не рассмеялся и не послал к чёрту. Наверное, соскучился по настоящей оперативной работе. Других вариантов у меня всё равно не имелось, а с Игорем я был хотя бы давно и неплохо знаком.

Всё лето бывший оперативник, по его словам, «рыл, следил и подтягивал связи». И кое-что выяснил. Сидя на облезлом диване в их гараже, где мы иногда собирались на пиво и «мужские разговоры», я перелистывал бумаги в объёмной папке. Порой попадались фото и копии разных документов. Внутри меня бурлили сразу два вулкана противоречивых эмоций. И чем больше я с ехидной радостью убеждался, что не был параноиком, тем сильнее становился страх от того, что угроза реальна.

Виктор Сболтин был на пять лет старше меня. В детстве приехал с матерью откуда-то из Средней Азии. Окончил школу с медалью, затем было медицинское училище, но на «вышку» по специальности денег не нашлось. Работал где придётся, в том числе в швейной мастерской, но увлечения медициной не оставил. Особенно с развитием доступного интернета. История его подписок и просмотров сделала бы честь любому интерну хирургии. Или маньяку. Чаще других Виктора интересовала тема ампутации конечностей.

Я отложил папку, уставившись перед собой и физически ощущая, как в голове бегают и сталкиваются друг с другом тревожные мысли. Протянул руку и залпом проглотил полную кружку холодного разливного. Игорь довольно хмыкнул и заулыбался:

― Впечатляет? Талант не пропьёшь, как говорится…

Я отдышался, посмотрел на него и серьёзно сказал:

― Это же настоящий маньяк! Неужели ничего странного за все годы не всплывало? Никакой… расчленёнки, что ли?

― Ну мы ж не Питер, в конце-то концов!

Видя, что заезженная шутка меня не повеселила, Игорь закурил и задумчиво помолчал. Потом выдал:

― А знаешь, было кое-что. Я как-то зимой в отделе сидел, отчёты разгребал. Участковый с Восточного привёл бомжа. Мол, очень уж бредит забористо. Бомж как бомж ― грязный, лохматый, отзывался на Саныча. Однорукий. По глазам было видно, что «кукуха» давно не на месте. Заявление требовал принять. Мошенник деньги какому-то Брёху не выплатил. Суть такая, что некий доктор за руки и ноги предлагает большие деньги. Саныч вот левую руку ему продал и дом свой в деревне выкупил. Ненадолго, правда. А тот самый Брёх решил банк сорвать ― заложил обе ноги. Пожить красиво захотел, пускай и на коляске. Но компенсации не дождался, помер. Как доктора найти, Саныч не знает. Дескать, он сам всех находит. А с кем договорится ― везёт в свою «больничку» с завязанными глазами. Строго с согласия пациента.

Игорь сделал паузу, достал из маленького холодильника вторую полторашку и разлил по кружкам пенящийся напиток. Снова закурил, вглядываясь в свои воспоминания. А я чувствовал, что стою на пороге чего-то по-настоящему большого и опасного. Но развернуться и убежать, пока ещё можно, совсем не планировал.

― Ну, а дальше? ― спросил я.

― Спровадили мы Саныча, поржали над его россказнями. Но я для себя всё же проверил. В морг и правда поступал некий Брехов. Асоциальный элемент с ампутированными ногами. Поди знай ― может, отморозил. Хирурги в больнице говорят, что не их работа. Возможно, родня какая-нибудь нашлась, возила в другой город на операцию…

― Или Саныч не бредил, ― перебил я, чувствуя, как в голове набирают силу тревожные барабаны. ― Не видел его больше?

― Видел, ― скривился Игорь. ― Всплыл по весне. В прямом смысле. Из воды достали, в разлив рекой к огородам вынесло. И уже без обеих рук. А через неделю я на пенсию двинул и обо всём забыл. Из-за тебя вот вспомнил теперь.

Я вскочил и вышел из гаража подышать воздухом. Вечерело, сентябрьская прохлада приятно наполняла лёгкие и немного остужала рассудок. Игорь появился рядом и протянул мне сигарету, которую я машинально закурил. С непривычки и на лёгкий хмель никотин сразу закружил голову, но немного успокоил. Мой собеседник довольно кивнул и хлопнул меня по плечу:

― Знаю, о чём ты думаешь. Я лично всё проверил. За последние годы ― никаких странных трупов и таинственных исчезновений. Ну а каждого бомжа с культяпкой допрашивать ― они такого наплетут, лишь бы сотку им кинули!

― А я бы допросил, ― мрачно отозвался я.

― Не учи отца… это самое! ― огрызнулся Игорь. ― Бомжи нас к «доктору» никак не приведут. Даже Саныч бы не привёл. Там всё продумано и подчищено. И связать Сболтина с этим никак не получается.

― Но что-то же должно быть!

Мы вернулись в гараж и прикрыли дверь, чтобы не выпускать остатки дневного тепла. Игорь вынул из кармана куртки смартфон, порылся в нём и посмотрел на меня так, словно оставил главное блюдо на десерт.

― Сболтин после смерти матери живёт на даче. Шабашит по мелочи. То санитаром, то в такси, то ещё где-нибудь. Пишет статейки на медицинских сайтах. Самообразование ― мощная штука, я тебе скажу! А ещё вот…

Он показал экран телефона, и барабанщик в моей голове дождался своего соло.

Семь раз отмерь (часть 2)

Показать полностью
Отличная работа, все прочитано!

Темы

Политика

Теги

Популярные авторы

Сообщества

18+

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Игры

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Юмор

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Отношения

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Здоровье

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Путешествия

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Спорт

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Хобби

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Сервис

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Природа

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Бизнес

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Транспорт

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Общение

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Юриспруденция

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Наука

Теги

Популярные авторы

Сообщества

IT

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Животные

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Кино и сериалы

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Экономика

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Кулинария

Теги

Популярные авторы

Сообщества

История

Теги

Популярные авторы

Сообщества

Недвижимость и ремонт

Теги

Популярные авторы

Сообщества