Русалка с Полесья. Часть 1/6⁠⁠

Сны пришли зимой, сразу после дня рождения. Сначала тягучие, с бессвязными, размытыми образами, они заставляли меня просыпаться с криком, с чувством невыносимой утраты и болью в колотящемся, как после долгого бега, сердце, словно я потерял нечто самое дорогое на свете.

Я не мог понять, в чём дело. Не высыпался, скатился по учёбе. А потом сны прекратились. Так же внезапно, как и начались, чтобы вновь вернуться в начале марта. Только на этот раз они были яркими, детальными и такими реальными, что будто всё, что увидел, пережил наяву.

Мне снилось лето. Деревня у самого леса. Деревянные дома, огороды, сады.

Широкая и глубокая река, с прозрачной, высвеченной солнцем водой у берега, где так хорошо купаться и рыбачить.

Туман на рассвете. Плотный, как парное молоко. Мягкая, прохладная от росы трава под ногами. Сладкая, спелая земляника, тающая на языке. Костёр вечером – и запеченная на углях картошка. Рыбалка, а потом уха, такая наваристая, что пальчики оближешь. И всегда во снах был звонкий девичий смех. От которого почему-то щемило сердце.

Деревня из снов манила меня, звала к себе, не давала покоя наяву. Я не понимал, откуда это берется, откуда пришли эти сны, ведь, кроме как в летние лагеря, я точно никогда никуда не ездил. Иначе бы помнил, не так ли?

Когда приехал из общежития на выходные домой, то обеспокоенные моим видом родители сразу начали задавать вопросы. Что мне было скрывать? Поэтому и рассказал всё, как есть. Мама, она сразу побледнела, охнула и прикрыла рот ладонью. Затем села на табуретку на кухне.

- Зина, ты как? - разволновавшись, произнёс отец и велел мне принести из шкафа аптечку. Затем он накапал ей корвалола на сахар и заставил принять.

- Миша должен знать, - наконец, тяжело вздохнув, решительно сказала она.

- Но зачем? Столько лет прошло. Нужно ли вспоминать об этом? - возразил было отец.

- Что, что такое я должен знать? - озадачившись, недоумевая, спросил я.

Мама молчала и была непреклонна, и отец уступил.

- Садись, - наконец, ответил он.

Тут мама встала и поставила чайник.

Я пил чай с наспех сделанными бутербродами, не чувствуя вкуса, просто жевал и слушал. Мама тихо сидела, а отец говорил, лишь иногда прерываясь, чтобы закурить сигарету. Хоть, как я знал, он не курил уже лет десять. А мама на отца не ругалась, сделав вид, что не замечает.

Мне же казалось: то, что сейчас происходит, – это просто дурной сон. Рассказ отца никак не укладывался в моей голове. Просто не верилось, что в тринадцать лет я поднял руку на взрослого мужчину, а точнее, ударил его кулаком в лицо. А потом якобы поскользнулся и упал, сильно ударившись головой, после оказавшись в больнице, в реанимации. К слову, свидетели в деревне (это были дети) сказали, что видели происходящее, подтвердив слова мужчины о несчастном случае.

К тому же родителям, с их уступчивым, неконфликтным характером, на тот момент уже было не до выяснения обстоятельств. Они беспокоились за мою жизнь. Ещё мама с папой считали, что раз я всё забыл, очнувшись, то это и к лучшему, и позднее решили мне не рассказывать.

Тогда в деревне Заречье, на юге Беларуси, я оказался волей обстоятельств. Маме требовалось дорогое лечение за границей, поэтому папа собирался поехать с ней на всё лето. Меня же срочно собирались пристроить к знакомым, но не получилось.

В довесок никаких родственников, которых можно было попросить о помощи, у нас не было.

Так что поездку в Беларусь определил случай. Отец в городском автобусе случайно встретил своего лучшего друга со школы, с кем они не виделись после выпускного. Выйдя на остановке, они разговорились. Отец пригласил друга к себе. Его звали Костя Васнецов, а для меня, тогда тринадцатилетнего, он был просто дядя Костя. Вот он, узнав про наше положение, и предложил взять меня с собой в Беларусь, в деревню Заречье, что находилась на юге Полесья, у реки Ясельда. Там, в своем доме, он жил с женой Людмилой и тестем. И затем он с чувством начал описывать красоты Полесья, добавляя, что летом там и мёд свой, и рыбалка, и тихая охота. Стоит отметить, что детей у дяди Кости не было.

Отец сказал, что у меня после рассказа дяди Кости сразу глаза загорелись на поездку. А они с мамой некоторое время терзались сомнениями, да и было – чем: как-то неудобно ребенка в глушь отправлять, ещё и безвозмездно. Но дядя Костя таки их уговорил. И, повздыхав, мои родители согласились, настаивая рассчитаться за услугу позднее.

- Да какие деньги! Не возьму, перестаньте! - с обидой, произнёс друг отца. - Главное, чтобы Зиночка выздоровела. Так что смело поезжайте, а за Мишей я присмотрю.

Со слов отца, дядя Костя дружески хлопнул меня по плечу. А я тогда на радостях пошел собираться.

…Слова отца будили воспоминания. Он говорил, а в моей голове возникали картины, а с ними и чувства. “Да, верно, так и было”, - с улыбкой часто ловил себя я на этой мысли.

И, наконец, сказали, что, после того как меня забрали из больницы домой, с Костей отец больше не общался. А тот и не звонил. «Видимо, чувствовал перед нами свою вину, - пояснила мама, - потому что тебя Миша не досмотрел».

- Ну, все, сына. Ты доволен, полегчало, - высказался отец, попросив у мамы чая и одновременно туша сигарету в пепельнице.

Я прожевал последний кусок бутерброда, запил его и, задумавшись о своём, переваривая услышанное, промолчал. А после с твёрдой уверенностью сказал:

- Я поеду туда, в Заречье. Чувствую – надо, и точка.

Отец чуть не подавился чаем. Затем, кашлянув, сказал:

- Сына, подумай хорошенько, а? Зачем ехать-то? Оставь прошлое в прошлом. Так будет лучше для всех, - утверждал он.

- Я не могу, - сказал, как отрезал. Потому что знал: если не выясню, не вспомню, что со мной там случилось, то не будет мне покоя.

У отца от гнева желваки заходили на скулах. Его щёки вспыхнули алым, он собирался встать и начать ссору, но тут подошла мать, положила свою пухлую руку ему на плечо и со вздохом, глядя на меня, сказала:

- Серёжа, пусть он едет, раз решил.

Мама слишком хорошо меня знала. Понимала, что не отступлюсь.

И вот пришло лето. Сдав сессию, я пару дней провёл с родителями, собирая вещи. Как поеду, на чём – заранее продумал до мелочей. Да и деньги у меня были. Подрабатывал ещё со школы, копил на машину.

Жаль, конечно, что родители, как ни старались, не могли связаться с дядей Костей.

До Минска я добирался поездом. Затем на маршрутке до Пинска. А дальше среди местных на автовокзале долго искал попутчика. К счастью, неожиданно подфартило. Павел Афанасьевич ехал в гости до Кудричей, к пожилым родителям, на машине. Познакомился я с ним в буфете, на автовокзале, где покупал кофе и слойку с яблоком. Он и услышал мой разговор с буфетчицей, а потом сам ко мне подошёл и предложил:

- Могу тебя, парень, до Кудричей подбросить, а там до Заречья на другой берег Ясельды на лодке переплывешь. С местными договоришься. А мне за бензин на заправке по пути заплатишь. Как ты на это смотришь?

- Согласен, - недолго думая, ответил я, понимая, что предложение выгодное. Такси или автомобиль напрокат выйдут в разы дороже.

-Тогда по рукам, - улыбнулся Павел и протянул мне ладонь для рукопожатия. Затем назвал свое имя.

- Миша, - представился и я. И спросил: - А что местные в Кудричах на обмен возьмут?

Павел усмехнулся и ответил:

- Водку – это лучше всего будет. Еще бензин можно и продуктами. Крупы там, мука, масло растительное.

- А деньги – что? Не возьмут? - спросил я.

- Возьмут, но сам пойми: к нам автолавка редко приходит. Продукты, бензин, водка больше нужны.

- Понятно, - ответил я и спросил, когда едем, обдумывая, как лучше поступить. К тому же в дорогу мне и самому продуктов взять не помешает.

А тут Павел Афанасьевич и предложил самому меня на лодке до Заречья перевезти, а заодно сходить с ним в ближайший магазин и купить нужное, через дорогу. Он и сам забыл отцу купить блок сигарет. На этом и порешили.

Из Пинска мы выехали после обеда. Погода была солнечная, лёгкий ветерок задувал в приоткрытое окно машины. Павел Афанасьевич включил радио, но так, чтобы музыка не мешала разговору. А оказался он, на удивление, любопытным и словоохотливым. Сначала спросил, к кому я еду и зачем. Узнав, что к другу отца – Косте Васнецову, пояснил, что да, хорошо знает такого. Ведь, считай, что соседи. А Полешуки всех своих, считай, знают. Пояснил, что Костя после смерти жены живёт один. И что пасека у него на одном из островов. А вообще, он одиночка, затворник. И затем у меня спросил, а предупредил ли я его о своём приезде.

Я покачал головой. А Павел Афанасьевич, не сдержав эмоций, сказал, перемешивая русские слова с Полесским диалектом:

- Ну, ты, хлопец, даешь. Так яго и дома можа не быть. Раз гастей не чакае…

Видимо, я изменился в лице, потому что Павел Афанасьевич начал меня успокаивать:

- Ничего страшного. Если так получится, тогда деревенские тебя с радостью приютят. Знаешь ведь, раз бывал здесь, какие мы, Полешуки, гостеприимные.

Отвечать, что я практически ничего не помню, не стал, но сказал – мол, гостил давно.

- Значит, ребенком сюда приезжал, - сделал свои выводы Павел Афанасьевич.

А когда за окошком исчезли дома и появились цветущие ярко-желтые поля, мы как-то сами собой сменили тему.

- Смотри, это рапс цветёт, - с гордостью отмечал Павел Афанасьевич.

А я молчал и смотрел во все глаза на эту дивную красоту белорусской природы… По пути леса всё чаще сменялись полями. Затем появились маленькие озерца, их становилось всё больше и больше, пока полевую гладь не сменила речная вода. И вот до необъятного горизонта совсем исчез лес, сменяясь разлитой водой и зелёными островками болот.

Пели птицы, пахло душистым разнотравьем. Ах, как же красиво вокруг!.. Просто загляденье.

- Хорошо, что ты не весной сюда приехать решил. Половодье нынче пришло о-го-го какое! Только на лодках его пересечь было можно, даже на внедорожнике по размытой, затопленной дороге не переехать.

- Скоро приедем! - пояснил Павел Афанасьевич и зевнул, а дорога наша стала совсем песчаной, так что колеса слегка буксовали.

И вот мы приехали в Кудричи. Это была небольшая деревня на возвышенности у реки, всего с одной улицей Центральной и двенадцатью обособленными друг от друга домами, которые при весенних паводках превращались в настоящие островки.

Павел Афанасьевич горделиво показал на большой, добротный родительский дом с шиферной крышей. А вот старые, но крепкие с виду сараи рядом были укрыты камышом. Во дворе ходили куры. Лениво гавкнула рыжая дворняжка и поволокла длинную цепь вдоль забора.

- Подожди немного – продукты в дом занесу. Затем сразу тебя на другой берег перевезу.

На шум из дома вышел высокий усатый мужчина. Он был совершенно сед, по-стариковски сутул и хромал на левую ногу, но взгляд имел ясный. А в светлых глазах светился ум.

- Это мой отец, Афанасий Елисеевич.

- Здравствуйте! - громко сказал я.

- И тебе не хворать, - произнёс тот. Затем прямо спросил: -Ты чей будешь?

- К Васнецову он в гости приехал, - махнул рукой Павел Афанасьевич: мол, чтобы сильно не расспрашивал, и таки пояснил, что мы торопимся.

Афанасий Елисеевич в ответ что-то крякнул и, широко открыв дверь, подпёр её поленом.

- Давай, я вам помогу с продуктами, - предложил я не в силах долго стоять без дела, а тем более смотреть, как другие работают. Уж такой уродился.

- Хорошо, - нехотя согласился Павел Афанасьевич, и по его лицу было видно, что ему это неудобно.

Справившись с продуктами, я еще помог ему вытащить из сарая моторную лодку и за два подхода оттащить к реке. Благо она тут была, считай, прямо у дома, так что оставалось лишь спуститься с холма, где-то около 100 метров, – и уже берег.

А после я вернулся за своими вещами в машину, и мы, усевшись в лодку, таки поплыли.

- Ох, и совестно мне теперь, Миша, плату за перевозку продуктами брать. Тем более, что ты и так за бензин на дорогу рассчитался. Эх, а я еще нехотя тебя напряг и лодку таскать заставил.

Теперь уже я смутился и сказал:

- Ничего страшного.

- Ну, ладно, так хоть совет дельный тебе дам. Никто тебе, ясен пень, из местных подобного не скажет. И ты не думай, что это глупости, лучше прислушайся. Целее и здоровее будешь! - едва мы отплыли от берега, почти шёпотом сказал Павел Афанасьевич.

- Ясельду нашу ведь не просто так рекой богов называют. Непростая она. Особенно сейчас, когда русальная неделя не закончилась. И на Ивана Купалу нужно быть особо осторожным. Ни за что не купайся ночью, особенно пьяным, русалки к водяному утащат, - серьезно добавил он.

Я хотел улыбнуться, но, видя его лицо, подумал, что лучше не надо.

- И вообще, Миша, держи в Заречье ухо востро. У нас многое такое происходит взаправду, что и не снилось нашим мудрецам. И колдуны есть, и нечисть всякая. Помни мои слова, хорошо? - Договорил и просиял довольной улыбкой – наверное, тому, как легко легли слова Шекспира на язык.

А после, дождавшись моего кивка, Павел Афанасьевич погрузился в свои мысли. Ровно тарахтел лодочный мотор. Сильное течение чуть левее уносило прочь обломок дерева.

Я смотрел по сторонам, на глубокую тёмную воду, на заросли камыша у далёкого берега и одновременно с радостью и тревогой думал: а что же меня ждет в Заречье? Какие тайны из прошлого оказались для меня так страшны и трагичны, что я напрочь забыл о них?

И вот мы уже переплыли реку.

Высадив меня на берег, Павел Афанасьевич, пожелав мне удачи и указав дорогу, уплыл обратно в Кудричи.

Я же, надев тяжелый рюкзак, вздохнул и, миновав затон, поросший камышом, направился вдоль песчаной тропинки, что – со слов Павла Афанасьевича – обещала привести меня в деревню.