egliken

Да и на деревне у всякого свое вино имеется. Зачем незамерзайку глотать? Да еще на берегу реки. Да еще ночью. Ведь не подростки, чтобы от родителей прятаться. Все это было бесконечно глупо. Надо было идти вверх по реке, смотреть, где остались следы, может быть, может быть, вещи кто-то оставил. Да только кто пойдет?

Вертищев не дурак ноги бить, он и тут все по полочкам разложит, не сходя с места. Ежели убийство, так убийца скоро сам придет, от любопытства, узнать, что да как.

В дверь постучали.

Вошла заплаканная вдова.

- Ну, Мария, ну, бывает, что ж тут поделаешь?

Мария прижалась к Вертищеву и старик немного размяк. Злость отступила. Стало интересно.

- Скажи мне, Мария, как он мог на реке оказаться?

Мария всхлипывала, вздрагивала, но не отвечала.

- Может, у него привычка такая была, на речку в марте ходить? Он рыболов, может быть?

Мария протестующе закачала головой.

- А что он там делал? Ты как думаешь? Может, гулять пошел, да вздумал перейти, встал на лед да упал? А, Маша? – спросил Вертищев, по-отечески глядя ее по волосам.

Мария отпрянула:

- Нет, его убили! Убили!

- Да кому ж надо-то? И как убили? Захлебнулся видимо. Видишь, тело синее какое, словно у утопленника? Следов драки нет, я посмотрел. Скажи, Маша, кому надо твоего благоверного убивать, жил ведь тихо.

- Убили, - настаивала Мария. – Убили. А кто, сказать боюсь, что меня и саму убьет.

- А ты на ушко шепни, я не скажу никому.

Маша встала на цыпочки и прошептала имя.

Вертищев только плечами пожал.

- Ну, хорошо, а как? Каким способом? Не, ну что ты, откуда такая уверенность? А, может, сам, Маш? Ведь понимал, что живет не так и не к месту. Да и странный он у тебя был, вот, чтобы тебе не мешать, пошел да и концы в воду, место глубокое выбрал и поминай как звали.

Мария нетерпеливо заходила по комнате, слезы ее высохли.

- Нет! Отравили его! – сказала она громко и твердо, словно настаивая, как учительница, которая вынуждена повторять нерадивому ученику правильный ответ.

- Вот те на! – Вертищев плюхнулся на стул. Чем отравили?

- Не знаю, но это - точно!

- Ну да, в общем-то, вполне женский способ, - словно бы сам с собою рассуждал Вертищев.

***

Наталья встала как вкопанная на полдороге к дому.

- Так он что? Меня что ли? – вскрикнула она и припустила обратно к бывшей библиотеке. – А я-то ему всю душу открыла!

Навстречу ей шла тихая поникшая Мария.

- Маша, да что ж это делается, мне Вертищев сказал, что ведь мужа твоего Светка убила. Он, было, меня сначала подозревал, а потом и говорит, ты, Наталья Андреевна, баба слабая, ты не могла, тут надо было в паре работать, вот как Светка с Валеркой, он Виктора тюк и они вдвоем его в реке и притопили! А сначала меня подозревал, что из-за кур я его, но моя совесть чиста. Так он вот мне тогда и признался, что это Светка с Валеркой натворили. Ты на меня не вспомни зла, я ведь и кур этих вовсе и не жалко, приходи, делай, что хочешь? Хоть ноги об них вытирай!

Мария в ответ только заплакала:

- Отравили его, Виктора моего, отравили.

Наталья аж опешила:

- Как отравили?

Едва отдышавшись, Наталья накинулась на Вертищева:

- Ты ж мой ягодный! А я поняла, к чему ты все это ведешь! Как же все говорят, что Виктора отравили, а ты мне сказал, будто его с большой силой убили, по затылку тюкнули.

- Не говорил я такого, путаешь ты, Андреевна, - оскалился Вертищев.

- Ты ж мне сам сказал, что там сила о-го-го какая нужна, чтоб его убить и я человек слабый и не могла такую силу иметь. Говорил?

- Что ты слабая – говорил.

- Ну!

- А то, что тюкнуть надо – ты сама решила, - Вертищев, кажется, издевался.

- А кто ж тогда Марии сказал, что мужа отравили? – не унималась Наталья.

- А тебе кто сказал, что отравили?

- Она и сказала.

- А ты пойди, переспроси, а то вдруг как с тюкнуть выйдет, - отвернулся Вертищев.

- Нет, ну ты скажи, тюкнули или отравили?

- Тебе зачем?

- Ну, как зачем? Истину знать хочу!

- Истину хочешь знать - иди библию читай, там, говорят, про это много пишут.

- Мне людям-то что сказать? Ведь все ждут!

- А тебя кто говорить-то просит. Тебя кто? ТАСС уполномочил заявить? Ты у нас вестник доброй воли или может архангел в вестью какой? Объясни-ка мне, - Вертищев резко повернулся к ней. – Ты из меня под видом дурочки сейчас сведения выпытываешь, чтобы их убийце раскрыть. Признавайся, кому стучишь?!

Наталья испуганно попятилась.

- Что ты? Что ты?! Никому я, никому, что ты?! А то, что сейчас говорила, да баба я любопытная, что ты не знаешь, сестра наша, все такие. Как кошки. Сплетни любим, с бабами посудачить. А если б я соседкам и рассказала, так что с того, какая беда?

- Какая? А ну, признавайся, кому рассказала.

- Да никому я не рассказывала, вот только от тебя вышла и сразу обратно, никого не видала.

- А вернулась зачем? Ну-ка, говори, кто послал?! – Вертищев уж тут такую рожу скроил гневную, что Наталья за сердце схватил.

- ДА никто не послал, я просто отошла и думаю, что ты думаешь, что я убила. Так я пришла сказать, что я не убивала. А тут на пороге Мария, вдова теперь которая. Я только ей и сказала, что я не виновата, что ее мужа так тюкнули сильно, что я так не могла. А она мне говорит, что не тюкали его, а отравили. Вот и все, больше никому.

- И все?

- Все

- А подумать?!

- Ну, сказала ей, что это Валерка только тюкнуть мог с бабой своей вместе. Только она не поверила.

- Почему не поверила?

- Ну ведь это просто, ты ж следователь, вроде и догадаться можно. Как она могла поверить, что Валерка ее тюкнул, если никто никого не тюкал, а его отравили.

- А, если наоборот, Светка тюкнула, а Валерка тащить помогал? – вкрадчиво, почти шепотом сказал Вертищев.

- Ааа! – баба как-то придушенно вскрикнула и закрыла рот обеими руками.

Глаза ее округлились, как будто и впрямь она познала истину, за которой пришла.

- Я пойду, - сказала она едва дыша и быстрыми шагами направилась к двери.

- Стой! Куда ты собралась? – резко окликнул ее Вертищев. – Теперь ты свидетель, ты теперь всю правду знаешь, тебя могут устранить как нежелательного свидетеля. Ты теперь под охраной милиции, тут ночевать будешь.

- Так у меня двое ребят, муж и куры. Их-то кто смотреть будет? Как это я здесь останусь, Саня придет, не посмотрит, что ты милиционер ,у него рука сильная.

- А как я тебя отпущу, ты теперь все знаешь, а значит для убийцы представляешь первейшую угрозу. Значит, он будет планировать тебя устранить и желательно как можно скорее.

- В смысле устранить? Кому желательно? – захлопала глазами Наталья.

- В смысле? В коромысле! Чик по горлу – и в колодец, как в кино!

Наталья схватилась за сердце.

- Дай воды, что ли?

Вертищев подал ей стакан, и пока она жадно глотала холодную воду, приговаривал.

- Вот пойдешь так к бабам своим, расскажешь, что узнала, а среди них окажется убийца, попросишь ты воды попить, а убийца тебе и поднесет отравы, чтоб ты замолчала навсегда.

Наталья откинула стакан в дальний угол комнаты.

- Что ты? Что ты? – закричала она. – Не надо мне никакой воды.

- Ну, не воды, так чаю, или водки стакан, - продолжал издеваться Вертищев.

- Я теперь со своей водой везде ходить буду.

- Нет, не будешь.

- Почему?

- Потому что ты теперь у меня тут посидишь, пока убийцу не поймаем, тебя отпускать никак теперь нельзя, потому что на тебе угроза жизни, а мне статья за потерю особо ценного свидетеля.

- Слушай, отпусти, у меня там дети дома и муж…

- И куры…

- и Куры, будь они не ладны, все из-за них началось.

- Что началось?

- Да все началось, кабы Виктор мне этих курей тогда не стравил, жил бы себе дальше спокойно.

- А он, можно подумать, неспокойно жил.

- А кто ж ему даст. Валерка он шабутной такой ведь. Даром, что женатый, а сколько себя помню, меня всю жизнь любил. Уже и с Сашкой мы сколько, а у него Светка, а все он былое помнит. Ну, грех попутал, было пару раз. А было, как раз тогда, когда Виктор мне курей травить начал, когда проклятие свое наслал, ну, Валерка его тогда за грудки к стенке и прижал, сказал, убьет, если еще раз. А Виктор сказал, что Светке про нас с ним расскажет.

- И? Рассказал?

- Да кто его знает, может, и рассказал, раз Светка его отравила.

- А кто тебе сказал, что Светка его отравила! Кто ж еще, да и Марья вон.

- Ничего я тебе не говорил.

- Ну значит, Марья сказала, я запуталась с тобой.

- А кто тебе сказал, что Светка отравила?

- А кто еще?

- Ты, например.

- Нет, я не могла, я особо желательный свидетель у тебя, которого трогать нельзя. Это ты уж мне точно говорил.

- Такое говорил, говорил, что ты сплетница и язык твой тебя под беду подведет.

- Вот, видишь, говорил, что не я.

- Ну, ладно, уж и обедать пора, раз ты говоришь, что кроме Светки больше никто не мог его отравить, значит я тебя теперь могу со спокойной душой отпустить, раз ты будешь настороже и у Светки пить воды не будешь, и никому не будешь рассказывать ничего, а значит, убийца не узнает, что ты про него все давно узнала. Ступай теперь.

- Так значит точно? Отравили его?

Вертищев пожал плечами и отвернулся.

- Я ж не скорая, откуда я знаю. Может, и тюкнули. Это, Наталья, тайна следствия.

- Так что ж мне людям-то рассказывать? – возмутилась Наталья.

- Одно я тебе могу без экспертизы сказать совершенно точно. Убили вчера вечером, пока еще светло было. Запомнила? Вечером! Но чтоб никому! – прикрикнул Вертищев.

- Могила! – весело ответила Наталья и скрыла за дверью.

***

Вертищев плеснул в стакан и засобирался.

В доме Ильи Петровича убирали трауром зеркала. Суетились он и Мария, нынешняя вдова.

- Вот, пришел доложить, - с порога возвестил Вертищев.

- Входи, входи, - ответ Илья Петрович. – Что? Удалось что-нибудь узнать?

- Что-то и удалось, да то немного совсем. Сейчас вот птица на хвосте принесла, будто и видела что, а что пока не скажу. Припугнул, чтоб не говорила никому, хотел даже у себя задержать, да отпросилась, больно сильно уговаривала, мол, дети, муж, куры… Пришлось отпустить, да боюсь, сболтнет ведь, что видела. Мария, ты хорошо Наталью, как ее…

- Андреевну?

- Андреевну, - кивнул Вертищев. – Хорошо ее знаешь, вытерпит, не расскажет тайны?

- Какое там? Мигом все расскажет.

- Ну, - вздохнул Вертищев и засобирался, - тогда надо караулить ее, а то сболтнет, что, потом греха не оберешься.

- Уж у нее теперь вся деревня небось сидит, - подтвердит Илья Петрович.

- Я пойду! – вызвалась Мария. – Я покараулю. Послушаю.

- Да, Маша! Ты только не говори никому про нее, это уж я тут, между нами, накоротке, потому что вам-то я уж могу доверять. А там никому. Сдержишься?

- Сдержусь, заодно посмотрю, кто и что говорит.

- Не-е, при тебе, скорее всего, не будут говорить, - махнул рукой Вертищев, - хотели бы, давно б сказали, чтобы позлорадствовать или намекнули, а так таятся, значит, не хотят, чтоб узнала. Молчать будут, чтоб ты не догадалась.

- Все равно пойду. Может, и пойму, кто сделал.

***

Через полчаса в доме Натальи была вся деревня.

Наталья рассказала все: что Виктора убили, и действовали в паре: муж и жена. Она отравила, а он добил в затылок, чтоб наверняка, отравили стаканом воды, хотели бросить в дальний колодец, но что-то помешало, поэтому бросили у реки. И будто кто-то сказал Вертищеву, что сделали это Валерка со Светкой, кто-то видел, а кто – того Вертищев не сказал, а и более того, держит он этого человека взаперти в библиотеке, как свидетеля.

Люди захлопотали, взялись пересчитывать, кого с ними нету, насчитали, что нет с ними вдовы, Марьи Ивановны, лежачей старухи, детей младших нет, и Ивана Кузьмича, бывшего конюха.

Значит, кто-то из них.

- Ну, Марья Ивановна, положим, не могла, она лежачая, - сообразила Светка. – Да и нас никто видеть нигде не мог, мы вчера дома с Валеркой дома были.

- А что Валерка утром на реке-то делал, - язвительно произнесла Анастасия, - что ж он в запрещенное-то время вдруг да на реку, что это за утками в марте, не волков же он у реки искал?! Думаешь, никто не знает, только Валерка твой охотник один на всю деревню. Или хочешь сказать, что вы теперь миллионеры стали на уток охотиться, когда запрещено, чтобы штрафы платить.

- Ну ты! – выступила Светка, - ты ври да не завирайся. Может, его и не утром убили. Ишь ты, а ты бы все мечтала, чтобы мы ругались, чтоб с Валеркой разошлись, а ты тут как тут. Только на тебя ни один мужик не посмотрит, ты порченная.

- Что это я порченная! – Настасья закинула косу за спину и встала руки-в-боки.

- А то не знаешь?! От тебя все мужики сбегают!

Чудом удалось разнять ругающих, растащили как котов по разным углам, облили водой.

- Иван Кузьмич – тот мог, - успокоившись, проговорила Настасья. – Он по весне в лес ходит, я точно знаю, он мог.

- А что он там делает?

- Он там какую-то траву берет, я не знаю точно, но надо ранней весной ходить.

- А ведь точно! – встряла Наталья. – Ведь он мне тогда куриц-то и выходил после Викторова проклятья.

- Да никто твоих кур не проклинал! - раздался голос от двери.

Все обернулись и увидели заплаканную вдову.

- И что твой Иван Кузьмич ночью в лесу видеть мог, он слепой как сыч сто лет как.

- Что уж он видел, я не знаю, - затараторила, внезапно испугавшись, Наталья Андреевна, - одно теперь ясно, он-то точно знает, кто убийца.

- А почему ночью? – снова встряла Анастасия, - может его вечером убили. А утром только нашли.

- Вот и я о том же,  - поддержала ее Светка, - утром его Валерка просто нашел, а убили его раньше.

- Марья! Скажи, когда твой муж из дома ушел? Почему ночью, он что, дома не ночевал?

- Не твое дело! – с досадой огрызнулась Мария. – Муж мой умер, а ты на что намекаешь?

- Ни на что я не намекаю, ты сама сказала, его ночью убили, значит, ночью он в лесу был, а не в постели, - осклабилась Светка.

Дом загудел. Подозревать Виктора в изменах не мог никто и думать.

- А ты чо светишься как звезда на елке, повадилась чужих мужиков уводить, стерва! – Мария внезапно вцепилась в волосы Светке.

Светка завизжала и попыталась освободить схватку соперницы.

Присутствующие несколько минут обалдело созерцали происходящее, совершенно завороженные действом. Во-первых, никто не мог подозревать в Викторе гуляку, во-вторых, уже если и подозревать, то точно не со Светкой. Или, что выходит? Прав был Валерка, когда ее гонял? Неужели не выдумки?

Наталья первая бросилась распутывать клокочущий клубок дамских шевелюр, которые в большом количестве разлетались по ее дому.

- Ты! –истошно визжала Мария. – Ты разлучница! Своего мужика мало, на моего позарилась. А как отказал, так и отравила.

Светка не сдавалась.

- Да кому твой фиголог сдался! Кого я отравила!

- Сама знаешь, кого, своего мужика травила, вся деревня знает,  извести не смогла, а моего, значит, смогла, получилось у тебя. Мой мертвый холодный лежит, а ты ночью спать ложишься с теплым. Все у тебя хорошо!

- Что ты мелешь?! Кого я травила? То, что Валерке подсыпала, было, так не чтобы извести, а чтобы пить бросил. А твой-то и вовсе не пил, зачем мне его травить?

- Ах, ты мразь завистливая! Все-то тебе завидно, конечно, у меня мужик золотой был, не пил даже, и все по дому мог. Вот ты вынести этого не смогла.

Женщины сцепились. Теперь надолго, таскали друг друга, пока не выдохлись и не устали.

Не разнимал никто, все ждали новостей, которыми обе делились охотно во время потасовки.

***

Несмотря на обилие удивительных сведений, Наталья не смогла усидеть на месте. И, пока соседки метали друг в друга искры и матюги, рванула к Вертищеву.

Что-то зацепило ее внимание в словах Марии. Нужно было срочно сообщить майору, что уж он очень сильно ошибся во времени преступления, было оно не вечером, а ночью, и это ясно следовало из слов Марии, которая, уж наверняка,  точно знала, что вечером муж ее был дома, а ночью его уже не было.

Надо было спешить. Следствие без новых сведений могло зайти в тупик.

- Ах, вот и ты, моя сорока. А уж я тебя заждался, - радостно встретил ее Вертищев. – Ну, что принесла на хвосте, только говори не тараторь.

Наталья набрала в грудь побольше воздуха.

- Иван Кузьмича надо спасать, его сегодня ночью убьют!

- Почему? – удивленно спросил Вертищев.

- Он ночью был в лесу и все видел! О, хорошо, значит ночью!

- Что же хорошего! Ошибочка вышла у вас, гражданин начальник. Убили ночью, а не вечером. Ошиблись вы, а Иван Кузьмич все и видел.

- Кто ж сказал, что ночью? Марья, вдова, она и сказала.

- Ну, этой можно верить. А как ты решила, что ночью, мало ли кто и что говорит.

- Она прямо так и сказала, что ночью. Все остальные гадали сидели, кто говорит, может, вечером, кто, может, утром. А Марья вошла и сказала: «Ночью» и так уверенно сказала, будто точно знает. А и еще, кто ж кроме нее может знать. Ведь это ее муж там был, кабы вечером – она бы заметила, что его с вечера нет. А она прямо с порога так и сказала – ночью.

- Вот и я так думаю, что ночью…

- Нет, вы думаете, что вечером вчера, а я вам нашла новые данные, что ночью, и данные эти верные.

Вертищев засмеялся от души.

- Хорошо, а еще что?

- Ну, Марья говорит, что это Светка отравила, она вспомнила, что та мужа своего травила, чтобы не пил, так вот у той отравы этой осталось, она фиголога и в расход с тем пустила.

- Забавно, а Светка что?

- А Светка в драку.

- А филолога-то она зачем?

- А потому что он к Светке ходить начал.

- То есть она филолога отравила, потому что он за ней ухаживать начал?

- Ну да, да, странно как-то. Но вот тут так было. Марья пришла и говорит, мол, ночью все дело было, и дело было такое, что Светка мужа Марьи отравила, потому что она его к себе сманила, и что теперь Марья без мужа осталась.

- Так и зачем травить-то, если все у Светки хорошо?

- Вот и я не знаю, с ума народ посходил. Подожди, что-то тут не то. Давай сначала, Марья пришла и сказала Светке, что Светка мужа у нее увела и отравила. Не пойму сама, зачем травить-то было?

- Может, Марье отомстить хотела?

- За что? За то, что от нее муж к ней ушел? Так тут за что травить, живи да радуйся. Странно как-то.

***

- А ведь я с самого начала говорил, суицид это, Илья Петрович. Да и то, какой суицид, шел, поскользнулся пьяный на льду, упал.

- Ладно, прости, майор, кабы ты мне сказал это все сразу, я бы понял, а эта…

Над Витькой склонились пара лиц, одно – тестя, а другое – как будто знакомое, но как-то давно, неясно, туманно. К векам словно прикоснулись холодные пальцы и словно черная занавесь опустилась перед ним.  От этой жизни остались только удалявшиеся голоса:

- Ты послезавтра вызывай скорую, с этим делом всякие чудеса бывают, бывало, что уже считали – помер, ан нет, подняли. Они с этой отравы как бы умирают, в коме находятся какое-то время, от мертвых и не каждый врач сможет отличить.

***

Марья сидела заплаканная в углу.

- Рассказывай, Марья, как дело было. Гулял?

Мария кивнула, но осталась сидеть, не поднимая головы.

После некоторого времени она собралась с силами.

- Гулял. Со Светкой.

Замолчала. Вертищев  и Илья Петрович ждали. За окном опускались по-тихоньку синие весенние сумерки. Воздух через форточку задувал самый пьянящий, каким он может быть только в весенние самые ранние дни, кружащий голову, путающий мысли, пьянящий мечтами.

Мария встрепенулась и затараторила.

- Я должна была отомстить. Я столько в него вложила. Я его так любила. Он никогда не был как эти. Это тем более больно, когда он с этой грязной девкой, с которой полдеревни, пока Валерка пил. Она ж со всеми тут переспала. И он! Он такой непохожий, в эту грязь. Я не могла. Я должна была отомстить. Было очень тяжело. Сейчас везде любовь, а я в кровати лежу зубами, скрежещу от обиды. Вот пристала к нему, пойдем ночью убежим, на реку, как молодые совсем. Ну и выпить ему дала то, что Светка мужу подливала. Его убью, а ее посадят – вся недолга. Отомщу. Пришли, в стаканы разлила. «Пей»,  - говорю. Он и выпил. «Странный вкус какой,» - говорит. Он не пьет же почти, так иногда, я и говорю: «Показалось».  Видишь, что сказал: «Странный вкус какой». Я боялась, он кричать начнет, что ты мне налила. А он только и сказал: «Странный вкус какой».

Мария залилась слезами.

В комнате стало почти совсем темно. Света не зажигали.

- Куда положить? – спросил Илья Петрович.

- Да сзади там, в буханку кинь, а зять пока на морозе пусть.

- Спасибо, - робко прошептала Мария.

- Типун тебе на язык, за такое спасибо говорить, - резко ответил Вертищев и хлопнул дверью.

Сквозь водяную стену просачивались солнечные лучи, и были они не как на земле, но совсем другие, тут они имели форму, словно солнечный свет был разрезан на длинные треугольные полоски, и казалось, будто не свет это вовсе, а просто вода состоит из разного цвета кусочков, словно мозаичное окно. Витька залюбовался рисунком, воображая, в какой большой пазл может сложиться вся эта мозаика.

***

- Мария! – стукнул Илья Петрович по столу кулаком, не выдержав долгих причитаний дочери.

Всхлипывания прекратились, немедленно, как и не бывало вовсе. Илью Петровича всегда поражала эта особенность женских организмов. Вот, кажется, рыдает так, что сейчас умрет от горя, и слез в них столько, откуда столько берется, и голос уж хрипит, и плечи дергаются, и сама вся трясется, а стоит гаркнуть – так куда все и пропало, как и не было ничего. Только кончик носа красный и глаза распухшие. И стоит молча, хоть бы икнула. Нет, куда там, словно это не она только что рыдала взахлеб.

Эта особенность очень раздражала Илью Петровича в женском населении Высинских Садов. Человек он был жалостливый по натуре, женских слез не мог выносить. Вот ведь как бывает, в молодости хряка мог кулаком в лоб зашибить, бывало, что уж, в город сколько лет отмотался мясником, всякого навидался, а женских слез вынести не мог.

А самое неприятное, как вот сейчас, он никогда не бывал готов к тому, что слезы так быстро прекращаются. Илья Петрович во всем любил логику. И в его мире все следовало его личному порядку. И как теперь, баба пришла и плачет – пункт первый. Пункт второй – заставить прекратить плакать, чтобы понять, что случилось. Пункт третий – начать разбираться.

С этими бабами до третьего пункта никогда не дойдет прямо, а всегда как-то боком, через огороды. Вот прошлый раз приходила Ангелина, и дело-то было плевое, Софья ее собаку взялась травить, но только, пока до этого дошло, чтобы это ясно стало, Илья Петрович должен был прежде узнать от Ангелины, что бабка Софьи увела от бабки Ангелины какого-то мужика, а через это бабка Ангелины бабке Софьи сделала какую-то черную работу, отчего бабка Софьи бабке Ангелины и так полчаса.

И вот теперь пришла Мария, рыдает. И, кажется, жизнь ее оборвалась, или конец света, или метеорит в огород упал и все имущество пожег, уж так заходится. А крикнул – и тишина враз. И что, главное, в тишине этой делать непонятно. Ведь никогда не ждешь, что так скоро, словно с обрыва вниз головой. Ведь нормальный человек он постепенно останавливается, все тише, тише, потом только замолкает. А тут раз и все. И что делать в этой тишине непонятно. И, главное, никогда не понятно, что дальше будет: это она остановилась, чтоб воздуху в грудь набрать для новой истерики, или и вправду устала и готова по-человечески решить. В любом случае действовать надо быстро, потому что если молчать, она точно заново начнет, видимо, полагая, что недостаточно поразила слушателя.

А вот быстро начать Илья Петрович не умел, то есть перейти к третьему пункту – начать разбираться было всегда нелегко, буксовал. Вот если бы эти женщины медленно плакать переставали, то он бы успел с мыслями собраться, а когда так вот раз и все – это, прямо скажем, проблематично. «А с другой стороны, ведь если прикрикнул и хотел, чтобы Мария замолчала, значит, имел, что сказать, а чего ж тогда молчишь?» – упрекал себя Илья Петрович.

Секунды отсчитывались словно молотками по вискам с обеих сторон. Первая, вторая, третья…

«Сейчас заголосит! Сейчас заголосит! – беспокоился Илья Петрович, глядя как медленно поднимаются плечи Марии, и ноздри ее расширяются, вбирая как можно больше воздуха внутрь, глаза округляются и ширятся, - Сейчас заорет!»

Илья Петрович в панике застыл, словно завороженный, будто глянул в глаза медузы горгоны и навеки окаменел, а она вот-вот разразится громким пронзительным криком.

«Надо что-то делать!», - лихорадочно соображал Илья Петрович.

- Ну что, - сказал он, удивляясь своему спокойному голосу. – Когда у Ерофеевых свадьба?

«Что? – пронзительно пронеслось в голове Ильи Петровича. – Какая свадьба?

– Ну, надо же было хоть что-то сказать, чтобы она не завыла, - там же на заброшенном пустыре сознания прозвучал ответ». И все, звенящая тишина, как говорится.

А глаза Марии сузились, брови ее насупились, и шея ее стала вытягиваться, как у гуся, который вот сейчас зашипит, как бы с недоверием к Илье Петрович, руки Марии поползли вверх по бедрам и уперлись крепкими красными кулаками примерно посередине серой кофты, и при этом локти в этот момент были направлены именно в сторону его, Ильи Петровича, как пики, словно бы с намерением проколоть этого несчастного Илью Петровича насквозь, голова Марии скосилась как-то набок…

«Господи, спаси и помилуй! - подумал Илья Петрович. – Зачем я вообще со всем этим связался! Вот оно мне надо?»

Мария как-то ширилась, будто туча наплывала с горизонта, и кто знает, чем дело кончится, то ли туча это выльется дождем, а может, разойдется громом, вихрем и пожжет Илью Петровича напалмом, огнем небесным, словом гневным, в комнате сразу же стало душно и потемнело. Илья Петрович сдвинул кружку подальше от края стола, к середине.

И поделом, Илье Петровичу. Мария столько всего рассказала, как пришла, и все ведь ясно и логично изложила и даже решение, необходимое озвучила, а он про свадьбу. Издевается что ли?

В общем, что уж, если вам пришлось быть свидетелем схватки бульдога с крокодилом, лучше всего, конечно, делать это издалека. Пусть их, мы вернемся к ним, когда они все же выдохнутся окончательно и станут безопасными.

А в чем, собственно, было дело.

Муж Марии, дочери Ильи Петровича, человек был душевный, прекрасный был человек, но абсолютно бесполезный в хозяйстве. Вроде той статуи, которую ставят в огороде, будь то лебедь, ловко вырезанный из крашеной шины, или гном, прихваченный на распродаже. Поначалу радует глаз и вызывает зависть соседей. Но со временем темнеет, портится, а уж переживши осень и вовсе становится мерзким и грязным. Пользы от вещицы никакой, радости теперь тоже, а выкинуть жаль, ну, потому что у соседей ведь тоже уже какая-то зверушка у калитки мокнет под дождем, кабы не было, и ладно, а так своего уродца выкинешь и вдруг начнешь жалеть, что ведь вот у соседа еще стоит, и нисколько не лучше, а у самого теперь дверь как у сироты. А ухаживать за статуем этим, ну, смешно. Еще ухаживать за ним, будто больше и заняться нечем. Стоит он страшный, всяк об него в сумерках спотыкается, но … но стоит.

Примерно так и с мужем Марии, только у нее эта игрушка еще и говорящая. Ну, и теплая, конечно. Смешно сказать, цветы дарит. Мария его несколько лет назад из города привезла.

Мария женщина ученая. С высшим образованием. Бухгалтер-экономист. Пять курсов и диплом. И муж. К диплому прилагался. Сокурсник. Виктор. Никто не брал. А Мария – вся в отца, такая же жалостливая. Да и красивый Виктор был, как ангел. И бледный весь такой.

Мария сама была в материну породу. Темные глаза, темные гладкие волосы, кожа смугловата, кость широкая, бедра такие крепкие, кожей туго обтянутые, что если встать посреди дверного проема и качнуть ими от одного косяка до другого, так по всему институту звон пойдет, и всякая вертикаль в нем дребезжать начнет в ответ, и звенеть будет шесть минут кряду. Такие были бедра у Марии, не всякий за один подход обхватить мог, а мечтали многие.

А вот Марье бы хотелось, чтоб мечтали об другом. Из-за проклятых этих бедер никто не сознавал в Марии прекрасной ее, нежной и трогательной души. Мария книги читала, про любовь, и плакала так, плакала… Все стипендию на глупости тратили, а Мария в книжный относила. Вот как. А книги, несмотря на высокую романтичность натуры, покупала, руководствуясь самым экономическим принципом, исключительно в мягкой обложке, без картинок. Ну, она не маленькая же, с картинками читать. А уж, поскольку все книги про любовь одинаковы, то и смысла покупать дорогие, конечно же, нет.

Как рыдала она по ночам над прекрасными образами дев, раздвинувших чресла свои в начальственных кабинетах и принужденных жить потом в роскоши, как чаровали ее наложницы, все не по своей воле обязательно, разных шахов, в настоящем времени в далеко прошедших и невиданных мирах. Всякую роль она незамедлительно мерила на себя, и в каждой было ей удобно невероятно. И все черты характера, которые были необходимы, чтобы быть принужденной стать королевой или что-то в этом роде было: ум, красота, сварливость характера, волевые качества лидера и острое неприятие сокурсников, к которым всем она без исключения выражала презрение (иначе, как заставить их полюбить себя?)

Все шло отлично, пока в их здание не перевели филологов. Здание литературного факультета закрыли на ремонт, а самих пока расквартировали на лекции в здании экономистов.

Все было прекрасно и понятно в жизни Марии, все имело в ней место: любящие родители, завистливые подруги, несбыточные мечты. И тут явился он, «юноша бледный со взором горящим» Вообще не такой, как в романе. Там были все знойные, с тонкими ноздрями, загребущими руками и наглые как денежная реформа, настойчивые как сифилис, беспринципные как предвыборная агитация.

Этот был другой. Он был бел и кудряв. Бел как девушка, словно не загорал вовсе и никогда не бывал на пляжах. Кудряв же был как ангел, как те самые фигурки на рождество в магазинах. И глаза у него были голубые, как небо. Был он чрезвычайно тощ, отчего у Марии, выращенной на своей с огорода картошке, на своем из-под коровы молоке, немедленно развился материнский теплый инстинкт к филологу. Хотелось кормить. Накормить его до икоты. Смотреть, как он жует, открывая для себя все новые вкусы, хотелось показать ему жизнь во всей красе: заваленную пирогами, уставленную дымящимися борщами, политую тающей сметаной на мраморных блинах, коронованную копченой рулькой, запеченной в смеси сладкого меда и острого хрена, уложенной поверх нарезанных истекающих соками огурцов и помидоров.

Бедрами в присутствии филолога качать не хотелось, это было стыдно и неуместно. Хотелось обнять, накормить и поплакать. И чтобы… В общем, он бы понял и пожалел.

В общем, зашел, увидел, победил. Как римский император. Виктор уничтожил всех своих конкурентов, сам не ведая того, в лучших традициях любовных романов. Там всегда так: с первого взгляда понятно, что это вот оно, то самое, потому что героя сразу видно – он отличается. Ну, и астрология с нумерологией и прочими тайными учениями умудренных дев не подвели: филолога звали Виктор, победитель. Звезды сошлись. Совместимость имен – 51 процент. Как говорится, надо брать.

Знаете, среди мужчин существует заблуждение, будто они сами решают, с кем будут жить. Эту странную максиму они транслируют через всю литературу, которую теперь уже называют классической. Там везде удивительное мужское эго возвышает себя, описывая собственные безграничные возможности в выборе дев и жен, и принятия решений по поводу всякой там судьбы и прочая и прочая и прочая. Ну, мы-то с вами (умные женщины) знаем, кто на самом деле решает и кто делает выбор. Именно поэтому, может, и притягивают женщин так называемые женские романы, потому что в них на каждой страницы встречается удивительный невиданный доселе в дикой природе зверь: мужчина, который все решает. Конечно, это не может не вызвать интереса у настоящей хищницы, единороги, василиски, решительные мужчины… Ну, книга не об этом.

Итак, в лучших традициях литературной классики повторю: Виктор завоевал сердце Марии. Именно поэтому через несколько лет они оказались в родной Марьиной деревне, Высокинские Сады, в отчем ее доме и так далее. Это был его выбор, в чем, кстати, Мария неоднократно его упрекала, что это он виноват, что они живут не в городе и не ходят в кино. Виктор не соглашался. Ни один мужчина потом не согласен отвечать за тот выбор, который он сделал под руководством жены. Эти хитрые мужчины всегда говорят, что виновата женщина.

Виктор, надо отдать ему должное, Марию не попрекал. Он просто уходил. Не выносил ругаться, нежный такой. И не бил. И даже кулаком по столу – ни разу. Мария с завистью смотрела через соседский огород к Потаповым. Там муж и изменял, и даже пару раз приложил. Вот это любовь! Ревность, страсти, рыдания. Светка даже раз приходила, он ей палец сломал. Так она так хвастала, что неприлично и слушать было. А один раз она ему мстить взялась и пошла на дорогу и стала машину ловить, назло ему, развратнику, машину не поймала, но потом сутки просидела в туалете, боялась выходить, потому что Валерка бушевал. Вот это любовь! Только тогда вышла, когда он ее ласково уговаривать начал, чтобы пустила, видать приперло ему, соскучился.

А она его тоже однажды чуть не убила. На самом деле она ему жизнь спасала так. Кто-то ее подучил втихаря в стакан ему кой-чего подливать, по чуть-чуть, чтобы ему плохо было. А ему, и правда было, и сердце как заяц колотилось, и ноги отекали, тошнило отовсюду чем съел и чем нет, и было раз даже чуть не ослеп. Вот тогда Валерка сильно испугался, что чуть кони с водки не двинул. Да и она не на шутку. Но выжил, пить бросил. Вот, что люди ради любви делают.

А Виктор все время уходил. Никогда не ругался. Никогда не ревновал. Бывало, Мария брови насурмит, каблуки наденет и пойдет куда вздумает. А он и не спросит, чего он так разоделась, для кого. Мария заплачет и никуда не пойдет, зря тушь только перевела. А он ее спрашивает: «Машенька, ты чего плачешь?» Бегает воду ей в стакане носит, по голове гладит. Ну, не дурак ли?

Мария раз объяснила, мол, не видит она от него строгости никакой, разлюбил что ли? А он ей ответил, что очень ее уважает и не хочет и мысли допустить, что она развратная женщина и может плохое что ему сделать. И никогда-то он не оскорбит ее подозрениями.

«Хоть бы раз оскорбил, - мечтала Мария. – Ну, хоть бы раз!»

Нельзя сказать, чтобы жили они плохо. Папа Марии быстро взял Виктора в оборот, как только молодые приехали. Такова была натура Ильи Петровича, что ни одна вещь в хозяйстве не могла бы быть без дела, а уж здоровый кудрявый детина и тем более.
Илья Петрович обучил Виктора по дому работу ладить, какая нужна, вместе и по соседним домам помощь оказывали, где остались женщины без мужчин или старики. Дачники опять же, знали к кому обратиться, а это и рукам дело, и животу обед.

Нельзя и того сказать, чтобы получалось все хорошо или выходило с первого раза, все же человек городской, не привыкший работать, тепло у него в батареях, а картошка в магазине. Но Виктор старался. Не пил. С тестем не спорил, уважал, и за любую работу брался.

Только вот отец у Марии человек был такой, крепкий мужик, мог и споры на деревне рассудить , и с народом поговорить умел. А в Викторе того не было. Он все книжки любил читать. Мария ревновала, ну что он там в этих книжках нашел, чего она ему предложить не может, лучше бы пил, что ли. А сами эти книжки Мария не то, что понять не могла, а как-то скучные они были. Она пробовала, искренне пыталась себя заинтересовать, чтобы с мужем говорить, разделить его привычку, да уж больно занудные были. Читал Виктор что-то про смысл жизни, про бога, про мудрецов. И все, что там написано, так далеко это было от жизни. Марии и времени жалко было тратить на эту чепуху, пока читаешь про смысл жизни, жизнь-то вот она под ногами да вокруг, чего про нее читать – ее жить надо. А Виктор уткнется в книгу и жизни-то самой не видит, только читает про нее, а сам попробовать жить и носу не высовывает из книг своих.

- Что ты там читаешь то?

- Я хочу понять, зачем я живу?

- А чего тут понимать-то? Живешь и живешь?

- А ты вот, ты знаешь, зачем живешь?

- Ну как, все ради детей.

- А дети зачем?

- Ну, положено так, все ради детей живут.

- А зачем все ради детей живут? А те, кто без детей - те зачем?

- Ну, и зачем по-твоему?

- Я не знаю, вот понять хочу.

Вот и поговорили. Лучше б пил, ей-богу.

Времена Мария себя винила, что не поехали в город с ним жить, к его родителям. Ну, а что он сам не настоял-то. Согласился, значит сам виноват. Но тут Виктор, хоть и все при нем, и руки и ноги целы, и работящий, и ласковый, и добрый. А все одно: видно, что чужой.

Нет у него друзей среди мужиков. Относятся к нему с уважением, да только это потому, что она зять у Ильи Петровича. Никто не посмеет накинуться, чтобы потом с отцом Марии дела иметь. А все одно: не свой он тут и точка. Какая бы баба не мечтала, что у мужа дружков его, пьяниц, не было, чтобы на рыбалку с ними да по баням не ходил. А тут, видишь, бабья мечта вечная вроде и сбылась, а все равно тревожно за него. А ну, как Илья Петрович помрет, не век же жить ему, что тогда? Мужики тогда его не побоятся.

И так Валерка на него сердитый. Потапов который. Было, он Светку свою по двору погнал, а Виктор вышел, да его совестить начал, остановил.

Ну, Светка, жаба, теперь Валерке Виктора поведение каждый раз припоминает. Валерка шалеет, думает, что Светка теперь в филолога влюбилась, «в фиголога этого», как за глаза Виктора зовут. Ходит, аж слышно как зудит у него, Виктора побить, чтоб к чужой жене не лазил. А он и не лазил, да Светка все «Виктор, да Виктор, вот ведь мужчина!» Что, разве Валерка будет думать, чего это она, у него ответ есть на все, шуры-муры значит у Светки с ним.

Ну, как обычно бывают, у злейших врагов дворы рядом стоят. Виктор и не то, чтобы Валерку боялся, а стороной обходил, Валерка уже если и встретится на пути, а все равно сквозь зубы здоровается, как лев рычит. Рычит-то рычит, да не кусает. Не страшно его оттого, но и неприятно тоже. Да и все вокруг про эту Валеркину нелюбовь к Виктору знают.

***

Витьку подхватило течением и опять повернуло лицом к солнцу. В глаза ударил яркий свет, Витька попытался отвернуть голову и не смог.

«Неужели все тело свело?» - тревожно подумал Витька и забегал глазами вокруг в поисках кого-нибудь вблизи него. И тут вдруг взгляд его снова остановился на чахлых ивах, окруживших реку. Ни на одной не было и листа.

«Куда ж они все подевались? Кому нужно, чтобы ивы голые стояли? Кому эти листья-то, в конце-концов, понадобились? Михалыч корзины плетет, но не из листьев ведь, да и потом, ему ведь столько не надо…»

Витька еще больше заволновался, попытался снова пошевелиться и не мог. Казалось, тело его опухло и стало каким-то чужим, бесконтрольно плывущем по течению реки. Попытался закричать и не мог.

Ладно, хорошо, речушка мелкая, глубины редко встречаются, утонуть то почти нереально. А если повернет, как вот недавно, лицом вниз, в воду. Витьке стало страшно. Прямо вот по-настоящему страшно, безумно захотелось не умирать.

Но ведь должен же быть кто-то рядом, лето, все на реке, дети уж точно. И вдруг страшная догадка поразила Витьку: почему ивы голые? А что, если никто их не обдирал?! Что, если не лето?

Витька снова попытался шевельнуться, но это было бесполезно. Он начал вспоминать, когда он зашел в воду, в каком месте заходил? Но вспомнить не мог. Ладно бы, если бы был он пьян, так ведь он не был, он вообще не пил. Как же так мог кусок из памяти взять и пропасть? Ведь не мог он забыть, как купаться пошел. А главное зачем, если сейчас не лето? Закаляться начал? Да вроде бы нет. Не собирался он. Как же он в реке оказался?

И тут, к радости Виктора, он заметил над собой лицо Валерки. Хоть и враги врагами, а все же хорошо его было встретить сейчас в такой-то ситуации. Виктор попытался улыбнуться, глядя в лицо Валерке.

Но улыбнуться не мог. Да и у Валерке тоже что-то с лицом вдруг случилось, оно исказилось как-то страшно, словно от испуга.

«Да что же случилось –то, - занервничал Виктор, - что не так? Может у меня уже и половины тела нет, если я не могу им пошевелить?!»

Но Валерка объяснять ничего не стал, отбежал в сторону, вернулся с какой-то палкой, кажется, воткнул ее куда-то и убежал. «Ну, конечно, - грустно и зло думал Виктор, - добей врага, давно хотел».

Однако в то же время, Виктор заметил, что больше не движется по течению реки, так как деревья по бокам от него оставались на месте, а не убегали назад, как до этого. Словно бы Валерка привязал Виктора к берегу.

Вскоре вся семья Потаповых прибежали любоваться на Виктора, на лицах обоих – ужас. Взялись тащить из воды на берег.

«Ну, наконец-то», - подумал Валерка.

***

Мария сделал шаг в сторону отца.

- Тихо, давай еще раз, только кратко, что случилось – три слова.

- Витю убили!

- Кто?

- Валерка, сосед наш!

- Как убили? Почему Валерка? – спросил Илья Петрович и тут же пожалел об этом, потому что понимал, сейчас ему расскажут все с самого начала: что Валерка всегда недолюбливал Витю, потому ч то его жена любила Витю, и вот где-то в темном месте встретил Валерка Витю и отомстил….

Все это Илья Петрович уже знал.

- Как ты поняла, что его убили?

- А что тут понимать-то? – удивилась Мария. – Если ж человека в реке нашли мертвым, значит и убили.

- Так ведь просто утонуть мог? – не веря до конца в то, что тут в деревне могло что-то произойти нехорошее , ведь сколько лет, а ничего такого не было.

- А что он по-твоему? Купаться пошел? В марте?

- Да кто ж его знает? Может, поскользнулся и упал.

- Да нет же, это понятно, Витька его убил, давно хотел, ходил вокруг да около, за жену отомстить. Утопил, и теперь как ни в чем не бывало вроде как на охоту пошел и случайное его в реке нашел. Надо же, какая удача? Вот так повезло? Только так не бывает.

- А зачем же он его находил? Прикопал бы где в лесу и был таков?

- Как зачем? Чтобы прикопать надо лопату взять и копать, а земля еще мерзлая стоит, снег и то не везде сошел. А он в реке притопил, да думал, останется Виктор на дне, а Виктор взял да и к деревне по течению приплыл! – Мария зашлась в рыданиях.

Илья Петрович подумал, пожевал губы:

- Ну хорошо, да ведь Валерка тоже не дурак, зачем он Виктора вверх по реке топил, знал, что ведет течение в деревню, он бы его ниже деревни притопил…

- Да откуда я знаю, может, пьяный был, Валерка этот.

- Ну да, может, и не хотел убивать вовсе, - задумчиво протянул Илья Петрович, - может, повздорили просто, тот и утонул, а Валерка и не знал, или спьяну не понял. Только зачем он тогда его нашел-то? То есть, в смысле зачем о находке своей объявил? Припрятал бы в лесу где подальше и делов-то. Ведь на охоту он ведь трезвый ходил, соображал все.

- Ну, а кто еще? – капризно повторила Мария. – Кому еще надо было Виктора убивать?

- Может, и никому. Только вот ты мне одну вещь скажи, Мария, выходит, что Виктор дома не ночевал. Почему? Поругались что ли?

- Нет, не ругались, - замялась Мария. – С чего бы нам ругаться.

- Вот и я думаю, с чего бы Вам ругаться, вы и живете как соседи, тихо у вас, каждый в своем углу, как не зайдешь. Да только как так вышло, что он дома не ночевал?

- Почему не ночевал? Почему не ночевал? – разозлилась Мария? Может, они утром встретились. Может, Валерка к Виктору в окно спозаранок постучал, пока я спала, а Виктор, он такой, он меня по пустякам будить не станет.

- Ну, тогда не сходится. Валерка-то с утра трезвый был. Значит, даже если в потемках повстречались, все равно или прикопал бы или припрятал?

- А может, он случайно его убил, - настаивала Мария, - а потом испугался, и пришел рассказать всем, мол, нашел.

- Может, да только если б испугался, тогда бы точно припрятал, - Илья Петрович искоса посмотрел на Мария.

- Папа! Ты что? Меня, родную дочь?!..

- Ничего я тебя, - Илья Петрович снова стукнул по столу кулаком, - отвечай, почему Виктор дома не ночевал?

- Не знаю, ничего, он дома был, - Мария поджала губы и развернулась, чтобы уйти.

- Где Виктор сейчас?

- Там, у реки, - Мария обиженно дернула плечами.

- Ну, веди.

***

Витька смотрел во все глаза на собравшихся. Тут было, почитай, вся деревня. Он на них, они на него. Взрослые смотрели с испугом, дети – с любопытством.

- А где же Мария? – заволновался Виктор.

И тут вдруг толпа вокруг него поредела и вскоре показались знакомые родные лица: жена и тесть.

«Вдруг они подумают, что я умер, и похоронят меня!» - пронеслось в голове у Витьки.

- Всем разойтись, - скомандовал тесть. – Всем отойти и никому не подходить. Это место преступления! Вызываю Вертищева! Всем разойтись.

Звук едва долетал до Виктора, по всей видимости, уши его основательно были залиты водой, однако с трудом, но он различал слова.

После этих криков все исчезли, над Витькой было все то же голубое небо, жидкие темные елки, склонившиеся к земле и ни души.

***

Вертищев, старый майор в отставке, раньше бывший тут при службе, вроде коменданта какого, но уполномоченного, приехавший сюда после некоего проступка в наказание, так тут и оставшийся.

Жил, правда, он в другой деревне, бывал вечно пьян и вечно за рулем своего старого уазика. Как у него завалялась эта старая буханка, никто не знал. Пришел он в деревню гол и наг как дитя, а оброс такими подробностями, что не изба у него, а эрмитаж, стал. Только машину свою он эту не менял, любил ее. Она его не подводила, никогда. Казалось, сама домой везет. Он и жил-то, в основном, в машине этой, редко выходил, даром что палаты царские дома развел, а все по привычке в машине ютился, так ему роднее и милее было.

Вертищев прибыл через час и велел всех собрать в библиотеке. Нетопленая изба, которая стояла на отшибе, была принята за библиотеку. Когда-то давным-давно здесь была и Дарья Львовна, которая заведовала секцией чтения, принимала новые поступления и расставляла пришедшие книжки на полках в половине дома. Дом был поделен на двое, в одной половине – Дарья Львовна, в другой – библиотека.
Еще пока Дарья Львовна жива была, она вела учет всем книгам, организовывала свои секции в доме, а как не стало ее, так и дом заброшен уже года два стоит, да книжки там все от сырости и почернели да слиплись. Кому они нужны в самом деле.

Виктор, однако, бывало, заводил разговоры, как бы возобновить действие библиотеки. Взялся протопить там, да только Наталья крик тогда подняла, что Виктор хочет хату пустую отобрать, мол, запросто так жилплощадь нарастить.

Виктор тогда ей у виска покрутил, да только вся деревня встала против тогда. Мол, так нечестно, чтобы дома захватывать. «Пусть сгниет,» - махнул рукой Виктор.

А Наталья после рассказывала, что Виктор ее проклял, так и сказал «пусть сгниет» на нее и рукой так махнул, как будто как знак какой дал и заговор. А у Натальи через месяц куры дохнуть начали, ну, не иначе, это Виктор напасть наслал.

- А я слышала, - говорила Марья, которая Безрукова, Наталье, - что сама Марья, его жена, рассказывала, что он все время какие-то книжки древние читает. Про мудрецов и учение какое-то.

- Ну?! – изумилась Наталья.

- Вот те и ну! Смекаешь теперь, какое он учение читает? И почему в библиотеку хотел, видать, там тоже книжица какая есть с тем учением.

Мария, и правда, рассказывала, подругам, что муж ее читает всякие удивительные книги с древними учениями о смысле жизни, о том, как что-то там понять. Вот теперь ей это и вспомнили, как на вопросы Вертищева отвечали.

- Стало быть, проклял вас Виктор? – нахмурил брови Вертищев, сидя за столом в бывшей библиотеке.

- Стало быть, - кивнула Наталья. – Отомстил мне так, что я его к учению его этом не пустила.

- Ну, понимая, - сказал Вертищев, выходя из стола и направляясь к бабе, обхватывая ее за плечо левой рукой, а правую сжимая в кулак. – Ну, я этих колдунов, скажу тебе, Наталья, в порошок бы стер! Зла на них не хватает. Поубивал бы всех!

- Да! – разошлась Наталья. – Честным людям жить мешают. Я ведь его не трогала, живи себе и живи. А он мне всех кур поубивал. Придушила, вот этими самыми бы руками придушила, - Наталья вытянула вперед обе руки, сжимая кулаки.

- Да, как их придушишь, ты баба слабая, откуда у тебя столько сил бы нашлось, только если позвать кого, да только кто согласится? – хитро прищурился Вертищев.

- Да, кто, а Валерка? Он его ух как ненавидит, он к Светке его повадился, - не замечая подвоха кипятилась Наталья. – Да тут по-хорошему, Виктора этого никто и не любил. Терпели ради Ильи Петровича, а не любил никто. Никто и жалеть не станет.

- Ну, тут ты дело говоришь, только ведь человеку надо сильно разозлиться, чтоб другого убить, а так мало ли кто кого не любит, живут, терпят. Нет, тут, Наталья Андреевна, причины надо иметь, зуб сильно точить, вот как ты, например.

Наталья, польщенная, было, тем вниманием и доверием, которыми одарил ее бывший миллиционер, вдруг оскорбилась:

- Да ты что? Я, думаешь, что ли?

- Нет, - мотнул головой Вертищев. – Ты баба слабая, у тебя сил не хватит. Кишка тонка.

- А что, тут разве много силы надо, сзади по голове тюк и будь здоров, не кашляй. В каком году не помню, а была тут одна, мужа вилами заколола, насмерть. Так что мы женщины хоть и слабый пол, - тут Наталья осеклась. – Не, я не убивала, да и кур я ему этих простила, ну, что сама виновата, полезла не в свое дело, кто ж знал, что он колдун.

- Не тараторь, - скомандовал Вертищев. – Ты мне вот, что скажи лучше, неужели на колдунов этих управы никакой нет во всем свете? Ничего с ними не сделать, будут вредить, пока не помрут?

- Как же, - ухмыльнулась Наталья. – Есть средство. И не одно. Другой колдун, к примеру. Да только, говорят, что колдуна и после жизни утихомирить трудно, он из гроба может пакости творить, его хоронить по особому надо. Вниз лицом, а то он повадится с кладбища к людям ходить.

- А что? Не боишься, что к тебе повадится?

- Тьфу, сплюнь, чего ко мне ходить, я ему ничего не сделала!

- Ну, так что ты предлагаешь? Подождать да посмотреть, к кому теперь Виктор придет? Тот и сделал?

- Бог с тобой, - испуганно прошептала Наталья.

Однако, Вера не спешила. Чересчур долго пришлось ждать откровений подруги, и вот настало время поквитаться за затянувшееся молчание, наступил наконец-то ее черед наслаждаться, мучая Вику, надеющуюся на мгновенную реакцию приятельницы. Вера набрала то, что и полагается в этих случаях: «Что случилось?», и её красивый, с гладким ногтем пальчик завис над клавишей «энтер». Нет, она не будет торопиться нажимать «отправить», она выждет хорошую паузу, Вика заслужила это. Пусть понервничает, пусть поймёт, что без её доверительных бесед люди нормально живут.

И вдруг… сообщения исчезли!

- Передумала! – вскрикнула от неожиданности Вера.

Вика снова одержала верх, теперь была очередь её паузы. Верка готова была уже почти умолять, чтобы Вика поведала о своих несчастиях.

«Хорошо, подруженька! Больше тебе тоже ничего не расскажу!» - зло прошипела она приятельнице, от души и с удовольствием представляя, как та однажды попросит помощи, но вместо этого получит фразу типа «А помнишь, как ты…»

Представлять это было сладко, и Верка увлеклась. Мир вокруг исчез, его заменила картинка с заплаканной, умоляющей выслушать её Викой, и Веркой, убедительно говорящей победную, назидательную речь, гордо оставляющей подругу в сложной ситуации одну.

Из плена грёз вывел звонок в дверь. На пороге стояла Вика, прям вот, как и представлялось минуту назад, заплаканная и умоляющая… Ммм, что же делать, вот он шанс наказать подругу, отомстить ей… Но любопытство взяло вверх.

- Проходи, что случилось?

- Не знаю, как и сказать, долго не решалась, попробовала тебе написать, но, чувствую, это совсем не то. Вера, я знаю, что только ты сможешь меня понять, остальные скажут, что я сошла с ума.

Верка моментально простила подругу, ведь только ей, ей одной предстояло узнать страшную тайну. Такое доверие! И как она могла сомневаться?! Ведь только ей, больше никому. Ах, кому, кому же теперь первому стоит рассказать то, что сейчас ей поведает Вика. Наверное, Машке, пусть знает, что не только ей доверяют страшные тайны, а то слишком поверила в себя. Конечно-конечно-конечно! Всё рассказывать нельзя, только намекнуть, но тааак намекнуть…

- Вера? – спросила Вика с тревогой глядя на неё. – Ты слушаешь?

- Да, конечно! – поспешно кивнула Верка.

- В общем, я просто не знаю, как всё это понимать...

- Да говори уже как есть! – нетерпеливо прикрикнула Вера.

- В общем, Филимоновна, моя соседка. Подо мной живёт? Помнишь?

- Померла? Сколько же ей было? – Вера вплеснула руками.

- Да ну тебя, - с досадой ответила Вика.

- А в чём тогда дело? – явно заскучав, спросила Верка.

- В том-то и дело. Последний год она сильно болеет. Из квартиры почти не выходит, не может по лестницам ходить, только по ровной поверхности. Дом наш старый, у нас очень хорошая слышимость, сама знаешь, а Филимоновна прямо подо мной живёт. Она год уже так стонет, что мне её даже жалко. Я на кухне сижу днем, в доме никого, она стонет: мурашки по коже.

- Ну, старый человек. Вик, я не понимаю, ты чего хочешь?

- Ничего я не хочу. Слушай. Это продолжается уже пару месяцев. Я раньше не обращала внимания, ну, старая, ну, стонет… Но тут я осталась одна, днём, и она… В общем, я стала замечать. Она причитает не всегда, и раньше не завывала так. Это началось, когда к ней соцработница стала приходить. И стонет она только в то время, когда к ней приходит эта самая работница из соцслужбы.

- Думаешь, пытает старуху, где та сокровища царские зарыла? – хихикнула Вера.

Вера и Вика были подругами с детства. Росли в одном доме, в разных подъездах. Вместе ходили в школу, сообща бегали стрелять глазами мальчишкам, утирали друг другу слёзы и ненавидели одних и тех же врагов.

Дом, в котором они жили, стоял лицом к точно такому же другому, за которым стройно высилась ещё парочка, как две капли воды похожих друг на друга, обшарпанных пятиэтажек. Обычная рабочая окраина. Точнее, окраина когда-то была рабочей: здесь вовсю коптил небо черным дымом завод, строил жилища для своих, приманивал людей из области, сулил несметные богатства и невероятные удобства, а потом бросил всё это и закрылся, не выполнив и половины обещаний. Теперь всеми брошенный гигант разрушался, швыряя с самого верху кирпичи в прохожих, иногда таинственно вздыхая теплыми летними вечерами, маня чёрными пустотами к себе любителей приключений.

Когда-то здесь было многолюдно. Теперь райончик доживал последние дни. Некоторые квартиры стояли вовсе закрытыми. Сдавать их приезжим не получалось, даже задёшево. Старики умирали. Детей здесь почти не рожали, а если и случалось, то стремились с ними переехать подальше отсюда, поближе к центру. Если б успел завод построить школу и садик в околотке, может быть, дела шли бы куда веселее, но он не успел. До ближайшей школы приходилось добираться на двух автобусах, а что до садика – и вовсе легче дома оставаться с ребенком.

Вера, Вика да ещё парочка девчонок гуляли кругами по району. Мальчишки их возраста уже вовсю выпивали у ларька с мужиками, и девки их в общем-то интересовали гораздо меньше, чем байки у шалмана. Все знали друг друга, как родню. А с родней какие любовные отношения?

На весь район была известна Филимоновна – старуха без возраста, одинокая, бездетная и безбедная. Она жила в доме, кажется, вечно, во всяком случае, жильцы почти всех квартир пятиэтажки сменились, почти в каждой кто-то из старшего поколения умер, но Филимоновна не сдавалась. На площадке ее этажа из трех квартир жилыми оставались только две: она и соседка, тоже в возрасте, но лет на двадцать, а то и тридцать моложе ее, люто ненавидевшая всё, что связано с Филимоновной. В общем, старухи друг дружку рьяно ненавидели. Ну, у этой бабки хоть родственники были: сын Юрка. Правда он женился и переехал в другой район города. Изредка навещал мать, даже внуков привозил, хотя невестка ни разу не показалась на глаза. Говорили, будто у Юрки здесь была его первая любовь, все ещё неподалеку в нашем районе жила, и будто бы Юркина жена очень ревновала к ней, поэтому отказывалась навещать свекровь.

В общем, про соседку носились по району самые обычные сплетни. А вот про Филимоновну ходили легенды. Одна – романтическая. Будто в молодости сильно была влюблена Филимоновна в молодого человека, но строгие родители не разрешили им жениться. С тех пор, она никому не отдала своего сердца, доживая век в полном одиночестве. Из точных сведений было только то, что всю жизнь старуха проработала бухгалтером, была очень вредной и высокомерной. Ни с кем, кроме начальства, не общалась, держалась стороной. Всегда одна.

Впрочем, случилось однажды, что и Филимоновну район заподозрил в человеческих чувствах. Было ей тогда за шестьдесят или уже семьдесят, никто точно не знает, но на пенсии она завела себе собачонку, пуделя, Тяпочку. Тяпочка избалован был ею вусмерть, лаял почем зря с ночи до утра, она только пришепётывала, носясь вокруг него: «Тяпочка, сынок». Соседи по лестничной клетке пили крепкие снотворные, лишь бы на часик заснуть под визг пуделя. Указать Филимоновне на то, что она должна соблюдать тишину, не решился никто. Все жалели старуху, уж так она была со своим Тяпочкой нежна, будто и правда с ребёнком, даже называла его сыночком чаще, чем по имени. Да и потом, помрёт ведь старуха со дня на день, а перед смертью с человеком кому охота отношения портить? Ты его сейчас выругаешь, а он наутро возьмёт да помрёт. Где его потом искать, чтобы прощения попросить. Ему-то что? А тебе всю жизнь майся, мол, ты виноват, накричал, а у стариков давление, сердце, прочая требуха…

Так что терпели не из боязни, а по милосердию своему. Боялись всего одного: если помрёт Филимоновна, что делать с капризным Тяпочкой, привыкшим ко всему самому лучшему, жалко собачонку, но, случись что с его хозяйкой, Тяпочка остался бы на улице, кому такой нужен.

Однако, годы шли, по собачьему времени Тяпочка прожил больше, чем ему положено, и соседи стали бояться совсем другого. Страшно стало, чтО будет с Филимоновной, если Тяпочка помрёт раньше неё: в том, что это её сын уже никто не сомневался. Вся жизнь старухи была в этом пуделе.

- Знаешь, не понимаю, чего с ней все так носятся, это – злобная старуха, - примерно в это время рассказывала Вика Вере. – Вчера в подъезд забежал кот, а Филимоновна шла со своим этим Тяпочкой. И вдруг как накинется на кота, начала его гнать и орёт, мол, нассыт в подъезде. И даже матом его. Я прямо обалдела, она никогда ничего, кроме «здравствуй», не говорила, а тут как с цепи сорвалась на бедного кота. Я думала, она хоть животных любит, как этого Тяпочку, а она чуть пушистика мелкого не прибила. В ней столько злости…

Вера тогда не очень обратила внимания на слова подруги. Подумаешь, старуха матом ругается. Даже если и Филимоновна, живой человек ведь.

Так или иначе, а Тяпочка помер. Соседи затаили дыхание. По дому поползли вопросы, скидываться ли на гроб? Всё же старуха жила одна как перст, никто не рассчитывал, что Филимоновна переживёт удар судьбы. В подъезде возле её дверей стали принюхиваться, не идет ли трупный запах, прислушиваться, движется ли кто ещё за дверьми квартиры. Но Филимоновна день на пятый вышла во двор как ни в чём не бывало со своим вечным кошельком и направилась в магазин. Район выдохнул. Жизнь потекла по-прежнему.

Единственная загадка для района заключалась в вопросе: на что Филимоновна живёт? Все пенсионеры старались подработать, так как государственного содержания не хватало. А эта жила на широкую ногу, покупала деликатесы, постоянно делала ремонты, не сама, а вызывала целые бригады. Словом, на пенсию так не разгуляешься. Даже если она откладывала средства, пока работала, всё равно три денежные реформы в стране давно бы превратили самые большие капиталы в труху.

В общем, старуха была настолько древняя и загадочная, что вопрос Вики о царских сокровищах, был не просто шуткой, а одной из легенд. Поговаривали, будто история о её несчастной любви - полная ерунда, а Филимоновна на самом деле просто была любовницей какого-то номенклатурного работника, который задаривал её всевозможными бриллиантами и золотом. И даже пытался однажды уйти из семьи, но в партии пригрозили, что снимут с высокого поста, на том дело и кончилось. Дело-то, может быть, и кончилось, но бриллианты-то! бриллианты-то, наверняка, где-то остались…

- Да кто её знает, - пожала плечами Вика. – Слухи, сама знаешь, ходят разные. Очень может быть, что в комнате у неё тайник, где она хранит деньги или что-нибудь ценное. Может, соцработница и выпытывает что. Главное: как Филимоновна одна, так тишина, максимум – телевизор на полную врубит, а как только приходит эта, из службы, так бабка стонет.

- То как зверь она завоет? – усмехнулась Верка. - Ну, может, ей какой-нибудь массаж делают. Разминают, чтобы кровь разогнать, та от удовольствия? Не?

- Вер, да я всякое думала, тоже, как ты. Но в последнее время, где-то с месяц, мне это прямо покою не даёт. У меня что-то вроде навязчивой идеи. Спать не могу. Кручусь. Стало даже казаться, точнее один раз, а потом, точнее с тех пор… В общем, однажды, месяц назад, я услышала, как она меня зовёт.

- В смысле? – удивилась Вера.

- В прямом. Говорит, Вика, иди сюда! Вика, помоги мне! Она ведь, знает, что я дома, я над ней ведь живу, она слышит мои шаги, полы скрипят. Вот она и зовёт меня, когда приходит работница из соцслужбы. Зовёт, чтобы я помогла ей, потому что её мучают!

- Да ну?! Зовёт, конечно, драгоценности разложила на кровати, тебя ждёт, у неё детей ведь нет, она тебе решила всё передать.

- Ну, что вот ты смеёшься? Ты видела эту соцработницу? Взгляд всё время бегает, я с ней пыталась в подъезде здороваться, но она отворачивается, будто не хочет, чтобы её в лицо запомнили.

- Слушай, а эта из соцслужбы, правда, мерзкая такая, всё время оглядывается, поганая, от неё точно жди беды. Видно, что злой человек. Словно затравленная идёт, озирается по двору, точно надумала стащить у Филимоновны драгоценности.

- Ну! В общем. Или я сойду с ума, или мы с тобой узнаем, в чём там дело?

- Что значит, узнаем в чём там дело? Как?

- Не знаю. Но как-то надо.

Девчонки выпили не одну кружку чая, пока разрабатывали план, обсудили не одного кавалера, тщательно продумывая нюансы расследования, и осудили всех общих знакомых, строя предположения и догадки в собственном расследовании.

Кроме того, чтобы проникнуть в квартиру, оставив там камеру, в голову ничего не пришло. Зато пришло многое другое: организовать ютуб-канал, куда выкладывать день за днём свои действия, рассуждения и, конечно, страшные сцены насилия над старухой со стороны сотрудника оказания помощи пожилым, а потом скандал, известность, подписчики, деньги…

От всего этого великолепия отделяла девчонок пара неприятностей: чтобы установить камеру подешевле, нужно прокладывать кабель, а, чтобы установить камеру без всей этой работы электриков, нужно раскошелиться, но не факт, что получится: банально, может не хватить сигнала вайфая. Вторая проблема: все камеры не как в кино, размером с орех, а очень огромные, такие, которые без разрешения в чужом доме трудно спрятать.

Можно, конечно, банально попросить у папы из машины регистратор, но ведь его нужно будет вернуть, а кто сможет поручиться, что во второй раз, уже после скандала в сети, они смогут проникнуть к старухе?

Всё же решили воспользоваться регистратором. Чего зря деньги тратить, если под рукой бесплатный вариант. Папа, если что, простит, куда он денется. Оставался один вопрос – кто пойдёт к Филимоновне. Соцработник у неё будет через три дня, по графику, значит, они должны побывать у старухи раньше.

Через пару дней регистратор был выпрошен для нужд кафедры биологии, чтобы наблюдать за морской свинкой, жертвой чудовищного эксперимента. Папа удивился, но раз уж для нужд кафедры биологии…

Вера решилась сама установить регистратор. Вика сидела у себя, в квартире над Филимоновной, ждала подругу и ужасную картинку на экране. Через час заявится эта, гадина из соцслужбы, которая истязает пенсионерку.

Вера пришла, однако, вести, которые она принесла, были не очень. Сколько ни звонила подруга в дверь, старуха не открыла.

- Слушай, она, наверное, не может ходить, лежит только.

- Точно! А как тогда мы проникнем к ней в квартиру?

- Погоди, - сообразила Вика. – Если б она не ходила, как бы она тогда еду готовила? Соцработник раз в несколько дней приходит, что ж бабка остальное время под себя ходит и голодает? Может, она чужим не открывает, если у неё там клад спрятан? Я постучу и покричу, что это - я. Хотя, она ж глухая, она телик так громко включает, я все передачи поневоле с ней слушаю.

- Ну если несколько дней голодает, - рассмеялась Вера. – то под себя не ходит. Нечем.

- Грешно смеяться над больными людьми, - усмехнулась Вика в ответ, шагнув за порог.

Вера осталась в квартире, а Вика спустилась. Она принялась стучать в дверь соседки и кричать:

- Валентина Филимоновна, это Вика из квартиры сверху!..

Дверь от очередного удара приоткрылась сама. Вика удивилась и шагнула внутрь. В голове пронеслись картины из фильмов, в которых волшебством и чёрной магией открываются ворота, двери, закрываются окна… То, что она увидела, отозвалось болью в сердце. Квартира была бедна. Замок выломан. Какие уж там сокровища. На полу - ни плетёнок, ни ковров. В прихожей - старые шкафы, на кухне стол без скатерти, простая посуда. Повсюду запах старости, гниения и пыль. Дверь в единственную комнату, посреди которой кровать, старуха и телевизор, открыта.

Заброшенная квартира совершенно никому не нужного человека, оставленного всем миром доживать век на разваливающейся постели с не очень чистыми простынями. Стало ужасно жаль Филимоновну. Стало стыдно за себя, за Верку, за родителей, которые посмеивались над старухой. Никто ведь из них не удосужился ей помочь. Никто даже не попытался узнать, каково это: одной, немощной, старой. Вокруг люди, машины, за окнами - детские крики, на улице - весна, любовь, а человек заперт внутри этого тела, внутри квартиры, внутри комнаты, как рыба в аквариуме. Одна, без надежды, без дружбы, без самого простого человеческого «как дела?», даже неискренного, пусть даже дежурного, но такого обычного для любого вопроса: «Как дела?». Одна в тишине и пустоте, словно наказанная и забытая в углу старая сломанная игрушка, под ворохом замшелых тряпок. И никто-никто её никогда не отыщет здесь, не придёт и не скажет: «Ах, вот ты где! А я тебя искал». Не обнимет… Сама Филимоновна больше была похожа на надгробие, а не человека. На высоких подушках голова её возвышалась недвижимо как гранитный памятник посреди прямоугольного, очерченного кроватью, могильного участка.

Слёзы наворачивались на глаза у Вики, тёплые, настоящие, не такие, как у Филимоновны, холодные, бесконечные, грязные. Неподвижное, изъеденное морщинами и язвами лицо старухи, словно бы смотрело с того света, глаза были пусты, складка рта искривилась в вечной муке… Захотелось обнять, прижать к себе, сказать что-то хорошее пожилому человеку, взять её за руку. Вика шагнула уже было к Филимоновне, но пересилила себя, встряхнула головой и постаралась закончить дело, которое они с подругой задумали.

- Валентина Филимоновна, - громко прокричала Вика. – Нельзя у вас спичек попросить? Мамы дома нет, а у меня денег нет, не купить никак, мама вечером отдаст?

- Подойди сюда, - каким-то противно повелительным тоном сказала старуха.

Вике стало не по себе. Голос был треснутый, как плита на старом кладбище, глухой, далёкий, но властный.

- Иди сюда, девочка, - словно догадавшись, что напугала, старуха постаралась повторить просьбу ласково. – Дай мне руку, помоги, и я дам тебе спички. Только протяни мне свою руку.

Вика двинулась было к самой кровати Филимоновны, однако новая волна страха заставила остановиться. Что-то было не так, непонятно что именно, но как-то не так.

Удивительными всё же были глаза Филимоновны, Вика не могла оторвать взгляда от них. Нет-нет, они не были красивы. Они были страшны. Сперва казалось, их почти заволокло молочной плёнкой, как у многих людей в возрасте, но стоило приглядеться, и за плёнкой разверзалась черная глубина, будто бездонная яма. В какой-то момент Вике даже показалось, что она стоит на краю обрыва и вот-вот сорвётся в бездну. Безумный страх охватил девушку, сердце бешено колотилась. Что-то словно звало и толкало окунуться в черноту, шагнуть в неизвестность. Страшно было и оттого, что Вика не могла сопротивляться внезапно появившемуся желанию. Казалось, что рассудок отказал и вместо привычного: «отойди от края - тут высоко, ты можешь разбиться», словно бы звал её упасть, провалиться в безвидную пучину.

- Нет, Валентина Филимоновна. Я пойду! – сказала Вика и быстро развернулась к двери, почти позабыв о том, что должна оставить в комнате видеорегистратор.

- Посмотри на меня! - словно скомандовала старуха.

Вика против собственной своей воли начала поворачиваться лицом к старухе, будто бы кто-то взял за плечи и с силой тянул к бабкиной постели.

- Посмотри на меня, - повторила старуха.

«Не смотри!» - отпечаталось в мозгу Вики. – «Ни за что не смотри!»

- Я сижу тут совсем одна, - не унимаясь, скрежетала Филимоновна. – Никто не приходит ко мне, не говорит со мной. Пожалей меня, мне так плохо, я стала совсем стара. Присядь ко мне на постель. Дай мне свою руку. Была бы у меня внучка такая, как ты…

Чувствовалось, что говорить старухе трудно, каждое слово дается неимоверными усилиями, голос её слабел, она часто дышала, почти после каждой фразы.

Вика стояла посреди прихожей, опустив голову вниз, с трудом сдерживаясь, чтобы не глядеть бабке в глаза. Но сопротивляться было почти невозможно. Казалось, в этот момент, Вика не принадлежит себе, будто бы выгнали из собственного тела, и вместо неё им управляет кто-то другой. Будто тело, её родное тело, совершенно теперь пустое, словно выстиранный носок на бельёвой верёвке. А сама Вика смотрит со стороны на то, что происходит и ничего не может поделать.

Сзади брякнули ключи. В одно мгновение девушка словно бы запрыгнула обратно в себя и будто бы спросонья осмотрелась кругом, не понимая, как здесь очутилась. Сзади стояла та самая соцработник, которая, по версии подруг, избивала старуху до полусмерти, допытываясь, где спрятаны сокровища.

Вика встрепенулась, и как бы извиняясь, сказала этой:

- За спичками пришла, может, вы дадите?

Женщина испуганно поглядела на девушку, словно та застала её на месте преступления, и быстро шмыгнула на кухню.

Этого хватило, чтобы Вика успела сунуть видеорегистратор на тумбочку у двери в комнате. Увидят – и пускай, плевать, лишь бы убраться отсюда поскорее.

Женщина вынесла спички, Вика схватила их и быстро убежала к себе, наверх.

- Заходи скорей, всё отлично видно, - торопила её Верка.

Минут десять они смотрели в экран, дожидаясь начала экзекуций и допроса. Однако, ничего подобного не увидели. По приходе соцработник подошла к кровати и, кажется, вкатила Филимоновне какой-то укол.

Старуха поначалу надрывно орала: «Вика, иди сюда! Помоги мне!», швыряла на пол одеяло, подушку, как-то странно изгибалась на кровати, будто пыталась встать, но сил не хватало и она оставалась на месте, точно привязанная к кровати. Через некоторое время затихла. После этого соцработник, как ушла в кухню, так оттуда и не возвращалась. Судя по всему, она готовила старухе еду, хотя точно сказать было невозможно, регистратор показывал только то, что происходило в комнате.

Прошёл час. Филимоновна вопила, соцработник не выходила из кухни.

- Да-а, - протянула Вера. – Загадка…

- А я тебе о чём? Выходит, не бьёт она старуху?

- Может, регистратор заметила?

- Да даже если и заметила, чего старуха-то орёт?

Девчонки догадались приблизить изображение с регистратора, пытаясь разглядеть, «чего эта старуха орёт», но всё, что смогли разглядеть – это странные движения, будто в комнате что-то летало, впрочем, скорее всего – это были помехи. В какой-то момент даже показалось, что старуха словно подлетела на своей кровати… Но вскоре затихла и, кажется, заснула. В общем, снимать на регистратор - идея была так себе. В любом случае, камеру надо ставить ближе, гораздо ближе…

- Не, я больше туда не пойду, - серьёзно сказала Вика.

- Почему? – удивилась Верка.

- Не пойду и всё. Мне страшно.

- Что-то ты не договариваешь? – нахмурила брови Вера.

Вике пришлось рассказать всё, что ей показалось и привиделось этажом ниже, что она пережила в гостях «у бабули».

Что-то во всём этом было знакомое. Ну, конечно! Просьба взять за руку, невозможность избежать взгляда, гипноз… Это колдовство. Сразу многое стало на свои места: не может Филимоновна помереть никак, хотя, казалось бы, век свой давно износила. А пока тягость свою никому не передала, не помереть ей.

- Вот тебе и «дай руку»! - Верка возбуждённо бегала по комнате. – Ты ей руку – она тебе дар!

- Ты что? Хочешь, чтобы она тебе? Это самое?

Верка пожала плечами:

- А почему бы и нет? (продолжение следует)

Куда бы ни шел, боль в колене в любой момент может заставить остановиться. Единственный случай, когда суставная судорога не повергнет на землю и не превратит в прах земной все начинания: это паралич либо отсутствие обеих ног. Но, пока ты можешь идти, боль в коленях всегда будет следовать за тобой и невозможно предугадать, где и в какой момент сверзит она тебя навзничь.

Помни всегда о боли в коленях.

Что бы ни начал, о чем бы ни задумался, куда бы ни пошел, всегда помни о боли в коленях. Потому что, пока есть у тебя ноги, тебе придется идти. Да. Идти страшно, никто не знает, что ждет впереди, что притаилось за поворотом, кто станет попутчиком, но нужно шагать, впечатывая в дорожную пыль свои легковесные, бесполезные шаги, пропадающие тут же, через несколько секунд, тающие под градом невзгод, смытые дождем слез и затоптанные стадом баранов, несущихся по тому же пути, что и ты. Однако, остановиться еще страшнее. Нужно пройти как можно дальше, чтобы оказаться как можно ближе к финишу. Быстрее туда, где беснующаяся толпа, стаканчики с водой, пьедестал, все с цветами, некоторые – с лопатами, но все покорны и все любят. Туда, где уже не страшно. Там все свои, те, кто ушел раньше. Туда, откуда никто по доброй воли еще не вернулся на эту дикую, пугающую, извилистую тропу. Туда…

Жил на свете инженер Колесников. Однажды жена дала ему денег и попросила сходить в булочную, которая на углу, купить хлеба. Инженер Колесников надел на себя шапку и застегнул пальто, покрепче обмотался шарфом и вышел в подъезд. В подъезде проверил карманы. Деньги были на месте. Инженер чувствовал, что полностью готов к тому, чтобы в зимний вечер дойти до булочной и купить в ней хлеб. И вот, он шагнул во двор, прошел путь до магазина и обменял товар на деньги. И тут наш инженер сел на корточки и заплакал. Он достиг цели, дошел туда, куда стремился, и вот, он не знал, что делать ему дальше.

Что теперь? Инженер принесет хлеб жене, потом сходит на работу, получит зарплату, может быть, станет начальником отдела, вероятно, несколько сотен раз купит хлеба, но что из всего этого следует? Множество бессмысленных целей на долгом пути. Даже если он усыновит сироту из приюта, отдаст все деньги в фонд мира, эта женщина все равно однажды пошлет его за хлебом. Так стоит ли уходить из булочной, раз все равно придется вернуться. Поразмыслив, инженер Колесников, утер кулаком слезы и решил не двигаться с места.

Однако, вскоре он почувствовал боль в правом колене. Немного поёрзал. Однако, неприятное ощущение осталось. Инженер задумался, будет ли прилично, если он у всех на виду посреди магазина вытянет ноги и усядется на пятой точке. Когда жизнь летит под откос, в голову всегда приходят самые глупые мысли.

С одной стороны, выходило, что не стоит обращать внимания на мнение людей, которые механически выполняют одни и те же действия, достигая однообразных целей. Человеку, прозревшему в отношении бренности бытия, позволительно всё. С другой стороны,.. Инженер Колесников встал и пошел домой. Какой смысл сидеть на полу в магазине, если все равно рано или поздно колени дадут о себе знать.

Безработный Анатолий, искавший дзен, утверждал, что боль существует не напрасно, и высокий смысл ее в том, чтобы сберечь человеческую жизнь.

- Боль, - говорил Анатолий, - предупреждает об опасности.

В конце концов, Анатолий так и не постиг дзен. Зато он научился разговаривать с болью, поскольку считал ее вполне сведущим собеседником. Раз в учебнике биологии пишут, что боль предупреждает об опасности здоровью, почему она к тому же не сумеет извещать о финансовых рисках или уведомлять о трудностях в общении. Кто может одно, тот способен и на большее, считал Анатолий. Поэтому он открыл бюро, в котором гадал на том, что болит.

Инженер Колесников однажды пришел в бюро к Анатолию и спросил, что же ему делать, ибо он потерял смысл. Анатолий признался, что и сам ничего не знает об этом, но раньше он избегал боли, а теперь извлекает из нее выгоду.

- И что? – спросил инженер. – Теперь ты не боишься боли?

- Я научился зарабатывать деньги, - ответил Анатолий, - а не постиг смысл.

- Вся моя жизнь передо мною, - сказал инженер. – И я совершенно не вижу выхода.

- Ну, выход-то всем известен, - пожал плечами Анатолий. – Просто не всем нравится.

- Некоторые утверждают, что это не выход, а новый вход, - отмахнулся инженер. – Стоит ли уходить, чтобы вернуться?

Люди живут, не сильно задумываясь. Если следовать правилу – не  рассуждать, - жизнь пройдет легко и незаметно. Главное – не следовать за возникающими вопросами. Есть люди, которым кажется, будто, если они крепко призадумаются над каким-нибудь вопросом, они найдут на него ответ. Но за первым вопросом, обязательно последует второй, а за ним и третий. В итоге однажды человек найдет себя в булочной на корточках и плачущим.

Жить стоит так, словно сдаешь экзамен. Отвечать необходимо всегда правильно и однообразно. Это вернейшее средство от головных болей и печали. Если думать так, как предписывает официальная статистика и гороскоп, прожить можно существенно дольше, чем, если отвечать честно. Однако, все время стоит держать нос по ветру и быть в курсе всех разрешенных мыслей, стричься и одеваться по моде, петь одобренные песни и полностью соответствовать всеобщим ожиданиям.

- Может, в этом и есть смысл? – предположил Анатолий.

- Когда в моем городе дождь льет стеной или снег падает часто-часто, я могу передвигаться, не втягивая живот. Я знаю, что в такие дни никто не смотрит друг на друга. Когда трудно идти, никто не переживает о том, как он выглядит в глазах остальных.

- Боль в коленях мешает ходьбе, но очищает сознание, - заметил Анатолий.

Боль в коленях – единственное, что, на что следует подсесть, чтобы схватить инсайд.

Когда человек не знает, что делать, он ищет ответа у других. Всегда полезно обратиться к деяниям людей прошлых эпох. Человеку свойственно считать прошлое более правильным. В настоящем человек растерян и беззащитен, напуган грядущим и не уверен себе, ему нужна опора. Будущее однажды случится и никто не сможет предсказать о себе, каков он будет тогда. А вот прошлое уже никогда не произойдет, в нем никто не сможет испортить свою репутацию, а значит, об этом времени можно врать, что угодно. Туда можно складывать все нереализованные идеи и лучшие версии себя. А главная удивительная особенность прошлого – все верят, что именно так и было. Когда человек не знает, что ему следует предпринять в сложной ситуации, он обязательно ищет ответ в прошлом. Единственное, что он там находит, - это подтверждение, что он нытик и слабак, так как люди былых времен трудности ели на завтрак, горестями закусывали полдник, а на смерть шли как на праздник. В любой трудной ситуации прекрасные предки с легкостью умирали. По сути, именно так они решали все свои проблемы. Иногда они убивали других. Но это реже. Чаще любая ситуация разрешалась традиционно: встал, пошел и умер, невзирая на слезы и запреты богов. В прошлом всем им было легче. Сейчас мир устроен сложнее. Во-первых, самоубийство – грех, а во-вторых, серия заканчивается всегда на самом интересном месте, никто не хочет пропустить финал.

Все пялятся в экран до последнего. Единственное, что может вырвать человека из спячки на диване, – только боль в согнутых коленях.

Возблагодари боль в коленях и иди на кухню, ставь чайник, иначе умрешь от жажды.

Многие люди боятся одиночества. Это странно. Человек никогда не бывает один. Даже на необитаемом острове - с человеком всегда его бог, духи или энергия. Некоторые так уверены, будто повсюду за ними следует их бог, что вызывает удивление, как они могут какать при свете. Я бы всегда выключала свет в сортире, зная, что кто-то на меня смотрит.

Смешно, многие все-таки боятся одиночества. Вероятно, страх этот заключается в том, что некого пощупать или не у кого занять денег. При всей увлеченности душевным, человеку крайне важен физический контакт. Бог, вероятно, существует, как скорая или пожарная служба, на всякий случай. Ты знаешь телефон, и если что-то пойдет не так, то можно будет позвонить. Наличие атеистов доказывает, что без бога человек прожить может, а без «пощупать» - нет. Все хотят к людям. Инженер, познавший бессмысленности жизни, вернулся к жене. А жена ушла к любовнику. Можно научиться жить без бога, жена уйдет к другому, друг предаст. И только боль в коленях никогда не оставит.

Не бойся одиночества: пока у тебя есть колени, боль не оставит тебя, не предаст, не покинет. В очереди к врачу на этот счет всегда найдется собеседник. Боль не даст забыть и о боге. Медицина в моей стране направлена на то, чтобы заставить человека уповать на бога постоянно. Пока у тебя есть колени, а в коленях боль – у тебя будет собеседник и бог.

Алексей потерял жену, но не скорбил по ней долго. На это не было времени, предстояло растить их общего сына. Когда Алексей завел вторую жену, чтобы она не скучала, он подарил ребенка и ей. И вот счастье Алексея померкло. В размеренную жизнь ворвались вздохи и бессонница. Началось с того, что он захотел оформить на себя материнский капитал. Государство, провозгласившее в главном законе страны, равенство обоих полов, зажало материнский капитал мужику. Ну, в самом деле, какой из него мать?

Закончилось тем, что Алексей умер в борьбе за равенство мужчины и женщины. Матери из него не вышло, зато получилась прекрасная феминистка. Лет через десять после его смерти, суд впервые отдал материнский капитал отцу.

- Получили, дорогие неумные женщины? – радовался инженер Колесников, покидая здание суда. – Мужик всегда сверху. Будьте прокляты все ваши женские права и феминистки. Мужчина имеет такое же право воспитывать сына, как и женщина!

- Никому и в голову не придет, доказывать, что колени у мужчин  и женщин болят одинаково. Перед нею все равны, - заметил Анатолий. – Если бы люди чаще думали об этом, они бы не тратили свою жизнь на глупости.

Что бы ты ни делал, дорогой мой читатель, куда бы ни шел, о чем бы ни думал, всегда помни о боли в коленях, ибо она неизбежна и только она бережет от бессмысленности бытия, она соль жизни, без нее существование было бы пресным и унылым, бессмысленным и напрасным. Она единственный честный собеседник, самый верный друг. Только она задаст самый главный вопрос: а зачем ты все это, куда ты так мчишься. «Обернись, - скажет она. – Посмотри назад, сколько пыли ты поднял, когда она осядет, кто-нибудь увидит твои следы?»

екатерина гликен

Можно ли презирать несчастных? Тяжела жизнь в России, где за кумовством и мздоимством не пробиться простому человеку. Велик соблазн городов больших, кто в них побывает, отведает лакомств да насмотрится на наряды, не захочет уже мириться с ежедневною своею жизнию простецкою.

Снова вспомнился давний враг Александр Николаевича, напыщенный потомственный дворянин Щербатов, выступавший против таких, как сам Александр Николаевич. А всё же не так дурна была его книжица о падении нравов, где тот обличал стремление к роскоши, неумеренное сластолюбие. Все это ни шло нисколько к этой дремучей и темной стране, окончательно развращая лихие головы, не давая возможности совершенно никакой людям для обретения мечты, которая была бы согласна с строжайшими законами и запретами, издающимися теми, кто нажил все, попирая те самые указы и положения. Невеселые мысли все чаще одолевали Александра Николаевича. Он постарался сосредоточиться на другом, на поиске того самого дела, которое поможет императрице потрафить своему любовнику Салтыкову и вернуть его брата из дальнего соловецкого монастыря. Однако это оказалось затруднительным, продолжение дальше по делу Катерины Ивановой застопорилось, не шло, не хватало вестей из Ярославской губернии.

Ввечеру звали к офицеру. Александр Николаевич полагал сначала согласиться и быть, но передумал, решив все же выспаться.

Следующие четыре дня провел Александр Николаевич в тоске сердечной. Чтобы отвлечься продолжил изучать дело Катерины Ивановой из Ярославской губернии, которое, впрочем, за это время выучил на зубок. И все же чувствовал, что что-то осталось за ширмой слов, что-то было не так, а потому читал снова и снова.

«А прошлаго 1764 года пред праздником пророка Илии, а за сколко времени не упомнит,  она, Катерина, по злобе таковой, что помянутой деревни крестьяне, показанной выше сего Андрей и брат его родной Петр же, которые тогда жительство имели в однм доме, отнимали у нее, Катерины, з детьми в тягле, мыслила во отмщение оным Андрею и Петру испортить Андрееву сноху вышеописанного сына ево Илии жену Анну Иванову, Петрову племянницу родную Параскеву Семенову, имеющуюся в замужестве той же деревни за крестьянином Семеном Афанасьевым, что и учинила таким случаем. Помня научение показанной женки, которая ей траву дала в поле, взяв она ту траву на дворе своем из щели, где она от времяни и взятья ее от оной женки всегда была на том дворе и, когда она з диаволами разговаривала, их в Выборг, в Петербург и в Москву посылала, той травы из щели не вынимала, налила в ковшике в доме своем на дворе воды, и ту траву во оную воду опустила и водила в той воде оную траву перстом, при том говорила такие речи: «В Анну да в Прасковью по одному диаволу взойдите!» И потом, выняв ту траву из оного ковшика, паки ее воткнула на дворе в ту в щелку, где и прежде был, со оною водою, имевшеюся в ковшике, пошла в дом к означенным крестьяном Андрею и Петру, которой состоит в близости от ее дому, и пришед в сени к тем крестьянам, в коих никого тогда не было, а хотя и были домашние в избе, а кто имянно, не знает, толко, как она в сени пришла, никто в те сени не выходил, и по приходе усмотрела стоящее в тех сенях ведро с водою, в которую воду, имеющуюся в ведре, она помянутую бывшую у нее в ковшике воду вылила, не чиня более прежняго никакого наговору, и, вылив, пошла в дом свой, и о том никому не сказывала, а когда те Анна и Прасковья ту воду пили, да кроме их и другие из домашних объявленных крестьян или и сами они, Андрей и Петр, не пили ль – того она, Катерина, не знает. Толко после оного, как она воду ис ковшика в ведро выложила, спустя недель с десять оные Анна и Прасковья стали кликать, что их она, Катерина, испортила. А ныне они, Анна и Прасковья, кличут ли, того она не знает, и кроме тех дву женок она, Катерина, никого не парчивала, и волшебства за собою никакого не имеет, и при кладении в ковш в воду травы толко проговорила, что в Анну да в Прасковью по одному диаволу, взойдите, а чтоб взошли те два диавола, называющияся Иваном да Андреем, которыя прежде по научению женки был во услугах у нее, того не говорил, и более вышеписанного она с теми диаволами знакомства не имела, и куда  они девались, она не знает, и после того, как она из них одного в Москву посыла, более к ней не прихаживали, и других никаковых волшебников и волшебниц она, Катерина, не знает, и покзанных испорченных ею женок Анну и Прасковью она, Катерина, излеичить и, ежель подлинно в них есть диаволы, то их вызвать она, Катерина, не может.»

Александр Николаевич глубоко вздохнул и сделал еще несколько пометок на своем отдельном листе против первой записи, в которой спрашивал себя о причинах такового поведения. Почти к каждой строке появилась новая запись, отчеркнутая от прежней, с ответами или новыми вопросами, ожидать приходилось только донесений о показании духовника Катерины Ивановой и разрешения вопроса об освидетельствовании Анны и Параскевы.

Теперь заметки выглядели так:

«С. 2 Ворожила, пока муж был в отлучке. Что это? Выгораживает мужа? Частенько муж и жена посвящены бывают в дела друг друга. Проверить и мужа. //// Нет. Муж умер. Катерина овдовела.

С. 4 Призналась в ворожбе и ворожила после смерти мужа. Вдова. Зависть?////Нет. Злоба на то, что хотели отобрать землю, бывшую у нее с детьми в тягле после смерти мужа.

С. 4 по пятую – обширные географические познания Катерины Ивановой?////ожидание донесений

Дознаться, чем занимался муж, очень может быть, что о времени путешествия знает от мужа. Приметно, что в первый раз появилась трава во время отлучки мужа, возможно, отлучки в Санкт-Петербург или Москву»///// ожидание донесений

Бывала ли на причастии, принимала Святые Дары, давно ли?»////ожидание донесений

Анна и Параскева. Каково их состояние?////ожидание донесений

Но пока что было очевидным, что розыск вел к тому, что Катерина колдовала и портила родню, потому что те отобрали у нее земельный надел, без какового она с детьми, оставшись без мужа, прокормиться не могла. Оставаясь на положении содержанки в мужнином доме, Катерина Иванова оказалась бы полностью бесправной и понукаемой всеми. Пропитаться на работе диаволов тем, чтоб сообщать вести о пропавших, было несподручно, могли донести.

Однако, Катерина могла каким-то способом исхитриться и оставить землю за собой, несмотря на то, что та дана в тягло, то есть по мужу, и после смерти мужа не могла числиться за вдовой.

Александр Николаевич встал и большими шагами заходил по комнате:

- Конечно! Конечно, могла, однако же надо спрость у Nской об этом деле, не зря же Nская так вошла в дела Катерины Ивановой и беспокоилась о судьбе крестьянки! Последнее слово ведь оставалось за хозяйкой, и Катерина Иванова вполне могла в обход необходимости передела по смерти мужа удержать землю за собой. Так!

Александр Николаевич кинулся к столу и зашелестел бумагами:

- Да где же это! А вот же! – выкрикнул он в сердцах, читая далее вслух из дела. – «А потом в прошлом году, а в коем имянно, не упомнит, назад тому три года, уже по умертви мужа ее прилучилась она, Катерина, быть у соседки своей той же деревни крестьянина жены с прялкою в посиделках ввечеру, в которое время оного крестьянина в доме не было, и сидя за пряжею, она, жена того крестьянина, говорила, что сын ее, находящийся тогда в Выбрхе, болен, и жив ли-де или помер…Вот же оно! Первая работа для диавола – путешествия в Выборх! А случилась она назад тому три года! Три года! А передел земли происходит каждый год. Как удавалось Катерине Ивановой сохранить за собой надел по смерти мужа три года и дальше, и после этих трех лет?!

Александр Николаевич застыл. Кажется, он нашел то самое, что не давало ему покоя в деле. В уме его живо представилась темная деревня Ярославской губернии, люди, отягощенные тяжелой работой и отношением барыни, коим не доступна ни медицина, ни хорошая еда. Бабы, живущие без мужиков, потому как те по надобности и за деньгой отлучаются надолго в большие города, бабы, которые что и могут только, как чесать языки, распространяя заразу о колдовстве и чаройдестве. И в этой деревне жалкая вдова, несчастная, беспомощная, которой нигде копеечку не найти, некого на заработок послать, а живет и детей растит и землю сохранила за собой. Как же ей это удается? Не иначе - колдовством. Чем иначе объяснить то, что у вдовы не отобрали надел? Чем объяснить, что та живет в дому, а не ходит по миру? Не тяжким трудом, конечно же! Не удачей, не милостью хозяйки. Только колдовством!

- Артамон! – крикнул Александр Николаевич.

В дверях показался вечно сонный дядька.

- Записку отдашь через Лепановского, с тем же указом, чтобы сразу ответ тут же доставить. В то ж место. Мигом! - командовал Александр Николаевич, а сам в это время сочинял новую записку, в которой просил знакомицу свою отвечать со всею искренностью души о том, не обращалась ли означенная Катерина Иванова к ней за помощью, не оказывала ли каких услуг хозяйке своей, кои могли поспособствовать неким милостям в ее пользу. Постскриптумом оставил вопрос о роде занятий мужа Катерины Ивановой.

- Мигом! – сердито прикрикнул Александр Николаевич в спину удалявшемуся, недовольно кряхтящему дядьке.

Артамон скоро вернулся, улыбающийся и сверкающий как медный грош.

- Что? Артамонушка? Неужели с ответом? – встрепенулся Александр Николаевич.

Вместо ответа дядька протянул донесение, которое так ждал его хозяин. В ответе сообщалось следующее:

«1765 г. поп, дьякон и пономарь Георгия Страстотерпца Юхотской волости Ярославского уезда показали, что вдова крестьянка Катерина Иванова и ее дети в волшебстве не замечены и действительно в церковь ходят, исповедуются и причащаются. …Во время знакомства ее с помянутыми диаволами она, Катерина, чрез все десять лет исповедовалась и Святых Таин причащалась… и при том причастии никакова ей препятствия от помянутых диаволов, с коими она зналась, не было".

Более того, в записке имелось и еще одно интересное свидетельство: «Три женки уверяли, что никаких известий про родных из Москвы, Выборга и Петербурга от Катерины не получали». Ну, эта малая приписка была вполне понятной, получить по заслугам полагалось не только чародейке, но и тем, кто пострадал или что приобрел от ее деятельности, а посему, испугавшись, крестьянские женки могли отречься от опасных свидетельств.

Так или иначе, на настоящий момент оставалось только одно доказательство колдовства – показания двух крестьянок порченых и их старших сродников, свекра и дяди, которые стояли на том что «кликают не фалшиво».

Александр Николаевич осиял от полученного ответа. Пока что у него было всего одно доказательство того, что Катерина Иванова не была в услужении сатаны, от бога не отворачивалась и еретического ничего не делала. Но ведь он только начала ворошить улей, вскорости могла показаться и вторая новость в пользу Катерины Ивановой. Новая пометка появилась против еще одной записи на отдельном листке. Вкупе с тем, что и на дыбе под плетьми не показала она никакого заговора, данное донесение вселяло надежду на то, что женку оговорили.

- Артамон, а что на словах?! – крикнул Александр Николаевич.

- А на словах просили передать: кликуш к монастырю пока не можно. Не кончен пока розыск.

- Долго ль там еще?

- Этого мне неведомо, - сердито отозвался дядька.

- Да-да, конечно, откуда тебе, - спохватился Александр Николаевич.

Александр Николаевич немного подумав, помянув дело Ирины Ивановой в том смысле, что порченую свидетельствовала игуменья, сочинил еще одну, новую записку, где отписал такое указание: «отправить крестьянскую женку Катерину Иванову в Ростовский девичий монастырь, к игуменьи, чтоб она объявленную женку Катерину Иванову увещевала от Священного Писания страхо Божии, дабы он показала самую истину, подлинно ль она знакомство с диаволами имела и порчу женка учинила, или того ею чинено не было, а между тем велеть той женке ходить в том монастыре в церковь Божию ко всяким пениям, и доколе она истинны не покажеть, ставить ее в притворе, а не в церкви».

- Артамонушка! Еше одну! Будь сам-друг!

Дядька завозился у входа, Александр Николаевич старался не смотреть ему в глаза. Дядька был стар уже для того, чтоб бегать рысцой по Петербургу, и ласков всегда был с барином, сколько помнилось. Но сейчас дело было совершенной, чрезвычайной важности, приходилось гонять старика. Остро чувствовал Александр Николаевич, что взял след.

В последнее время по обычаю сонный и ленивый, частенько раздраженный по пустякам, вот уж два дня как он стал бодр, весел, почти не спал и не чувствовал усталости. И дело было само интересным, с выдумкой, и окромя того сулило ему поправку в карьере.

Государыня Екатерина декларировала искреннюю озабоченность о Просвещении тёмной России. А что как нельзя лучше подходило к этому, как не искоренение дремучих и закоснелых обычаев, бабских пересудов и суеверий, как не оправдательные приговоры волшебникам и разоблачение оных перед людьми, как обманщиков, а наипаче жертв клеветы? Тем более, что на этом пути свержения предрассудков новая Императрица уже ослабила поводья и положила пределы наказаний в делах о волшебстве. Как раз в 1762 году, почти сразу после возвращения Петра Васильевича Салтыкова Петром III (не без увещеваний Катерины по просьбе ее фаворита, другого Салтыкова, брата сосланного волшебника) с Соловков, Фелица ознаменовала свои намерения Наказом Сенату, в котором рационалистически показывала, что наказание волшебников более не к спокойствию людскому послужат, а к нарушению оного, и что чрезмерность в употреблении наказаний волшебников «может нарушить тишину, вольность и благосостояние граждан и быть источником безчисленных мучительств, если в законах пределов оному не положено». Вскоре явился Указ «О поступлении с появившимися в Ростове притворными кликушами и шатающимися по Москве нищими», в коем положен был тот самый предел: отмечалось, что хоть волшебники «без наказания оставлены быть не должны, однако положить оное тем, кои обучают и действуют, - потяжеле, а кто слушает таковых полегче».

И это обстоятельство весьма оказалось положительным для дел не только Катерины Ивановой, которая показывала, что учила ее другая женка, Гаврилова, которая уже несколько лет, как умерла, рассчитывая таковыми показаниями облегчить и собственную участь. Так же в прошлом годе сия строчка малая помогла и тому самому камергеру, желавшему милости Елизаветы Петровны. Благодаря положенному пределу, вернувшийся Петр Салтыков, не без помощи родственников, конечно, остался почти без наказания.

В том же году, как состоялось почти дело Катерины Ивановой, за пару месяцев до того, как попало в руки Александра Николаевича, в июне, появилось донесение что «Салтыков чрез крепостную свою жонку Аграфену Варфоломееву еретичеством делает такой способ, чтоб он принят был в милость Ея Императорского Величества». «…вышеписанная жонка Аграфена стояла на дворе вся ногая, распустя волосы, а при ней лежали незнамо какия травы, а против ея на земле стояла в горшке вода, и стоя смотрела она на звезды и в воду и шептала… А как-де в том же откябре месяце оной жонки муж от Салтыкова послан бы в Москву…, то недели з две та ево жена, идучи помещичьем двором, на спрос,… скоро ль муж ее из Москвы будет, сказала, что-де он скоро будет из Москвы с указом о свободе помещика их ис-под краула, и она о том знает по своему волшебству, чрез которое-де Салтыков принят будет в милость Ея Императорского величества, с коим-де волшебством и муж ее в Москву от Салтыкова послан».

Дело это гремело и звучало из залы в залу именно сейчас, как Александр Николаевич взялся распутывать дело крестьянки Ярославской губернии. Выходило по всему, и это чувствовал он сам, что маленькое дельце весьма может помочь делу большого придворного. Во многом от него, от Александра Николаевича, зависело то, как распорядится судьба и Императрица жизнью Петра Васильевича, коего освобождение послужить может осуждением самой Императрицы, а неосвобождение – разлукою с фаворитом, братом волшебника Салтыкова. Оба исходы не хороши были бы, если б не сыскался какой хитрый способ дело уладить, чтоб потребно окончить для всех сторон. А значит, надо было спешить. Времени терять было нельзя. Перво-наперво предстояло довести порядок проведения розыску и опробовать его с тем, чтобы не было причин к пересудам о фалшивом произведении следствия в деле крестьянки Катерины Ивановой, и Петра Васильевича Салтыкова.

До этих пор ничего, кроме дыбы не пользовала канцелярия. Однако, и Александр Николаевич, уловил это – нынче требовалось что-то новое, что-то по науке, просвещенное.

С тем и назначил он освидетельствования кликуш чрез медицину, а темпаче просил лекаря ростовского принять обязательное участие. Указ о притворных кликушах давал к тому немало причин. Великая Императрица, по всему, следовать хотела деду своему Петру I,  а он, как известно, кликушество иначе как притворным не принимал. Это развязывало руки, это давало место сомнениям.

В мыслях и  даже в некоторых мечтаниях провел эти несколько дней, ожидаючи ответов из Ярославской губернии, Александр Николаевич. Мыслилось ему продвижение по службе и невероятный почет. Не было в Петербурге в 1765 году ни одной гостиной, в которой бы не обсуждался один единственный, самонаиважнейший вопрос: как то поступит Императрица с братом своего любовника, волшебником-камергером Петром Васильевичем Салтыковым. На этом вопросе бились об заклад, от него строили отношение своё к Ея Величеству. Произвола допустить было нельзя, одной воли Фелицы было недостаточно. Здесь должно было быть настоящее представление, кое бы показало и дело науки, и просвещенность Екатерины, и послужило бы делом переворота в умах придворных на славу Императрицы.

К тому моменту, как вернулись еще две записки из Ярославской губернии, у Александра Николаевича уже было всё готово к докладу. Ответы ростовского лекаря и игуменьи только подтвердили правоту рассуждений. Но обо всём по порядку.

Ответ лекаря об освидетельствовании кликуш Анны и Прасковьи гласил: «у тех женок временно бывает тоска, которая к ним приходит от давняго повреждения в кровях и во внутренних повреждениях, и так от времяни до времяни оная усилилась, и в матке с своего места движение зделает, и от нестерпеливости и слабости женской тоска умножилась, от чего члены могут ослабнуть, в беспамятстве и вне ума кричать, чтоб-де ей тогда на ум не взошло, а оную болезно выползовать можно б было тогда скорее, когда в первой раз слабость и тоска примечены, чрез искусство лекарское, но как те женки сурового воспитания и к лекарствам непривычны, то и выползовать их вскоре надежды мало осталось».

Игуменья же донесла, что означенная крестьянская женка Катерина Иванова ведет себя благонравно, отойдя и доверившись признала, что оговорила себя под плетьми.

Просительница к нему, барыня Ярославской губернии, хозяйка Катерины Ивановой, в свою очередь, отвечала на письмо Александра Николаевича, подтверждая о том, что Катерина Иванова не раз просила ее заступиться, чтоб не отбирали б у нее надел земли, который был у нее в тягле на мужа, и что в том заступничестве не было ей отказу, так как Катерина Иванова хорошо сказывала, от чего и детям, и самой хозяйке часто бывало в бессонные ночи облегчения. Nская доложила также, что муж Катерины Ивановой был каменщик и часто бывал с этим умением своим в отлучке по разным городам: и в Москве, и в Санкт-Петербурге, и по другим тоже.

Александр Николаевич торжествовал. Дело было разрешено именно так, как того и требовала ситуация: с наукой, хитростью и человеческой мыслью, победившей темноту спящего разума!

Таковое дело было разрешено, однако Катерину Иванову велено было от Александра Николаевича в местную ярославскую канцелярию, держать в монастыре до особого его указания. Негоже было дело крестьянки пускать вперед дворянского, нельзя теми же методами розыск чинить в деле благородном, что и в низших чинах. А вот, наоборот, пожалуй, что и можно. Катерина пока подождет в монастыре. До тех пор, пока с Петром Васильевичем не сладят. А там объявят, что по манеру его и ее дело решилось, в подтверждение того, что дело высокородного не фалшиво, но истинно розыск учинялся.

С этим делом, однако, предстояло доложиться начальству с тем, чтобы стало оно известно Императрице.

Александр Николаевич любовно собрал листы, писанные его рукой и перечитал:

«Дело крестьянской жены Катерины Ивановой.

Тому несколько лет назад была означенная женка уличена в колдовстве против родственников своих, кои показали, что оная волшебница испортила двух баб в той же деревне, якобы разозлившись о том, что хотят они ее надел земли при каждогодном переделе, в свое самоличное пользование отобрать.

Ползуясь услугами диавольскими, оная Катерина Ивановна якобы с водой подкинула бесов сродницам своим в отместку за такие их дела.

Под плетьми Катерина Иванова показала на себя, что-де действительно волховала.

Всё сие записано было со слов разных людей.

Однако в Просвещенный наш Век осмелились мы, недостойные, о чем просим Высочайшего Прощения, применить новые методы, сообразно с науками для установления истинных причин происшествия.

Дерзнули сие действо мы исключительно потому, что не так давно проходило дело над другой дворой девкой Ириной Ивановой, в коей темноту и косность, а также суеверие и страхи показали не только крестьяне, но также и духовное сословие, и даже начальник местной канцелярии Угрюмов, о коем иначе, как в анекдоте и сказать нельзя. Тот означенный начальствующий, приставленный к тому, чтобы в округе всячески бесовскую заразу и суеверия искоренять, соблазнился о чревовещательнице, девке Ирине Ивановой, и вместо расследования учинил ей допрос, гадая о будущих событиях для себя и своей семьи. Как позже показала сама Ирина Иванова, она себя по младости лет оговорила и порченой лишь представлялась, таковой на деле не бывши. Каково же выглядел начальник той канцелярии, который не токмо не сумел отличить обманщицу от порченой, а еще и обманщице поверив, для своей ползы ей вопросы ставил о личной своей судьбе. По причине конфузливости ситуации, доселе об этом не упоминалось, но в наш просвещенный век не должно срамоту поощрять. Стало быть, тем руководясь, мы и решили открыть дело такое.

Только печаль наша о таких вот еще начальниках Угрюмовых, подвигла нас к таковому решительному поступку. О чем заранее просим.

И токмо зная, что темнота еще сидит временами не только в крестьянах, но и в должностях, остерегаяся следовать дремучим нравам взамен просвещению, призвали мы на помощь новые методы и науки.

Для сего действия учинили расспросы и духовным лицам, и медицинским лекарям.

И духовные лица, и лекарь показали, что кликушества никакого в той деревни с теми женкам не бывало, а только тоска от  внутренних повреждений, стало быть, никто тех жонок не портил. А игуменья, да попы показали, что, супротив поверий, что волшебники причастий боятся, оная крестьянка Катерина Иванова и к исповеди ходила, и в монастыре ничем беса не выразила. А также показала крестьянка, будто под плетьми себя оговорила.

Благодаря таковым методам, закралось в сердце наше сомнение. Для разрешения чего задали мы вопрос и благородным лицам.

Из ответа оной дворянки Nской и заключили, что женку Катерину Иванову оговорили родственники ея, желая получить земли надел, который ей, признаться, по смерти мужа и не был положен, однако который за ней сохранялся благодаря милости хозяйки ея Nской.

Историю про диаволов крестьянка сочинила по многому знанию ее народных сказок, присовокупив знания о расположении городов, в которые муж ее отлучался.

За сим розыском пришли мы к противоположному первому мнению: не была крестьянская жонка Катерина Иванова волшебницей.

Но сродники оговорили ее, пользуясь тем, что народ у нас повсеместно всё еще темен и глуп и всяким россказням и обманщикам веры много имеет. А кликушами вся земля наша и по сей день наполнена, да токмо по большей части все это обманщики и вымогатели (как то указано в Высочайшем Указе о ростовских притворных кликушах), однако доверие безоговорочно от людей имеют. Тем сродники Катерины Ивановой и представились. И, если бы не применили мы некоторые методы новые (лекарские свидетельства, расспросы не токмо о волховании, но и о способе повседневной жизни и сродниках) вдобавок к прежним и не призвали на помощь науку, дело это оставалось бы неправильно решенным.

А вот и методы наши:

Самые широчайшие допросы каждого не в одной избе, а отдельно друг от друга.

Привлечение благородных особ показываний к крестьянскому делу.

Свидетельствования лекаря.

За сим дерзновенную уверенность прилагаем, что способы эти помогут многих ложно обвиненных по суевериям и темноте, оправдать. Потому как вслед за означенным Высочайшим Указом считаем, что должны быть разграничены наказания, кому потяжеле, а кому помягче.

А к письму сему и надежы своя прилагаем, что и в деле много обсуждаемом нынче могло закрасться ошибочное суждение за неимением и неиспользованием означенных новых методов, что послужить весьма к оправданию может.»

Отложив бумаги, Александр Николаевич не без гордости и удовольствия вздохнул. Вскорости решится его судьба, его исследования будут положены в дело оправдания того самого Салтыкова. Фортуна снова вернулась в дом к Александру Николаевичу, на обвинении этого камергера он однажды возвысился, а теперь и на оправдании его же предстоит карьере взлететь.

В том, что дерзновенный доклад дойдет до Ея Величества он не сомневался. Оглаживая парик и поправляя воск, прилепленный давеча к нательному кресту, Александр Николаевич вышел с докладом из дому.

***

И доклад дошел. Дело разрешилось почти сразу. В этом же, 1765 году, Петру Васильевичу Салтыкову был зачитан приговор Императрицы, по которому, ему, по новым методам и допросам исследованному делу, к наказанию означалось следующее:

«…арестанту Петру Салтыкову нашим указом объявить, чтоб он, чувствуя в преступлениях своих угрызения совести, жил тихо и спокойно, прося Бога о прощении грехов своих, а не прибегал бы снову к таковым богопротивным и недействительным способам, каково безпутное той бабы (Аграфены) волшебство, если ж впредь какой и откроется на него донос, то подвергнувшись он вновь Нашему гневу, будет он, конечно, отправлен в монастырь в самый дальнейший край Нашей империи».

Однако, вплоть до 1769 года на Петра Васильевича Салтыкова продолжали сыпаться доносы о волшебстве, чему исходом послужил, опять же не без хитрости ума Александра Николаевича составленный, высочайший указ 1770 года «О предостережении судей от неправильных следствий и решений по делам о колдовстве и чародействе, и о наказании кликуш плетьми, яко обманщиц». А еще двумя годами позже Синод и вовсе повелел запретить исследование дел о колдовстве епархиальным архиереями и духовным персонам, объявив подобные дела о волшебстве мошенническими и подлежащими рассмотрению светскими инстанциями, состоящими из людей, привычных науке и лишенных предрассудков.

Так, крестьянская женка Катерина Иванова, оговоренная сродниками из жадности лишь, послужила на пользу государыни камергеру Салтыкову, утверждению позиций Императрицы Катерины, распространению мнения о России, как просвещенной стране, а также утвердила на груди Николаевича новый орден, огруженный драгоценными камнями.

Что до самой Катерины Ивановой, то запись о ней появилась, как и полагал то возможным Александр Николаевич, только после расследований о Петре Васильевиче, то есть годом позже, 1766. В записи сообщалось о том, что нам с вами уже известно, замечалось по ходу, что дело ея вернулось в местную канцелярию, в коей она ранее была подвержена пыткам. Что до детей ее, оставленных у жадных сродников, оклеветавших ее, неизвестно, остались ли живы они или пошли по миру. А до помещицы знаемо, что лес торговала она в том году, 1765, с убытком из-за слухов о ворожбе в близкой к тому лесу деревне.

Список литературы. Автор мог бы рассказать и больше, если б пользовался платными услугами архивов, но бог вместо денег снабдил автора фантазией, поэтому выводы из дел - исключительно авторский произвол.

М.Н. Гернет. История царской тюрьмы.

Собственноручные записки императрицы Екатерины II.

Смилянская Е.Б. Волшебники. Богохульники. Еретики. Народная религиозность и «духовные преступления» в России XVIII века.

А.Л. Топорков, А.Л. Чурилов. Отреченное чтениев России XVII- XVIII вв.

Есипов Г.В. Люди старого века. Рассказы из дел Преображенского полка и Тайной канцелярии.

РГИА. Ф. 796 описи 11, 15, 21 доступны посмотреть.