Марксистский взгляд

Здесь необходимо развести две вещи, которые постоянно смешиваются - и у критиков марксизма, и в его популярных изложениях. Маркс в «Гражданской войне во Франции», анализируя опыт Парижской Коммуны, различает государство как машину подавления одного класса другим - постоянную армию, полицию, бюрократию, оторванную от общества и стоящую над ним, - и функции общественного управления, которые сохранятся и при коммунизме, но перестанут быть отделены от общества, превратившись в его прямое самоуправление. Отмирает именно аппарат подавления, а не управление как таковое: производство, распределение, координация никуда не исчезают, но перестают быть монополией обособленной касты. Это разграничение дает содержательный критерий: сокращается ли со временем именно репрессивная, отделенная от общества часть аппарата, или под видом «управления» и «общественных функций» на деле консервируется прежний аппарат подавления, сменивший только вывеску.

Принципиально и то, что отмирание государства у Энгельса напрямую привязано к исчезновению условий, порождающих сами классовые противоречия, то есть к тем же процессам, о которых шла речь во втором разделе: отмиранию товарного производства и воссоединению юзуса, фруктуса и абузуса в руках непосредственных производителей. Государство не отмирает само по себе и не отмирает первым - оно отмирает как следствие изменений в экономическом базисе. Попытка форсировать его исчезновение декретом при сохраняющемся товарном производстве и сохраняющемся отделении производителей от фруктуса неизбежно оказывается фикцией: содержательные функции подавления и управления сохраняются, меняется в лучшем случае название органа, который их выполняет.

Стоит отдельно предостеречь и от обратной подмены: отмирание государства - не то же самое, что снижение эффективности управления, институциональный хаос или распад аппарата под давлением внешних или внутренних кризисов. Критерий здесь качественный, а не количественный - смена характера функций, переход от подавления к прямому общественному самоуправлению, а не простое ослабление или разрушение существующих структур, которое может происходить по причинам, не имеющим никакого отношения к движению в сторону коммунизма.

Возвращаясь к критериям из второго поста: применительно к государству показателем движения будет не формальное сокращение штата или бюджета силовых структур само по себе, а именно смена функционального характера власти - переход от органа, стоящего над обществом и отделенного от него, к формам, при которых управленческие функции выполняются непосредственно самим обществом, ротируются, контролируются снизу и не закрепляются за отдельной, обособленной от производителей кастой. Это прямо перекликается и с критерием разделения труда: отмирание государства и снятие противоположности между управляющими и управляемыми - по существу, две стороны одного и того же процесса.

Карл Либкнехт родился 13 августа 1871 года. Сын Вильгельма Либкнехта, одного из основателей немецкой социал-демократии, он с юности был в партии - но в отличие от многих однопартийцев не превратился в кабинетного функционера.

Ключевой эпизод его биографии - декабрь 1914 года: он - единственный депутат рейхстага, проголосовавший против военных кредитов. За это его исключили из СДПГ.

В 1916 году вместе с Розой Люксембург и другими он основал «Союз Спартака», из которого позже выросла КПГ. После ноябрьской революции 1918 года участвовал в провозглашении советской республики в Берлине. В январе 1919 года, во время подавления восстания «Спартака», его вместе с Люксембург убили без суда - по факту казнили члены фрайкора.

Первый содержательный критерий этого процесса - динамика товарного производства. У Маркса и Энгельса коммунизм характеризуется исчезновением стоимостных отношений: продукт перестает быть товаром, потому что распределение перестает опосредоваться обменом. Соответственно, признаком движения будет сокращение сферы действия закона стоимости - а признаком остановки или отката станет обратное: институционализация товарных отношений и их теоретическое оправдание как «неизбежных при социализме», то есть уже знакомая нам операция превращения переходной черты в постоянную норму.

Второй критерий - характер собственности, и здесь важно не путать юридическую форму с фактическим содержанием. Классическое право различает три правомочия, восходящие к римской юридической традиции: юзус - право пользования вещью, фруктус - право извлечения из нее дохода, плодов, и абузус - право отчуждения или уничтожения вещи. Национализация, как правило, меняет только держателя абузуса: право распоряжения переходит от частного лица к государству как юридическому собственнику. Но юзус, и что важнее - фруктус, то есть право на присвоение результата труда, на прибавочный продукт, может при этом оставаться отделенным от непосредственных производителей и сосредоточенным в руках управленческого аппарата. Поэтому критерий процесса здесь таков: происходит ли реальное воссоединение всех трех правомочий в руках ассоциированных производителей, или система лишь меняет субъекта, сохраняя прежнее отчуждение производителей - то есть, по существу, ту же структуру эксплуатации, только с государством на месте прежнего частного собственника.

Третий критерий - судьба государства как аппарата принуждения. Энгельс в «Анти-Дюринге» настаивает, что государство не отменяется единовременным актом, а отмирает - постепенно, по мере исчезновения классовых антагонизмов, которые оно призвано сдерживать. Признак движения - сокращение во времени функций государства именно как органа подавления. Признак остановки - обратное: усиление аппарата и обретение им самостоятельной, надклассовой легитимации, при которой государство защищает уже не переходный порядок, а само себя как систему.

Четвертый критерий связан с разделением труда. У Маркса и в «Немецкой идеологии», и в «Критике Готской программы» проходит отдельная линия: преодоление жесткого закрепления людей за профессиями, и в первую очередь снятие противоположности между умственным и физическим трудом. Критерий процесса - сокращается ли эта пропасть со временем, или воспроизводится в новых формах, порождая замкнутые страты управленцев и технической интеллигенции, отделенные от остальных производителей не менее жестко, чем прежние сословные и классовые границы.

Важно при этом не путать низкий стартовый уровень развития этих признаков с их отсутствием как таковым. Низкий уровень закономерен - это и есть те самые родимые пятна старого общества, о которых писал Маркс в «Критике Готской программы». Оценивать нужно не наличие пережитков на старте, а тенденцию: сокращаются ли они со временем, или, напротив, закрепляются и получают теоретическое оправдание.

И последнее методологическое замечание: раз перед нами процесс, а не состояние однажды достигнутого социализма, он в принципе обратим. Он может останавливаться и разворачиваться вспять, причем по любому из перечисленных критериев в отдельности или по всем сразу. Поэтому корректный вопрос применительно к конкретному историческому случаю звучит не как «был ли построен социализм», а иначе: в какой момент и по каким именно признакам процесс движения к коммунизму застопорился или пошел в обратную сторону. И был ли он в какой-то исторический момент?

Социализм в эту схему не встраивается как отдельная формация. Это просто имя, которое история закрепила за начальным этапом коммунизма. И из этого факта вытекает важное следствие: момент разрыва, революционный сдвиг - когда буржуазия теряет свое господствующее положение (причем необязательно через политический переворот) - происходит один раз, на стыке капитализма и коммунизма, то есть в момент перехода к социализму. А вот дальнейшее движение от социализма к зрелому коммунизму, тем более в глобальном масштабе, - это уже не скачок, а постепенный, эволюционный процесс внутри уже утвердившейся новой формации.

Ленин в «Государстве и революции» следует этой же логике: социализм и коммунизм у него две фазы одного общества, различающиеся степенью зрелости, а не два разных строя. Институционализированный же советский марксизм-ленинизм со сталинского времени эту схему меняет: социализм получает статус самостоятельного этапа со своими особыми экономическими законами, такими как сохраняющееся товарное производство, закон стоимости, и фактически встает в один ряд с формациями, а не остается внутри коммунистической. Позднейшая концепция «развитого социализма» лишь закрепляет этот разрыв со схемой «первая фаза - высшая фаза», добавляя промежуточную стадию зрелости, которой у Маркса нет. Меняется и логика разрыва: если у Маркса и Ленина революционный момент один - утрата буржуазией господства, - то в сталинской практике появляется тезис об обострении классовой борьбы уже после установления советской власти, то есть о продолжающихся разрывах там, где по исходной схеме должен идти эволюционный процесс.

Но это теоретическое новшество не было продиктовано внутренней логикой самой теории. Оно возникло как задним числом подведенное обоснование под уже сложившуюся политическую и экономическую систему, которая от действительного, марксова социализма заметно отклонилась. Превращение социализма в отдельный, самодостаточный этап со своими законами было не развитием марксизма, а его ревизией под нужды конкретной практики: система оправдывала себя, объявляя саму себя нормой. Такая перестройка живой теории не была необходима, она была продиктована удобством правящей прослойки.

Поэтому наиболее последовательным в марксовой логике остается именно исходное понимание: социализм - это не состояние и не строй, а процесс движения от свержения буржуазного господства к коммунизму. Все прочее, что присваивает себе это имя, минуя саму логику процесса, остается социализмом лишь на словах.