LadaShiryaeva

— Вита-а-алик, приветик! — голос Лены на скорости 1х звучал как густая патока. — Слушай, я тут шла по набережной и меня накрыло... (дальше слышался треск, шум ветра в микрофон и, что самое ужасное, ритмичное чавканье жвачкой). Виталик поморщился. Звук лопающихся слюнных пузырей бил прямо в мозжечок.

— ...и я поняла, почему у нас с тобой коммуникация не строится. Вот ты... (пауза на пять секунд, слышно, как Лена дышит в динамик, словно астматичный мопс)... ты ведь всё время закрыт. Я обсудила это со своим тарологом, и мы поняли, что у тебя просто блок на принятие. Плюс сейчас Меркурий ретроградный, он давит тебе на коммуникативный сектор...

Виталик переключил на 2х. Лена превратилась в бурундука на амфетамине.

— ...тебенужнопроработатьдетскиепаттерны... (чавк-чавк)... ятебескинуконтактспециалиста... (шум ветра, заглушающий всё)... мыдолжнывыйтинановыйуровеньосознанности...

Сообщение закончилось. Тишина вернулась, но была уже испорчена, как суп, в который макнули грязное полотенце. Виталик посмотрел на телефон - нужно было что-то ответить. Социальный протокол требовал реакции. Он нажал кнопку записи, подождал три секунды. Громко, с оттяжкой, утробно рыгнул в динамик и отправил.

Пусть теперь таролог расшифровывает этот сигнал Вселенной.

Антон зашел на кухню и включил блендер. Внутри крутилась зеленая жижа: спирулина, кейл, семена чиа и немного воды из-под крана, потому что фильтр сдох неделю назад. Коктейль назывался «Заряд Энергии». На вкус он напоминал воду из аквариума. Антон выпил. Организм сказал: «Выплюни». Мозг сказал: «Глотай, это антиоксиданты». Антон проглотил. В животе заурчало.

Бззз-бззз. «Встаньте и разомнитесь», — приказало запястье. Антон послушно встал. Он чувствовал себя биороботом, мясным придатком к маленькому черному датчику.

В метро все были такими же. Вагон был полон людей с пустыми, рыбьими глазами, которые пялились в телефоны. Девушка напротив читала «Как полюбить себя» с таким лицом, будто только что съела лимон вместе с кожурой. Она ненавидела себя, всех вокруг и эту книгу, но читала, потому что надо прорабатывать травмы.

Антон открыл Инстаграм. Лента тут же ударила по глазам агрессивным счастьем. Света, его бывшая одноклассница, которая в школе ела мел, теперь была «Наставником по изобилию». На фото она сидела в позе лотоса на Бали, подписывая снимки цитатами о вибрациях Вселенной. Антон, чьи вибрации ограничивались дрожанием рук от недосыпа и ипотекой на двадцать лет, покорно поставил лайк. Это был налог, который он платил, чтобы чувствовать причастность к миру, где у людей белые зубы и нет депрессии.

К вечеру Питер накрыло грязным ватным одеялом и единственным желанием Антона было развалиться на диване с тарелкой жирных, запрещенных, смертельно опасных пельменей. Но запястье вспыхнуло красным. 8 432 шага. Незамкнутое кольцо активности в современном мире приравнивалось к моральному падению. Лечь спать, не добив норму — значит признать, что ты проиграл эту гонку, что ты слаб, ленив и не заслуживаешь места под солнцем.

Антон развернулся и побрел в темноту дворов. Рядом с тропинкой он заметил мужика с собакой. Мужик курил, собака валялась в снегу. Они не считали шаги, не следили за пульсом. Просто жили. Антон почувствовал укол зависти. «Они умрут раньше меня», — успокоил он себя привычной мантрой. Но где-то под ребрами кольнула ледяная игла правды. Да, они, возможно, умрут раньше. Но он, уже мертв. Он умер в тот момент, когда перестал спрашивать себя «чего я хочу?» и начал в панике оглядываться по сторонам, пытаясь понять, чего он должен хотеть, чтобы не отставать от стада.

Тело Антона было идеально отлаженным механизмом, готовым функционировать еще полвека, но без радости оно напоминало ухоженный музейный экспонат. А экспонаты не живут — они просто очень долго не портятся.

— В смысле «всё»?

— В прямом. Вы здоровы. Идите домой.

— И это... всё лечение? — голос бабы Нюры дрогнул. — Ты ж даже трубкой меня не послушал!

— Зачем трубка? Жезл видит органы насквозь.

— А давление померить? Манжетой? Чтоб руку сдавило?

— Бабушка, зачем? Я же говорю — 120 на 80!

Баба Нюра начала краснеть.

— Шарлатан! — вдруг взвизгнула она. — Халтурщик! Я к тебе час в очереди сидела! Я готовилась! Я всю неделю симптомы записывала! А ты мне — «вжик»?!

— Вам шашечки или ехать? — устало спросил Артем. — Болит что-то?

— Душа болит! — заорала баба Нюра. — Ты мне внимания не уделил! Ты меня не пощупал! Ты мне таблеток не выписал! Что я соседкам скажу? Что меня «вжиком» вылечили? Где рецепт? Где схема приема? Где «не есть жирного»?!

Артем посмотрел на часы. До конца смены оставалось два часа. В коридоре сидело еще десять таких баб Нюр. И каждая хотела не здоровья, а Лечения с большой буквы.

Он вздохнул, открыл нижний ящик стола, достал оттуда старый фонендоскоп. Взял тонометр с грушей.

— Ладно, — сурово сказал он. — Это был экспресс-тест. Снимайте кофту. Будем слушать.

Баба Нюра расцвела. Артем пять минут тыкал в нее холодной железкой, хмурил брови и цокал языком. Потом три раза перемерил давление, накачивая манжету так, что у бабки глаза на лоб лезли.

— Ох, запущено как... — бормотал он, хотя знал, что она здорова как бык.

Потом он взял лист бумаги и выписал рецепт.

— Вот. «Мел-Форте». Новейшая разработка. Горькая — жуть. Пить три раза в день, строго до еды. И главное — никаких новостей по вечерам.

— А дорогие? — с надеждой спросила баба Нюра.

— Очень. Половину пенсии отдадите.

— Значит, хорошие, — уверенно кивнула она. — Спасибо тебе, сынок. Вот теперь вижу — настоящий врач. А то ишь, палкой махать удумал...

Баба Нюра вышла из кабинета счастливая. Она шла в аптеку покупать обычный прессованный мел за три тысячи, чтобы лечиться и рассказывать соседкам о том, как тяжело ей это дается.

«Продукт опознан» появилось на экране. «Подобрать вкусовой профиль?»

Виталик выбрал в меню: «Сухарики с беконом и холодное пиво». Самый популярный пресет в народной, взломанной версии.

— Поехали, — сказал он пустоте.

Он зачерпнул горсть коричневых гранул, закинул в рот.

Хрусть. Зубы размололи жесткие комки. Мозг, получив команду от чипа, залил сознание вкусом копченого бекона, соли и чеснока.

— О да... — простонал Виталик. Слюна потекла рекой. Сухая дрянь проваливалась в глотку легко, как изысканная закуска.

Он ел быстро, жадно. Запивал водой из-под крана, которая (спасибо настройкам) казалась крафтовым лагером. Желудок набивался дешевой массой, организм получал свои калории, психика получала свою дозу кайфа.

Через пятнадцать минут он наелся. В животе лежал тяжелый, сытный ком. Виталик выключил приложение. Магия исчезла. Запах бекона растворился, оставив только слабый душок из открытого мешка.

Виталик посмотрел на пустую миску, потом на свое отражение в темном окне. Оттуда на него смотрел небритый, худой мужик с крошками собачьего корма в уголках рта.

Виталик подмигнул себе.

— Гав, — сказал он с мрачным сарказмом. — Хороший мальчик.

2. Медицинский парадокс. Отношение к здоровью — это вообще маркер психического расстройства собачника. У собаки чих? Мы летим в клинику на такси бизнес-класса. МРТ, УЗИ, анализы на все виды паразитов, консультация зоопсихолога. Чек на 15 тысяч? Пф-ф, конечно, вот карта! Мы ходим к стоматологу, только когда боль начинает заглушать телевизор. Но собаке мы чистим зубы ультразвуком раз в полгода. Почему? Потому что собака — это инвестиция. А мы — расходный материал.

3. Утрата брезгливости (и достоинства). Собака стирает границы человеческого достоинства ластиком. В обычной жизни я не трогаю чужие фекалии. Это базовый принцип цивилизованного человека. Но на прогулке? Я стою в пальто. У меня высшее образование. И я держу в руке теплый пакет с продуктами жизнедеятельности другого существа. Я грею об него пальцы. Я проверяю консистенцию. «О, сегодня плотненько! Отлично!». Если бы инопланетяне увидели этот ритуал, они бы решили, что Собака — это божество, а мы — жрецы культа, которые собирают священные артефакты.

4. Иллюзия контроля. Мы любим говорить: «Я завел собаку». Нет. Это собака завела себе кожаного раба. У нее идеальный график: сон, еда, прогулка, сон. У нас: стресс, дедлайны, пробки, и вечный страх, что дома закончился корм. Мы строим свою жизнь вокруг их мочевого пузыря. Мы не можем задержаться в баре, потому что «Бобик хочет писать». Мы не можем уехать в отпуск, потому что «Бобик будет скучать».

Мы — заложники. И знаете, в чем гениальность их плана? Они нашли вид, который тысячелетиями строил цивилизацию, возводил города и изобретал отопление, просто чтобы в итоге у них был теплый диван и круглосуточная доставка еды. Это не любовь. Это самая масштабная афера в истории Вселенной. И мы проглотили наживку вместе с поводком.

Бариста бледнеет, его рука медленно ползет под стойку.

— Гражданин, — его голос дрожит от отвращения. — Вы понимаете, что вы сейчас сказали? Вы только что, в общественном месте, пропагандируете нетрадиционные вкусовые сочетания.

— Да ладно вам! — срывается на фальцет мужик. — Мы же в центре Москвы! XXI век! Я просто хочу, чтобы было сладенько! Я читал в интернете, на Западе все так пьют!

— На Западе пусть хоть гудрон с сахаром пьют, — цедит бариста, нажимая тревожную кнопку. — А у нас — арабика и вода. Союз, освященный веками.

— Я заплачу двойную цену! — умоляет мужик. — Ну пожалуйста, я всю неделю цикорий пил! У меня ломка!

В этот момент дверь с грохотом распахивается. Влетает ОМОН (Отряд Мониторинга Отвратительных Напитков) в черных фартуках.

— ВСЕМ ОСТАВАТЬСЯ НА МЕСТАХ! — орет командир. — Поступил сигнал о попытке изготовления Рафа Особой Тяжести! Руки прочь от холдера!

Мужика крутят лицом в пол.

— Ребята, это ошибка! — кричит он в плитку. — Я просил фильтр! Я люблю горечь!

— Расскажешь это судье, извращенец, — бросает командир брезгливо. — Персиковый раф. Группа риска. Сначала вы персик в кофе льете, а завтра что? Ананас в пиццу положите?!

Мужика выволакивают на улицу под одобрительное улюлюканье толпы, пьющей правильный, скрепный американо.

Бариста вытирает пот со лба.

— Спасибо, командир. Чуть не стошнило прямо в питчер.

— Бдительность, сынок, — командир сурово поправляет бронежилет. — Враг не дремлет. Сегодня они хотят сладенького, а завтра Родину продадут за тыквенный латте.