VasiliyMikhaylov

Каким-то чудом Антон начал ориентироваться в пространстве и нашел нужную дорогу. Проходя вдоль знакомых магазинов, он решил выпить кофе, хотя времени было около одиннадцати вечера. Он хотел предпринять хоть что-то, чтобы вылезти из этого сумасшествия. Кофе — первое и единственное, что пришло ему на ум. Взял американо, сел на лавку во дворе, закурил и всеми силами стал пытаться успокоиться, прийти в себя. Не получалось. Какие-то вспышки непонятно чего, то и дело промелькивали в голове. Он двинулся в сторону дома и бросил дотлевшую сигарету неподалеку от заправки. Первое время даже не придал этому значения, но пройдя через перекресток, как молния среди ясного неба в душу ударила мысль: «А вдруг вся заправка взлетит к чертям собачьим от его сигареты?». Эта мысль изъедала его, но он уверенно шел в сторону дома. Как вдруг, почти дойдя до своего подъезда, развернулся и пошел смотреть, не взорвалась ли заправка. Он дошел прямо до того места, где бросил окурок, убедился, что все в порядке и снова пошел в сторону дома. Вернувшись домой, Антон лег в постель, открыл блокнот в телефоне и начал что-то писать, чтобы успокоиться. Экран телефона прерывался зелеными пятнами, какими-то бликами, какие бывали у него на грани помешательства, а буквы будто покадрово — с запозданием — появлялись на экране. Поняв, что успокоиться особенно не получится, Антон убрал телефон, лег на живот, уткнулся головой в подушку и стал засыпать. Впереди была пятница — последний рабочий день перед выходными.

Антон работал маркетологом в компании «Следующий уровень». Он успешно прошел испытательный срок в два месяца, и вот прошло уже полгода, как он трудился в этом рекламном агентстве. Ежедневно штурмовал рекламные кабинеты разных площадок, перераспределял бюджеты, писал отчеты и делал таблицы, анализировал рекламные кампании, участвовал в созвонах с командой агентства и с клиентами, и вообще чего только не делал. Руководитель Антона знал, что у него шизофрения, и относился к этому нормально. «Мне похуй», — сказал Рома, когда Антон рассказал ему о своей болезни, — «главное, не косячь и задачи выполняй, остальное — это твое личное дело». Надо сказать, Рома очень ценил Антона, как ответственного и исполнительного сотрудника. Общались они хорошо, бывало даже говорили по душам и поддерживали друг друга. Из Питера Антон ездил в Нижний Новгород, где находился офис компании, и участвовал в корпоративе. Город очень понравился Антону, он привез оттуда немало впечатлений, как о самом Нижнем Новгороде, так и о ребятах, с которыми до этого встречался только по видео: из дома, с его удаленного рабочего места, из съемной квартиры на Ленинском проспекте в Санкт-Петербурге.

Вот уже и пятничный рабочий день подошел к концу. Без особого чувства облегчения, Антон закрыл крышку ноутбука, понимая, что за два дня отдохнуть и прийти в себя у него, в общем-то, не получится. С другой стороны, в подобном режиме он жил уже давно. «Как-то раньше справлялся и сейчас протяну», — подумал Антон, впрочем, мысль о том, что скоро придется лечь в больницу, накрапывалась в его голове все сильнее, и вот уже месяца два эта мысль его не покидала. А в больницу хотелось лечь только ради больничного, ради того, чтобы он мог хотя бы месяцок просто отдохнуть и прийти в себя, освободиться от этого бешенного темпа по задачам, полежать в знакомом отделении, поговорить с врачом и спокойненько писать что-нибудь в блокнотик каждый день. Особенно даже и лекарства менять не хотелось, хоть это и требовалось, больше всего хотелось просто остановиться, перестать бежать внутри себя — если бы это удалось, то и ремиссия и счастье наступили бы... но это не удавалось, как Антон не пытался. Казалось бы, чего тут сложного — отдохни денек, тормознись, и все будет в порядке. Но у Антона в сознании был настоящий тайфун, который двумя днями отдыха не остановишь — нужна была больница и, возможно, какие-то новые препараты.

Засыпая вечером, Антон решил, что завтра навестит своих друзей, которые в этот момент лежали в центре имени Бехтерева — той самой больнице, о которой думал и он сам, в которой он лежал раз, наверное, десять: не меньше. Знакомых ребят по подсчетам Антона в больнице сейчас было трое: Маша, Аня и Андрей. «Съезжу, пообщаюсь, погуляю, развеюсь», — с такими мыслями он заснул и проспал часов шесть-семь. Наступила суббота.

Часть 2

Мысли чудовищной лавиной штурмовали всю психику Антона, как только он открыл глаза. Так бывало всегда после пробуждения. Он даже не успевал сосредоточиться на какой-то одной мысли. То что с ним происходило напоминало ралли в пустыне. Будто он стоит посреди дороги, а вокруг него проносятся машины на огромной скорости, оставляя после себя клубы песка. После двух чашек кофе некоторая самость обреталась Антоном, и он уже чувствовал себя спокойнее, увереннее, но все же весьма и весьма тревожно. Бюджеты, созвоны и прочие рабочие вопросы лезли ему в голову и не отпускали. Он открыл все тот же блокнот в телефоне, записал все мысли, что его тревожат, правда, казалось, что были еще какие-то микро-мысли, которые он не может уловить, но на них он просто плюнул, а потом по порядку задавал к каждой мысли вопросы из когнитивно-поведенческой терапии, находил ответы, и так делал до того момента, пока тревога по той или иной мысли не отпускала его душу. Волны тайфунов в нем не кончались, и в какой-то момент он подумал: «Ай, в пизду», — оделся и вышел на улицу прогуляться и выпить еще кофе, а потом уже и к ребятам ехать.

Неподалеку от дома Антона работала «Пятерочка» — зачастую именно в ней он и брал эспрессо по утрам вместе с какой-нибудь булочкой, которую кидал в рюкзак на перекус. Так он и поступил в этот раз и со стаканом кофе пошел на аллею, где можно было сесть на лавочку, закурить и насладиться летней утренней субботой. Он не успел дойти до аллеи, как дорогу ему перегородил высокий тощий парень с грязными руками. «Купи что-нибудь поесть», — сказал парень. Антон замешкался и предложил ему булочку, которую взял с кофе. Парень взял ее, посмотрел и спросил: «а чем я буду запивать?». Такая наглость одновременно развеселила и разозлила Антона, тогда он ответил: «Ну раздобудь где-нибудь воды». «Где же я тебе ее раздобуду?», — возмутился парень, — «из-под земли что ли достану?». Тут Антону стало совсем весело, и он просто сказал: «Я не знаю», — и пошел в сторону лавочки, попивая на ходу кофе.

Антон шел по Ленинскому в сторону метро. Уже было около одиннадцати часов, самое время, чтобы ехать в сторону Бехтерева. Если добираться на метро и автобусе, то получилось бы слишком рано — посещения разрешались с трех часов. Потому Антон решил просто идти по Ленинскому, выйти на Московский, а там — прыгнуть на самокат и на нем уже ехать в Бехтерева, попутно зайдя пообедать в «Эврику» — торговый центр, что располагался вблизи института Бехтерева. По его расчетам как раз к трем он и будет на КПП, а ребята, которых он планировал навестить наверняка уже выйдут на прогулку в парк — там он их и перехватит.

В районе метро «Московская» Антон нашел стоянку самокатов и забронировал один из них. Погода стояла хорошая. Набрав скорость, Антон уверенно шел по Типанова, которая плавно перетекла в проспект Славы. Проезжал места, которые ему приходилось проезжать не раз по дороге в Кудрово, где жил его друг Лëха, с которым раз в полгода они стабильно встречались. Там же жила и Настя — девушка, любовь к которой Антон втайне хранил в своем сердце уже не первый год, но по факту они были просто друзьями.

Проезжая торговый центр «Космос», Антон вспомнил, как они с Лëхой одним зимним вечером бродили по нему. Лëха был в чересчур хорошем настроении, и ему хотелось знакомиться с девушками. Таким Лëху Антон видел не раз. Вот и в тот раз они зашли в какую-то лавочку торгового центра, где Лëха, даже не набираясь смелости, а действуя просто согласно своему настроению и душевному порыву, завязал диалог с двумя прекрасными девчонками. На Лëхино приглашение сходить в парк после окончания работы, девушки ответили отказом. «Пересаливает, перегибает», — подумал про себя Антон. «Они чувствуют его манию — только такая же сумасшедшая согласиться пойти», — не утихали мысли Антона. Друзья зашли в пекарню, попили чаю с булочками и пошли на остановку. Лëха решил посадить Антона на ближайший транспорт, и они встали на остановке в направлении Ленинского проспекта. Только они закурили, как к ним приблизились два молодых человека с бутылками чего-то крепкого в руках, и один из них протянул к Лëхиному носу полоску, напрысканную парфюмом. «Нормально?», — спросил Лëху бородатый парень. «Нормально», — уверенно ответил Лëха. Тогда бородатый перевел полоску к носу Антона и повторил вопрос: «Нормально?». «Ну так, не очень», — искренне ответил Антон. «Не очень?!», — насупился парень, расправил руки будто крылья и телом приблизился к Антону. «Все, пошли», — спокойно сказал товарищ бородатого парня, дернул его за рукав и оттянул так, что они оба стали уходить своей дорогой. Бородатый, отступая вдаль, еще несколько секунд недовольно оборачивался на Антона. Они с Лëхой несколько минут смеялись над этой ситуацией, пока не подошел троллейбус.

И вот Антон уже промчался мимо метро проспект Славы, как мысли его унеслись далеко вперед — в сторону Кудрово, «Мега-парка», где он с Настей праздновал свой тридцатилетний юбилей. Это был обычный рабочий день, он приехал часам к семи погожим осенним вечером, Настя вышла на роликах и училась кататься на дорожках «Мега-парка», а Антон аккуратно помогал и поддерживал ее, чтобы не упала. Уставшие они постелили плед на траве, улеглись и смотрели в небо, болтая о разном. Сколько трепета было в сердце Антона в тот момент, но он твердо решил, что признается ей, когда будет готов, когда почувствует твердую почву под ногами и возьмет под контроль непокорную болезнь.

Антон остановился и решил посмотреть на карте, можно ли срезать дорогу до Бехтерева. Поворачивать у «Ломоносовской» не хотелось — хотелось свернуть раньше и ехать наискосок прямиком к кольцевой площади у «Эврики». На карте были маленькие непонятные дороги в ту сторону, и Антон решил взять курс именно по ним. Зайдя в эти дебри путанных улиц, Антон оставил самокат и пошел пешком. Он прошел рядом с метро «Волковская», поднялся на дорожный пригорок, а потом дорога резко уходила вправо. Пешеходного пути по ней не было. Но и обхода вблизи не было, поэтому соберя нервы в кулак, Антон решил идти по проезжей части вдоль обочины. Машины проносились мимо совсем рядом. Некоторые водители сигналили, но идти назад уже было поздно. С молитвой Антон дошел до железнодорожного моста и забрался на бетонную переправу. Полметра возвышаясь над дорогой, Антон шел по бетону, едва сохраняя равновесие между железной дорогой слева внизу и автомобильной справа, а дальше ничего не оставалось кроме как перебежать через дорогу и идти сквозь кусты. Оказавшись в кустах, Антон выдохнул — опасность миновала. После резкого спуска показались узнаваемые мотивы промзоны, которая окружала Бехтерева.

Пообедав в «Эврике» и немного отдохнув, Антон оказался на территории родного ему центра рядом с третьим корпусом, в котором находилось десятое отделение, где он бывал много-много раз. Десять лет назад он приехал сюда с мамой, будучи студентом Политехнического института. Ни он, ни мама не понимали, что с ним происходит. После небольшого стресса он, вдруг перестал спать, почти перестал — три-четыре часа в сутки он все же спал, провалившись в мутную дрему. В состоянии такой бессонницы он прожил около года. Со стороны внешнего наблюдателя сложно было сказать, что с ним происходит что-то странное. Готовит ужин в общежитии, делает домашнее задание, ходит на пары. Странным было, пожалуй, то, что он перестал почти с кем-либо общаться — даже с соседом по комнате общался только на излишне серьезные темы. Гулять ходил один, впрочем, это почти всегда — еще со школы — было так. Рано ложился спать и рано вставал. Но если судить изнутри, то в душе Антона происходило нечто, сложно поддающиеся описанию. После того стресса в нем будто что-то соскочило, что-то как бы съехало, и он никак после этого не мог поймать прежний фокус, который был в его душе. Он перестал нормально спать, зациклился на этом, и как будто какая-то адская машина непрерывно молотила внутри. Эту машину было не остановить. Он пробовал и так, и сяк. Пробовал обращать внимание на то, что происходит и что-то делать, пробовал не обращать — становилось только хуже с каждым днем. И он просто продолжал жить, не понимая что делать и не задумываясь, к чему это ведет. Просто делал все то же, что и всегда. В какой-то из дней ему стало совсем плохо, в Питер тогда приехала сестра, и они гуляли по городу. Вышли наверх из метро «Чкаловская» и тут же — на светофоре — Антон упал в припадке. Ни он, ни сестра не понимали, что случилось. Просто затрясло, а встать не получалось. Тогда какой-то парень накрыл его курткой, а женщина — поднесла к носу нашатырь. Далее приехала скорая, и его забрали на обследование. Оказалось, что с сердцем все в порядке, других патологий тоже не выявилось. Спустя час Антон уже мог стоять на ногах, но внутри продолжала молотить адская машина — неудержимая, неостановимая. И вот спустя еще два месяца после пар он пошел в магазин, а там просто замер. Замер посреди торгового зала и не мог сдвинуться с места — страх парализовал его, тело стало каменным. Тогда он изо всех сил стал пытаться выйти из магазина, и со временем у него это получилось. Пришел в общагу, залез под одеяло и так там и сидел на втором ярусе кровати. Как-то прошла неделя, приехала мама, и они пошли на прием именно сюда — в десятое отделение центра имени Бехтерева. Врач сказала, что Антону необходима госпитализация. В тот раз он провел здесь два с половиной месяца, и был настолько счастлив, лечение очень помогло, врач практически вытащила его с того света — по крайней мере, сам Антон так считал. С тех пор он и узнал, что у него шиза, а точнее — шизотипическое расстройство личности.

Часть 3

На скамейке сидела Маша, куря тонкую сигарету, рядом были еще две девушки и какой-то парень. Антон несколько вдохновленный, давно не видевший старого друга, подошел, Маша его увидела и, радостно улыбнувшись, поднялась, чтобы обняться.
— Антоооон! Привет! — взволнованно крикнула Маша.
Так два друга встали и, немного смущаясь остальную компанию, стали разговаривать. Маша хорошо выглядела с учетом тяжелой депрессии, которой страдала уже лет десять. У Антона в груди было радостное, приятное, но немного тоскливое чувство от встречи. Ему казалось, что как бы не была хороша встреча, а все же всю боль и радость ни с кем не разделить по-настоящему. Вот и сейчас очень хотелось разделить с Машей все боли и переживания, но понимание, что этого не сделать ни при каких раскладах вызывало тоску и труднопереносимый оттенок одиночества. «Я за тебя жизнь, но ты за меня не станешь жить... Ты за меня жизнь, но я за тебя не стану жить», — вспомнились ему строчки Басты.

Они с Машей простояли минут двадцать, и из аллеи со стороны второго корпуса с чашкой кофе и сигаретой показалась Аня. Аня долгое время болела то ли шизофренией, то ли шизоаффективным расстройством. Понять точно не могли как будто даже профессора. У Ани было тяжелое непрерывное течение болезни. Аня была слишком вовлечена в политические новости и, если начинала что-то смотреть, то не могла остановиться. Это распаляло ее психику еще больше, и со всеми ей потом хотелось поговорить на тему политики, всем объяснить, кто прав, а кто виноват, переманить на свою сторону как можно больше людей. Со временем она понимала, что мало людей готовы да такой степени погружаться, мало людей тонко чувствуют и понимают, что происходит на самом деле. Это ожесточало ее. Хотелось до всех донести истины. Всем показать, где правда, а где ложь. Антон хорошо понимал Аню, понимал ее боль, отчасти и сам имел подобные взгляды и стремления, но его взрослая часть как бы говорила «все равно ты никому ничего не докажешь, не сможешь переубедить другого человека, скорее только поругаешься с кем-то, если заведешь разговор о политике», он просто интуитивно чувствовал, что правильнее не пытаться доказывать кому-то что-то, хотя хотелось ему это делать не меньше, чем Ане. И лишь от того он и выглядел в глазах других пациентов и врачей взрослее Ани, хотя в глубине души он был одного с ней «возраста», был зол на этот мир, обижен, не мог принять очень многих вещей и моментов, которые существовали в реальности, и как ему самому думалось, именно от того, что он не может принять этот мир в его частностях, с людьми его населяющими, именно от этого он и болеет. И если бы удалось ему примириться с большинством моментов и ситуаций, тогда его психика значительно успокоилась бы и психозы, возможно прошли бы совсем. Так ему думалось. А пока, он стоял рядом с Аней, пил черный кофе из ее стакана и слушал последние политические новости, стараясь сильно не вовлекаться.

Так прошло два часа на территории родного центра. Пора было уходить — день посещений закончился. Антон попрощался с друзьями и решил прогуляться пешком до Невского. Он шёл по давно знакомым улицам промзоны и на ходу выполнял замысловатую дыхательную практику, чтобы снять усталость. Впереди показалась Нева, потом Александро-Невская Лавра, площадь Александра Невского и вот уже широким размашистым шагом Антон шёл в сторону площади Восстания. Как вдруг, случилось то, что могло случиться, и чего Антон крайне опасался. Ярким ударом в душу пришла мысль о том, чтобы выпить.

Переехав в Питер два года назад, Антон находился в подъеме чувств. Хотелось жить, хотелось ходить по улицам этого города, заходить в кофейни, разговаривать с людьми, знакомиться с девчонками. Он жил там же, где и сейчас, на Ленинском проспекте: недалеко от улицы Доблести. В первый же день, заехав в квартиру, Антон отправился в магазин за алкоголем. Каждый день он был на пике чувств, и алкоголь постепенно стал спутником его жизни. Спустя год радости, он начал понимать, что попал в петлю, и ему уже очень трудно отказать себе в вечерней бутылке. «Алкоголик... Я алкоголик», — такая мысль пронзала голову каждый день. Игра перешла на новый уровень. Антон решил выпивать только два раза в неделю. В иные дни, проходя мимо известных магазинов, он ощущал себя будто под гипнозом — шаг замедлялся, а внутри разворачивалась ожесточённая борьба «взять бутылочку или нет». Бывало в борьбе побеждала трезвость, бывало и нет.

Вот и сейчас он шёл и хотел выпить. Обманывать себя Антон уже не мог. Он точно знал, что зависимый, что болеет хронической болезнью и пить ему точно не стоит. В голове вставали картины из жизни, которые он когда-то видел. Алкоголики, бродяги, что оторвались от общества, закончили жизнь скверно, прожигали себя в угаре и допились до того, что их можно было встретить лежащими прямо в центре Питера, не имеющими возможности связать двух слов. Вставали картины своих собственных похмелий, когда он корчился с утра до вечера в непонятных психических муках, думая, выпить таблетки или нет. Его сознание увеличивало негативные последствия употребления. Он думал, что все-таки все алкоголики заканчивают по-разному. Но начинают все одинаково. Долгий период «розового употребления», а потом незаметно не можешь остановиться. Тяга становится такой сильной, что самому уже трудно справиться. И пить уже не нравится, но и когда не пьешь плохо. Образуется замкнутый круг. Наступает депрессия. Антон боялся спиться совсем, боялся, что закончит жизнь в сумасшедшем доме и тогда, ему уже ничто не поможет.

Несколько поборовшись, он все же зашел в магазин, медленно продвинулся в винный отдел и стал рассматривать бутылки. Решение уже созрело. Работа слишком давила. «Я сойду с ума, если не выпью сегодня. Не в моей власти это остановить. Возьму. Одну бутылку вина. Да. Мне это нужно сегодня. Это будет верное решение, иначе шиза меня сожрет». Долго выбирая, о чем-то раздумывая, находясь уже будто в полупьяном состоянии от всех этих раздумий, Антон пошел на кассу. Вернувшись на Невский, он долго шёл, предвкушал момент. Долго не открывал бутылку. Кривая улыбка была на лице. Состояние радости, праздника жизни нарастало. «Свобода, Питер, как в старые добрые времена, сегодня с кем-нибудь познакомлюсь». Не доходя до Восстания, он открыл бутыль и начал понемногу прихлебывать. Настроение улучшалось. «Куда бы пойти?». «Ай, да куда глаза глядят».

Так Антон оказался неподалёку от улицы Жуковского и сел на скамейку у памятника Маяковскому. Вечер, уже осенняя прохлада, сигарета, вокруг люди тоже что-то пьющие, компании парней, девчонок, разговоры. Питерские пьяницы увлечённо разговаривали и, казалось, жизнь обретает новые цвета, новые смыслы, прямо сейчас происходит что-то монументальное в этом городе. «Момент особенный», — подумал Антон и блаженное чувство радости, невероятного смысла жизни захлестнуло его. «Вот оно, здесь, на этой площади, не где-то там дома в компьютере, в этих таблицах и бюджетах, а именно сейчас тот самый праздник жизни, сияние стихий». «Это все из-за алкоголя», — промелькнула следующая мысль, — «вся эта магия творится только потому, что алкоголь сел мне на рецепторы, ничего хорошего... Вот, например, буддийские монахи. Они живут же и смысл их не меньше, каждый день в практике они достигают чувств и высот, а я что? Смысл в том, чтобы помогать, служить людям на столько, на сколько можешь. Всегда можно помочь. Не обязательно же спасать мир, можно просто спросить у мамы «как дела?», поддержать её, можно помочь просто выслушав человека... А как бы хотелось сделать что-то большое, великое, как хотелось бы получить признание сразу многих людей, почувствовать их любовь». Антон достал телефон, чтобы позвонить Лëхе, как увидел перед лицом руку.
— Жора, — заплетающимся языком сказал молодой тридцатилетний парень.
Антон пожал руку, представился, выслушал историю Жоры про армию. Удивляло, что Жора вечером, в прохладу, стоял в домашних тапочках, в остальном же был одет как типичный питерский неформал.
«Должно быть живёт где-то рядом», — сделал вывод Антон.
«Интересно, почему он пьет? Сразу видно, что алкоголик. Здоровые люди в тапочках на площади до такой степени не напиваются. Ходит, слоняется по разным компаниям. Что же с ним? Наверное, совсем скверная у него жизнь. Хотя раньше я так бы не подумал. Ну ходит человек с бутылью вина. Чего только нет в Питере. А сейчас мне ясно. Я знаю, почему пью я. Должно быть и у него есть причина, клубок причин, очень много всего намешано... Ему бы подлечиться».

С Лëхой условились встретиться в одиннадцать на Гостинке. Было около восьми. Антон дошёл до Фурштатской. Попытал счастья познакомиться с девчонками, что сидели на лавочках, но каждая занималась чем-то своим. Лишь одна девушка весело и мило заулыбалась, уже была готова пригласить его сесть, но подруга, сидевшая рядом жестко ответила: «Мы с ней давно не виделись, не мешайте нам». «Должно быть первая приехала из провинции и ей понравился питерский вайб, вот и радостно ей стало, что кто-то подходит, знакомится. Хорошая, милая».

Час Антон петлял по улицам вблизи Чернышевской и, уже пьяными, неведомыми тропами снова оказался у памятника Маяковскому. Он сел на ту же лавочку, закурил. Вечерело. Приятная осенняя прохлада легла на Петербург. Опьянение довело Антона до стадии некоторого утомления. Он смотрел в точку, наблюдал, как из-под сигареты выплывает дым. Хотелось душевного тепла. Вдруг, справа сел молодой человек. Антон поднял глаза и увидел Жору.
— Мой отец, понимаешь, отец! — Жора говорил обрывистые фразы и жадно лакал вино из коробки, — я боюсь его, он меня не понимает, он меня не любит!
Антон спокойно слушал.
Речь Жоры скакала со слова на слово. Нужно было дать ему выговориться. В какой-то момент Жора не выдержал и заплакал.
— Давай, брат, пошли-ка домой, — мягко настойчиво сказал Антон, взял Жору под руку и поднял со скамейки, — хватит на сегодня.
Парни встали, пошли в сторону светофора, Антон забрал у Жоры коробку с остатками и выбросил в урну.
— Ну показывай, куда? — пытался определить дорогу Антон.
Жора понурил голову. Временами казалось, что она просто висит на шее в полностью расслабленном состоянии.
— Где ты живешь? — спросил Антон.
— Там, на набережной, у Эрмитажа — метнул головой Жора и снова свесился.

Они шли по улицам центра. Лишь изредка Жора поднимал голову и пальцем показывал дорогу. Обхватив Жору за талию и придерживая, чтоб не упал, Антон погрузился в странные миры. Жизнь Жоры какими-то кусками вставала в сознании. Он видел ситуации, происходившие в армии, видел жизнь с отцом, улавливал все чувства, которые испытывал Жора за это время только как бы разом, сейчас, в одном этом моменте. Парни подходили к перекрёстку Литейного и Пестеля. Вся эта картина Жориной жизни как будто огромный пантеон, нарисованный в древнем храме полностью захватила сознание Антона, там играли боги, множество разных битв, ситуаций, влюбленностей, непониманий, ужасов, бытовых ссор — все это захватило Антона, унесло, его голова как будто стала размером с окружающие дома и в этом пространстве происходили события, сама жизнь вся разом была там. Жизнь человека с Дворцовой набережной. На лбу проступил пот от долгой дороги и тяжёлого товарища на плече, которого он нёс. Казалось вот-вот и силы кончатся. Они зашли на людный Литейный. Народ струями шёл, обходя друг друга, загорелся зелёный светофор, Жора что-то сказал сквозь засыпающее сознание и тут же его сильно повело вперёд, Антон не успел собраться и два друга плашмя рухнули на людную улицу. Антон тут же спохватился, встал и стал поднимать Жору, тот не поддавался. Тогда он стал бить его по бокам, в какой-то момент Жора проснулся, встал, и они пошли дальше. Из рюкзака вытекало вино. Казалось, никто их не видит, а если и видели, то было безразлично. Кругом ходили толпы народу. Оставшуюся часть пути Антон постоянно бил Жору в бок, чтобы такого больше не случилось.

Часть 4.

Каким-то странными петлями они оказались на Дворцовой набережной, а дальше свернули во двор. Прежде Антон тут не был. «Исторические места... Кто тут только, должно быть не жил, какие только события тут не происходили... Совсем рядом Дворцовая», — заплетались мысли Антона. Вот они уже зашли в парадную. Самое сложное было подняться на четвёртый этаж. Жора путался и не мог понять, где его квартира. Наконец, правильная дверь была установлена.
— Как войти? — спросил Антон.
Жора указал на свою грудь. Антон увидел, что рядом с крестиком висела цепочка с ключом. Он взял цепочку и долго, и муторно пытался попасть в замок, так чтобы цепочка не сорвалась с Жориной груди. Получилось. Дверь открылась и перед взглядом Антона предстала типичная питерская коммуналка.
— Куда нам? — сухо спросил Антон.
Они подошли к нужной двери, открыли её, в комнате играл телевизор. Антон увидел две параллельно стоящие кровати. На одной из них дремал мужчина. Как только парни вошли, мужчина вскочил, с какой-то яростью посмотрел на Жору, и с удивлением — на Антона.

— Сядь! — грозно приказал мужчина Жоре.
— Где вы его нашли? — мягко спросил он у Антона.
— В парке, у памятника Маяковскому.
— Ясно, спасибо вам большое, что донесли.
Отец грозно смотрел на сидящего Жору. Тот не смел поднять глаз. Или не мог.
Комната очертилась достоевщиной. Антон ещё раз окинул взглядом пространство и пошел в сторону выхода.
Отец Жоры шёл за Антоном. Они остановились у выхода из квартиры. Отец вдумчиво посмотрел в глаза Антону и ещё раз произнёс: «Спасибо вам большое, молодой человек, я вам очень благодарен».
— До свидания, — произнёс Антон и начал медленно спускаться по лестнице.

Антон опоздал на встречу с Лëхой. Через два часа сел в метро, и всю дорогу полусонно моргал глазами. Жутко ныло колено от падения на перекрëстке. Психоз стихал.

— Где ваши вещи? — продолжает он.
— Они там, — отвечает женский голосок.

Открывается дверь, и выходит совсем молоденькая хрупкая девушка в больничном халатике. У нее много пирсингов, татуировка на руке. Вторая рука перебинтована от запястья до локтя. Я переживаю за эту девушку. Мне кажется, ей далеко не так смешно, как медбрату. Ей, как и мне, страшно и больно.

Медбрат и принимающий врач устраивают перекур. Я попросился выйти на улицу с ними. Они говорят, что я могу полчасика погулять, пока идет приём следующего пациента.

Я гуляю неподалёку. В этом мрачном месте. Я не понимаю, что чувствую. Курю. Потом иду. Потом подхожу к приёмному покою и вижу в окошко, как моя сестра читает книгу. У меня есть еще минут десять. Гуляю. Курю.

Меня вызывают на осмотр. Я раздеваюсь до трусов. Принимающий врач смотрит, нет ли у меня порезов и ранений.

— Что это на животе?
— Шов после удаления аппендикса.
— Вот твоя пижама. Надевай.

Я беру в руки белую рубаху. Надеваю её. Беру сине-чёрные фланелевые штаны и фланелевую рубаху с пуговицами, которую накидываю поверх белой. В горле стоит ком. Я впервые надеваю спецодежду для пациента психиатрической больницы. Изо всех сил держу себя, чтобы не расплакаться. Меня зовут в кабинет. Просят подписать бумаги. В двери стоит моя сестра. Я не поднимаю глаза, иначе прорвутся слезы. Мне стыдно. Я знаю, что если хоть на миллиметр дам волю чувствам, то будет уже не остановиться. Поэтому просто подписываю бумаги.

— Ну всё, пойдём, — говорит медбрат.

Я встаю, глядя в пол. Боюсь поднять глаза и посмотреть в лицо сестре.

— Что, сестре даже до свидания не скажешь? — спрашивает принимающий врач.

Немного поднимаю глаза и говорю: «счастливо».

Медбрат выбрал те вещи, которые я могу взять с собой. Вода, две книги, запасные носки и трусы, зубная щётка с пастой, мыло, туалетная бумага, одноразовый бритвенный станок.

Мы едем в лифте. Я немного успокоился, но все расплывается. Нахожусь в какой-то другой реальности. Медбрат заводит меня в правое крыло отделения на четвертом этаже. На железной двери написано «первый пост». Он передаёт меня санитару: лысому дяде в зеленой спецформе. Санитар забирает у меня пакет. Я попросил взять с собой в палату книги и воду. Он достает книги. Пролистывает их страницами в пол и даёт мне вместе с двумя бутылками воды.

Я захожу в палату. Санитар указывает мне на постельное место. После чего за мной закрывается щеколда. Позади остаётся дверь с небольшим окошком, через которое младший медперсонал наблюдает за больными, а больные порой смотрят в него, чтобы что-то увидеть. Например, что наступает обед или ужин, или что несут таблетки.

Передо мной дедушка в памперсе, привязанный к кровати. Он что-то говорит, но я не могу разобрать речь. Дальше дедушки — у окна — длинноволосый мужчина, напряженно смотрящий в потолок. В правой части палаты кто-то прячется под одеялом. Эта неизвестность пугает меня. Мне хочется узнать, кто там. Увидеть лицо, чтобы что-то понять о человеке.

Я ложусь на кровать и ставлю воду на пол, а книги кладу на грудь. Книги. Спасительные две книжечки. Одну дала мама, вторую — я купил сам, книгу последнего русского интеллигента «От мысли к слову». Эти книжечки — кусочек чего-то светлого, доброго, «оттуда» — из мира, что за щеколдой, в лифте, в приёмном покое, в такси рядом с сестрой. Дома. Некоторое время пребываю в прострации. Часов в палате нет. Телефон у меня забрали при поступлении.

Санитар — уже другой, в синем костюме — открывает дверь и заводит еще одного пациента. Им оказался мужчина, который только освободился из тюрьмы. Он отбывал наказание неподалёку от города. Я узнаю это по вопросам, которые два санитара ему задают. Их сленг мне вполне понятен. Я слышал эти слова и раньше, но никогда не слышал их от реальных представителей уголовного мира. Мужчину мучают голоса. Плохие. Провокативные. Из пятидесяти четырёх лет своей жизни, тридцать два он провел в тюрьме. С перерывами. Госпитализировался больше шести раз.

Санитары говорят мужчине, чтобы никого в палате не обижал. Они уходят. Мужчина говорит себе под нос: «я и сам боюсь». Я протягиваю ему руку. Он протягивает свою и представляется. Мне немного страшно из-за той информации, которую я узнал о нём во время его разговора с санитарами.

В окошке появляется лицо санитара. Он открывает дверь и показывает пальцем на меня. «Подойди, помоги мне». Я встаю. Беру за край круглого железного стола. Мы заносим стол в палату. Санитары отвязывают дедушку. Четверо пациентов: я, мужчина с голосами, паренёк, прятавшийся под одеялом (который оказался добрым малым) и мужчина, глядевший в потолок — садимся вокруг стола. Санитар подводит дедушку и усаживает рядом с нами. На столе пять железных мисок. И пять железных чашек. Поверх каждой чашки — по куску хлеба. Мы принимаемся есть. Дедушку пытается покормить медсестра. Доедаем. Санитары уносят стол и закрывают щеколду. Мне хочется в туалет. Я вижу в углу палаты ведро. Подхожу к нему и поднимаю крышку. Следующие часа три я провёл, укутавшись в одеяло.

Щеколда открывается. Санитар произносит мою фамилию. Я понимаю, что нужно подойти взять таблетки. Кладу таблетки в рот. Запиваю из мензурки. Открываю рот и показываю его санитару. Ложусь в постель. Санитар подходит к привязанному дедушке, просит его открыть рот, но тот не понимает. Тогда санитар открывает ему рот, закладывает туда две таблетки и хочет залить ему воды, но в этот момент дед выплёвывает таблетки на пол. Санитар с ноги бьёт ему в лицо. «Ты мне ещё повыделывайся!». Становится страшно. Внутренняя опора истончается. Хочется домой.

Санитар уходит со словами: «всем спать». Меня настигает новое дно отчаяния. Хочу уйти отсюда. Хочу прямо сейчас выйти, сесть в такси и поехать домой. Быть хоть где-то — только не здесь. Таблетки, которые я выпил, начинают стимулирующе действовать на мое распалённое сознание. Я утыкаюсь лицом в матрас и изо всех сил пытаюсь уснуть. На пять секунд где-то в сумеречной зоне сознания вижу лик сестры и резко просыпаюсь. Начинаю понимать, что этой ночью у меня вряд ли получится заснуть. Дедушка непрерывно что-то говорит. Ему жутко неудобно, и он хочет, чтобы его отвязали. Он реагирует на каждый звук из коридора, и когда слышит слова санитаров, начинает злиться и просить, чтобы его отвязали. У него отличный слух. Я начинаю понимать его речь и реплики в ответ на события, доносящиеся из-за двери. Пытаюсь уснуть. Дверь открывается, заходит санитар и говорит дедушке: «ты заткнёшься!». Он делает ему несколько ударов по лицу. «Заткнёшься! Или я тебе хуй в рот засуну! Понял? Молчи, или тебе пизда!».

Отчаяние всё туже стягивает меня. Боль, отчаяние и страх заняли всю мою душу. Я уже не могу осознанно отделять одно от другого. Мне кажется, что я во сне. И иногда, секундами, проскальзывает понимание, что это не сон. Эти секунды самые болезненные. Хорошо что эти секунды редки. Но их хватает, чтобы с лихвой наглотаться отчаяния. Они кажутся вечными, нескончаемыми. Дедушка продолжает бормотать. Санитар приходит еще раз. Делаю вид, что сплю. Аккуратно зажимаю одно ухо матрасом, а другое — подушкой. Но все равно слышу удары. Мне кажется, на этот раз бьют в грудь. «Я тебе щас хуй в рот вставлю! Хули ты людям спать мешаешь!»

Оставшуюся часть ночи я пребываю в сумеречном сознании, максимально подавляя желание немедленно выбраться отсюда. Это желание я вижу как опасное. Стоит заикнуться об этом, и мне конец.

Спустя несколько часов в коридоре включается свет. Наступает новый день.

День 2.

Я чувствую, что удары моего сердца напоминают удары молота. Они редкие и сильные. Палата открывается, и нам дают пробирки для анализа мочи. Мужчина, смотревший в потолок, очень крепко спал. Ему сделали укол на ночь, и он сразу захрапел. Мужчина с голосами тоже издавал небольшой храп после укола. Паренёк справа от меня выглядел выспавшимся. Не спали только мы с привязанным дедушкой. Пробирки для анализов мочи дают всем нам. Мужчина, глядевший в потолок, спросонья ничего не понимает и что-то говорит санитару, наподобие того, как говорят что-то дети, когда их будишь с утра, а они еще хотят поспать. Тогда санитар повышает на него голос и будит его уже «по-серьезному».

Мы позавтракали. У нас берут тест на ковид. Завтра меня должны перевести на второй пост. Это единственная надежда, которая сейчас есть. Это все, что у меня есть. Выйти из закрытой палаты. Походить. Умыться.

Я общаюсь с молодым пареньком. Он лежит на кровати справа от меня. Его зовут Максим. Отправили из соседнего города от военкомата на обследование. Военный психиатр посчитал, что у него задержка психического развития. Я нахожу его хорошим собеседником. Мы говорим мало. Две минуты разговора — два часа перерыва. Он напоминает мне волшебного оленя из Питера Пена. У него длинная шея и чистое лицо, в котором есть нотка чего-то такого, что может послужить мотивом для установления задержки психического развития. Но по разговору ничего не скажешь, кроме того, что он немного не от мира сего. Но дух его светел.

В палату заходит мой лечащий врач и санитар.

— Вот он, Дружко, — санитар показывает на дедушку.
— Нет, это у нас Смирнов Виктор Геннадьевич. Прошу прощения, Георгиевич.

Меня охватывает большое почтение к моему врачу. Он единственный, кто назвал дедушку по имени. По имени-отчеству. Я восхищен. Но нет сил, чтобы восхититься по-настоящему. Я слабым лучиком разума просто приметил этот момент. Санитары применяли к Виктору Георгиевичу только оскорбительные обращения.

Врач добавил мне на ночь таблетку еще одного нейролептика, чтобы я хорошо заснул. Я очень рад. Питаю надежду на то, что нейролептик сможет меня усыпить, но жду ночь с тревогой. Уже вижу эти секунды, что мучили меня прошлой ночью. Мой маленький внутренний ребенок корчится.

Наступает вечер. Это становится понятно, потому как за окном стемнело. Значит сейчас где-то четыре часа. Максим прячется под одеялом. Дедушка ходит по палате и что-то бормочет. Мужчина с голосами лежит с закрытыми глазами. Дедушка пытается найти дверь, чтобы выбраться. Но всякий раз он оказывается у стены и пытается ее сдвинуть. По его бормотанию я понимаю, что он принимает стену за окно. Он призывает нас помочь ему завалить это окно и изо всех сил толкает стену. Потом робко идет по палате. Оказывается то тут, то там. Я понимаю, что дедушка не ориентируется в пространстве. Он садится на край кровати Максима. Максим вылезает из под одеяла. Дедушка берет за краешек одеяла и пытается его стянуть с Максима. Максим же пытается одернуть одеяло обратно на себя. Это вызывает у меня улыбку. Максим тоже немножко смеётся и охает. Дедушка пытается что-то поймать в пространстве. Тянет руки к полу. Берет воображаемый предмет. Подносит его к губам и выпивает. Потом находит еще что-то воображаемое и, на этот раз, закусывает. Еще час я пытаюсь довести Виктора Георгиевича до его кровати. Он чувствует мое отношение к нему и не сопротивляется. Просто что-то говорит спокойным тоном. Посидев на своей кровати, Виктор Георгиевич начинает скучать и вновь идет к нам, предварительно сняв пижаму. Он остается в белой рубахе и памперсе. Памперс всякий раз сползает с него, и ему приходится его натягивать. Далее происходит то, что даже в психиатрической больнице кажется мне немного смешным. Виктор Георгиевич подходит к пытающемуся поспать мужчине с голосами и памперсом садится в середину его кровати. Потом двигается все ближе к голове. В какой-то момент ему сильно надоедает слезающий с него памперс, и он полностью его снимает, оказываясь сидящим прямо у лица мужчины с голосами, который пытается что-то сделать с этим, но Виктор Георгиевич никак не реагирует на его реплики. Лишь иногда откидывает какое-нибудь гневное бормотанье. Я решаюсь помочь и вновь провожаю дедушку до кровати.

Приносят вечерние таблетки. Среди прочих я вижу спасительный нейролептик. Пью, залезаю под одеяло. Спустя пять минут таблетка начинает действовать. Она делает мое тело мягким и податливым. Мне сложно менять позу. Я лишь изредка переползаю из одного положения в другое. Тело мягкое и обездвиженное, но ум распалён. В какой-то момент я понимаю, что и эта ночь будет бессонной. Мне не остановить сознание. Теперь надежда только на то, что завтра меня переведут на второй пост. Там будет легче. Там будет лучше. Я пытаюсь дать своему внутреннему ребенку всю любовь, которая у меня есть, которую мне дали в жизни другие люди. Я молюсь и обнимаю книжки.
Ворочаюсь до рассвета. Изредка в сознании появляются какие-то картины.

День 3.

Заходит молодой врач, который уже специалист, но пока еще стажируется. Он показывает на Максима и дает указание, перевести его на второй пост. Я начинаю напрягаться, потому что про меня он ничего не сказал. Но молодой доктор приходит еще раз с небольшой коллегией и спрашивает, что мне говорил мой лечащий врач. «Обещал перевести на второй пост», — говорю.

За мной приходит санитар и велит идти в душ. Я впервые за два дня иду на такое большое расстояние. Метров двенадцать. Кружится голова. Плохо чувствую опору. Захожу в ванную и, наконец, умываюсь. Вода возвращает немного сил и здравомыслия.

Меня ведут на второй пост. Мы заходим за большую железную дверь, которая открывается домофонным ключом, и я вижу очень длинный коридор. Слева находятся кабинеты персонала. Чуть далее пост. По правую руку — палаты без дверей. Они называются открытыми палатами. У каждой из них стоит по одному-два человека. Все во фланелевых пижамах. Их лица искажены. Подобные лица я видел в триллерах про психиатрические больницы. Я стараюсь ничего не думать. Мы с санитаром останавливаемся у поста. Он выдает мне вещи, которые я сдал при входе на первый пост. На дне бутылки у меня остается глоток воды. Санитар командует идти. Я открываю бутылку и увлажняю сухой рот. Санитар недоволен. «Придёшь в палату и хлебай там, сколько хочешь». Мы проходим палат семь. У каждой — лицо искажённое непонятно чем. То ли ужасом, то ли агрессией, то ли душевными муками, то ли помутнениями разума. Моя палата последняя.

Я захожу и здороваюсь со всеми. «Что такого страшного натворил?» — спрашивает мужчина лет пятидесяти. Объясняю, что пришёл поменять таблетки. Он пожимает плечами. Из коридора доносится голос санитара и смех. Санитар травит байки. Он чувствует уверенность, силу и власть. Смеются молодые парни. Я слышу команду: «перекур!». Двое мужчин в моей палате вскакивают и идут на голос. Я иду за ними. Посередине отделения сидит санитар с картонной коробкой, в которой сложены пачки сигарет. Вокруг него выстроилось человек двадцать. На каждой пачке написана фамилия. Он достаёт пачку, называет фамилию и даёт сигарету. Моей фамилии названо не было. Он смотрит на меня и протягивает «Мальборо» с кнопкой.

Захожу в курилку. Там целая толпа. Много дыма. Человек справа протягивает мне сигарету, чтобы я подкурился от его угля. Вдали комнаты стоят два молодых парня.

— За что сюда попал?
— Пришел поменять таблетки.
— На какой срок?
— Не знаю.
— А я уже полгода здесь, — говорит молодой пятнадцатилетний парень, — и еще на три месяца продлили.
— Я тоже полгода, — поддерживает второй.
— Мы на принудке.

Последнюю фразу я слышал и от других больных. Стало быть, здесь много кто лежит принудительно.

Нас зовут обедать. Все выходят из палат, выстраиваются в ряд. Первым идет санитар. Мы заходим в столовую. Меня с Максимом, с которым мы и на новом месте оказались в одной палате, определяют в конец столовой. Все начинают хлебать похлебку из железных мисок. Потом принимаются за макароны с котлетой, запивая соком. Чуть поодаль я вижу молодого длинноволосого парня. Скорее всего, он неформал. Это понятно по прическе.

После обеда тщетно пытаюсь уснуть. Пробую разные положения тела, но сна ни в одном глазу. Несколько раз читаю «Отче Наш» и «Иисусову молитву». После чего открываю книгу, которую дала мама. Ничего из написанного не могу понять. Я читал эту книгу еще дома, и она вызывала у меня много образов и ассоциативных рядов, но сейчас это просто слова без какого-либо смысла. Иногда я клал книгу на грудь и молился. Молился о том, чтобы ко мне сегодня пришёл врач. Разговор с врачом улучшал самочувствие минут на пятнадцать. Сегодня его не было. Значит, нет и четверти часа надежды.

В какой-то момент в палату заходит санитар и зовет меня идти с ним. Вдали коридора стоит мой врач. Я начинаю действовать наобум, отчаянно хватаясь за надежду, но каким-то образом сохраняю видимость душевного покоя. Мы проходим несколько коридоров и заходим в кабинет.

— Ну что, Антон, как ты себя чувствуешь?
— Честно говоря, я не ожидал такого. Я никогда раньше не лечился в подобных заведениях. Я ожидал, что будет совсем иначе. Мне тут очень тяжело. Мне кажется, что мое самочувствие только ухудшается от того, что я вижу.
— Антон, ну я же тебе сразу говорил, что нужно будет полтора дня провести в закрытой палате. Как сейчас: на втором посту?
— У меня была большая надежда на второй пост, но и тут неспокойно.
— Да, тут много преступников. Такое заведение. Мы же не можем под тебя всё переделать.
— Конечно, я понимаю.
— Я хотел еще денёк-два посмотреть на твой сон.
— Мне очень трудно тут спать.
— Сейчас я позвоню психологу. Она очень хотела с тобой позаниматься.

Михаил Валерьевич звонит. Пытается договориться, чтобы завтра психолог со мной встретилась, но у нее вся неделя занята.

— Антон, ты мне сейчас говоришь: Михаил Валерьевич, выписывайте меня сегодня. Мы звоним твоей сестре, и я тебя выписываю.
— Да, спасибо вам огромное. Я очень вам благодарен. Давайте так и поступим.

Михаил Валерьевич протягивает мне сигарету. Мы оба закуриваем и еще немного разговариваем, потом выходим из кабинета. Он дает указания среднему и младшему медперсоналу. Через полтора часа я снимаю фланелевую пижаму, пожимаю руки своим соседям по палате и в сопровождении санитара выхожу из второго поста. Мы попадаем в общий коридор. Заходим в лифт.

— Ты чего так быстро? — спрашивает санитар.
— Мне нужно было поменять таблетки, но лучше уж дома.
— Умным людям нечего делать в таких местах.

Я перестаю видеть в санитаре врага. Я, вдруг, вижу, что в нем есть что-то человеческое. Дверь лифта открывается. Санитар провожает меня до сестры.

Когда я вижу сестру, глаза становятся влажными. Я вижу закрытую палату, Виктора Георгиевича, привязанного к кровати, осыпанного оскорблениями и получающего по лицу. Мы едем домой.