IvanMalikhov

Мертвенно-белый свет заливал равнину рядом с кратером Шеклтон. На Луне свет не ласкает — он режет, словно лезвие из калёного стекла. Здесь нет атмосферы, которая могла бы смягчить ярость солнечных лучей и превратить их в мягкое золото земного заката.

Угольно-чёрные тени застыли в вакууме, точно провалы в иное измерение. Миллионы лет назад случайный чёрный странник из глубин космоса врезался в это плато, оставив после себя почти идеальную чашу. Пыль осела медленно, словно нехотя подчиняясь слабой гравитации. С тех пор здесь ничего не изменилось: время на Луне — это застывший базальт и тишина, которую не способен нарушить даже крик. Звёзды не мерцали — в вакууме нет турбулентности, которая заставляет их дрожать на небе. Они горели ровно, неподвижно, как миллионы проколов в абсолютной черноте.

На краю этой бездны приютился Artemis Base Camp. Модули, роверы и возвышающийся рядом лунный Starship напоминали забытые игрушки в большой серой песочнице.

Тяжёлое, ритмичное дыхание и сухой шорох сервоприводов звучали внутри скафандра. Это человек. Каждое его движение было замедленным из-за низкой гравитации и инерции тяжёлого оборудования.

Тридцативосьмилетний инженер тихо матерился у внешней двери переходного шлюза. Его главная проблема — лунный реголит. Мелкий, электростатически заряженный, он был повсюду: на визоре, в сочленениях перчаток, на уплотнителях. Астронавт пытался герметично закрыть внешнюю дверь, но эти частицы мешали герметизации.

Он ожесточённо тёр специальной щёткой по уплотнителям. Чувствовалось сквозь перчатки и костную проводимость, как скрежетала эта дрянь по металлу. Уборка липнувшей пыли так же эффективна, как подметать мелкие шарики пенопласта. Астронавт снова открыл и снова закрыл дверь. Датчик контроля герметичности мигал красным.

— Да чтоб тебя... Мне что, блядь, ночевать здесь? — затем попробовал ещё раз, остановился, выдохнул и спокойно сказал в рацию: — Сара, детка, я застрял здесь ещё на пять минут. Пыль везде. — Принято, Макс. Постарайся не притащить половину Луны внутрь, — отозвался из динамиков спокойный голос Сары, биолога базы.

Ещё несколько минут возни, и внутри лунного скафандра раздался победный крик: — Да! Я закрыл чёртову дверь!

Наконец-то он достаточно хорошо очистил створку шлюза, и датчик герметичности соизволил загореться зелёным. Послышалось долгожданное шипение, и началось уравнивание давления. Макс включил систему пылеудаления и, взяв специальный пылесос, стал потихоньку убирать реголит с пола, со стен и со скафандра. Когда давление выровнялось, он выбрался через задний люк лунного скафандра и сделал жадный, глубокий вдох.

— Фух, — выдохнул он. — Эта херня меня убьёт!

Макс закрепил скафандр в отделении для хранения, ещё немного пропылесосил и, довольный, направился в жилой отсек. Внутри «Хаба» пахло озоном, дешёвым сублимированным кофе и застарелым холодным металлом. Ещё слегка пахло реголитом — чем-то средним между порохом и раскалённым железом. Этот коктейль запахов за время экспедиции стал для Макса роднее запаха дождя.

Наспех перекусив сублимированной космической едой, тридцативосьмилетний инженер присел на корточки перед 3D-принтером. Покопавшись в настройках, он подкрутил несколько винтов и запустил режим калибровки.

«Это уже тридцатая попытка? Или тридцать пятая?» — подумал он.

— Что за херня... — пробормотал он вслух, сверяясь с инструкцией. Он пролистал несколько страниц и поводил пальцем по таблицам настроек. — Посади сюда обезьяну, она всё настроит и откалибрует за десять минут, говорили они. Да тут без бутылки хорошего виски, чувствую, хрен разберусь.

Принтер ответил издевательским писком — снова ошибка по оси Z. Реголит, острый как стекло, проникал повсюду, безжалостно стачивая шестерёнки.

— Хмм. Может, мне дать тебе пинка? — спросил Макс у принтера спокойным инженерным голосом. — После вылазки на поверхность у меня нет настроения с тобой сюсюкаться.

Астронавт-биолог с каштановыми волосами прошла в биоотсек. Её локоны в низкой гравитации медленно поднимались и опускались при каждом повороте головы. Осторожно перебирая листья редиса, которые в условиях одной шестой земной гравитации изгибались причудливыми спиралями, Сара выглядела как беззаботный садовод. Листья будто пытались нащупать опору, которой здесь никогда не было. Их опорой была Сара.

Она перевела внимание на Макса и, подойдя к нему ближе, положила руку на плечо: — Опять с ним разговариваешь? — спросила она.

— Я тут веду дипломатические переговоры, — отозвался Макс, не оборачиваясь. — Если эта штука не напечатает деталь для регенерации воды, придётся переходить на эконом-режим. А я его ненавижу. Из-за него даже лучший кофе отдаёт желудями, а не бодростью. — Запиши в бортовой журнал результаты своей вылазки. Мы должны всё фиксировать до мелочей, — и сунула поближе журнал.

— Да, да. Запишу, — буркнул Макс, листая инструкцию.

Сара улыбнулась и пошла к аквариуму. Три сомика лениво плавали в толще воды. В низкой гравитации их движения были замедленными, балетными. Она поправила компрессор, насыпала щепотку корма и стала наблюдать, как они налетели на еду.

— Лопайте, лопайте, мои маленькие астронавты. Как думаешь, они понимают, что стали первыми рыбами, увидевшими вечную тьму Шеклтона? — тихо спросила она.

— Думаю, они просто хотят жрать, — проворчал Макс, подходя ближе. — Шеклтон им оттуда не виден. Хотя, думаю, видят они то же, что и мы, когда закрываем глаза по ночам: вспышки HZE-частиц. Эти невидимые стрелы прошивают глазные яблоки насквозь. А у сомиков даже век нет. Бедолаги... Мы хотя бы можем моргнуть.

Рядом с аквариумом, в прозрачном инкубаторе размером с ладонь, тихо гудел микрофлюидный чип. Сара звала его «печень в коробке» — культура гепатоцитов, подключённая к датчикам. Чип отслеживал реакцию человеческих клеток на космическую радиацию в реальном времени. Данные уходили в бортовой журнал, хотя ЦУП их уже не запрашивал. Сара всё равно меняла питательный раствор каждые трое суток. Это был рефлекс — заботиться о живом, даже если оно размером с почтовую марку.

В жилом модуле над кроватью Сары висела икона — подарок бабушки. Сара присела на кровать. Нахлынули воспоминания: бабушка в больнице, сухие горячие пальцы, свёрток: «Храни её». Сара тогда даже не развернула. После похорон нашла в сумке — и теперь икона здесь, смотрит тёмным ликом на аквариум с сомиками.

На двери шлюза висела фотография — Макс и Сара среди цветущей герани, ещё на Земле. Макс прогнал снимок через лазерный маркер, вытравил на титановой пластине и залил сверху оптическим компаундом. Получилось на века. Сара говорила, что теперь их улыбки переживут саму базу.

На столе, рядом с инструментами, стояла маленькая фигурка Tesla Roadster со Стармэном за рулём — символ эпохи оптимизма, которая теперь казалась бесконечно далёкой. Но самым заметным в жилом модуле, пожалуй, был прозрачный сейф. Внутри на специальном ложементе покоился 5D-накопитель из сапфирового стекла. На нём было записано около семи петабайт данных: вся история, музыка, литература, энциклопедии и чертежи человечества от плуга до ракет, способные пережить миллиарды лет.

Сара часто смотрела на него, словно читая молитву: — Это для тех, кто придёт после нас. Надеюсь...

Спустя час 3D-принтер победно запищал. Макс достал тестовую деталь — фигурку Грута. Он получился немного кривоватым, со следами наслоения металла, но в нём теплилась жизнь.

— Я есть Грут, — максимально серьёзно произнёс Макс, протягивая подарок Саре.

Она замерла, а потом рассмеялась — искренне и громко, как в те первые месяцы, когда всё казалось большим приключением. Этот смех заполнил тесный модуль, вытесняя запах озона и тяжёлую пустоту за бортом. На мгновение усталость исчезла из глаз Макса. Их пальцы соприкоснулись, и в этот момент между ними возникла невидимая нить — крепче любого стального троса.

— Настроил. Можно печатать всё необходимое, — сказал Макс.

Спустя некоторое время он достал из принтера новый фильтр, оценивающе осмотрел его, поскрёб пальцем и даже попробовал на зуб.

— Ммм. Красота. Годится.

Он установил фильтр в систему очистки воды, всё проверил и запустил её. Послышался характерный звук, и лунный термопот начал нагрев. За окном, над самым горизонтом, висела Земля. Полумесяц был тонким. Астронавты любили наблюдать за ней в телескоп. Тёмная сторона планеты была испещрена огнями городов и нитями автострад. Жизнь из космоса выглядела именно так.

Термопот пропищал. Макс заварил кофе, который на этот раз показался ему самым вкусным в мире, а Сара поставила фигурку Грута на полку рядом с аквариумом — чтобы сомикам было не так одиноко в их маленьком стеклянном космосе.

— Тук-тук, вот вам приятель, — постучала она по стеклу, поставила Грута рядом и поправила свои роскошные волосы.

Макс и Сара возились снаружи, у основания массивной ретрансляционной тарелки. Сложность физического труда в условиях низкой гравитации зашкаливала: они вручную проворачивали заклинивший механизм ориентации антенны. Скрежет металла о металл отдавался вибрацией внутри скафандров. Настоящий звук начинается там, где начинается кислород, и этот шум перемежался с тяжёлым дыханием в динамиках шлемов.

— Ещё немного, Сара... На деление вправо, — командовал Макс. — Давай же! Есть. Уфф. — Теперь поймаем хоть что-то, кроме звёздного шума, — отвечала она с надеждой.

На визорах изнутри проступал небольшой конденсат от учащённого дыхания.

— Чёрт, глаз зачесался. Хорошо система терморегуляции работает, я даже не вспотел, — сказал Макс, снимая ключ с зажима. — Так, кажется, есть сигнал. Пошли домой.

Они направились к шлюзу, оставляя следы тяжёлых ботинок на лунной пыли. Тропинка до модуля вся была истоптана. Они шли и смотрели на свои следы.

— Знаешь, я когда впервые увидел чёткий след Нила Армстронга на Луне, подумал: как же так? На сухом песке следы ведь не остаются. Откуда на Луне влажный песок? — тяжело дыша, болтал Макс.

— Ну теперь-то ты знаешь, — отозвалась Сара.

— Да, это ни хрена не песок.

— Не песок. Наши следы тоже останутся здесь и через сто лет. Открывай шлюз, нам ещё скафандры чистить, — ответила Сара.

На этот раз дверь шлюза закрылась герметично сразу, и началась подача воздуха.

— Когда мы вместе, пыль не так докучает, — прокомментировал Макс.

Спустя пять минут чистки пара была внутри. Макс запустил кофемашину и спустя несколько минут с удовольствием вдыхал запах из кружки, но вдруг замер, взглянув на застывшую Сару. У неё тряслись руки.

— Макс, иди сюда, — позвала она, стоя у терминала.

Заголовки не укладывались в голове: «Неизвестный патоген», «Специфичность белковой структуры», «Новая пандемия».

— Вирус бьёт только по нам, — прошептала она. — Только по Homo sapiens.

Макс смотрел на пустые улицы Нью-Йорка на экране.

— Очередная истерия. Через месяц выпустят вакцину, а мы будем жаловаться на задержки запчастей.

— У меня мама в Нью-Йорке и сестра, — сказала Сара. — А бабушка от коронавируса умерла год назад...

Во время видеосвязи с ЦУП операторы сидели в уже знакомых масках. «Стандартные меры безопасности», — говорили они.

— Когда прибудет смена? Когда следующая грузовая доставка? — спросил Макс.

— Сроки перенесены на неопределённое время, — был короткий ответ.

— Чёрт подери. Сколько нам здесь куковать? Мы выполнили все задачи миссии досрочно.

— Мы не знаем. Никто не знает. Вирус слишком быстро распространяется.

— Что за вирус? Как называется? Что-то новое?

— Мутировавший нейротропный вирус. Инкубационный период — до двух лет. Сейчас кажется, что все здоровы. Но носители уже на всех континентах.

— Почему только люди? — спросила Сара.

— Вирус атакует специфический белок-рецептор, который есть только в неокортексе человека. Бьёт по самому дорогому, что у нас есть: по способности мыслить.

Повисла пауза.

— Цивилизации пиздец, если коротко...

Сара и Макс оцепенели в ужасе.

— Конец связи, — сказал оператор и отключился.

— Что, блядь, за неокортекс? — спросил Макс, повернувшись к Саре.

— Новая кора головного мозга… — ответила она и замолчала.

Спустя три дня пропала видеосвязь. Станция Gateway ушла в режим автоматического дрейфа, медленно покидая нужную для ретрансляции орбиту. Сара наблюдала за сомиками — они хаотично метались по аквариуму, словно чувствуя незримую угрозу.

— Рыбы — наши биоиндикаторы, — сказала она. — Земля словно кричит, а мы слышим лишь затихающее эхо.

К концу недели напрочь отключился интернет. Макс и Сара перечитывали личные текстовые сообщения по несколько раз и пытались обновить почту. Ничего. Остался лишь аудиоканал с Хьюстоном. И вот во время очередного сеанса связи:

— База «Артемида», говорит ЦУП, — голос молодого диспетчера дрожал. — Мы закрываем периметр. Резервное питание — на автоматику. Макс, береги её. И... простите, что оставили вас там...

Сигнал сменился белым шумом. Макс сжимал микрофон, пока костяшки не побелели. Ответа не было. Он отложил устройство и подошёл к аквариуму.

— Вот чёрт!

Он увидел, что один сомик плавал кверху брюхом. Первый биоиндикатор погиб.

— Мир треснул, Макс. И мы проваливаемся внутрь, — прошептала Сара. Затем она с каменным лицом медленно достала сомика. — Пойду проведу вскрытие.

Некоторое время тишину нарушал только шум систем жизнеобеспечения. Внезапный писк прорезал атмосферу уныния. Макс понял, что время уютной рутины закончилось. Он подошёл к распределительному щиту и начал переключать системы. Ядерный реактор FSP — их сердце мощностью в сотню киловатт — начал выдавать предупреждения о перегреве.

— Нам нужно больше энергии, — твёрдо сказал Макс, пытаясь заглушить страх действием.

Система LunaGrid была первой в истории коммерческой «лунной розеткой» — сеть высоких мачт с солнечными панелями, которые должны были ловить постоянный свет на краю Шеклтона. Здесь, на «пиках вечного света», солнце почти не садилось — максимум на несколько коротких дней пряталось за горами. Но реголит, эта проклятая липучая дрянь, забивал всё. Панели тускнели, кабели теряли контакт, а когда наступало редкое затмение — даже на трое-четверо суток — мини-реактор FSP начинал реветь от перегрузки, выдавая предупреждения о росте температуры.

Макс уже ненавидел эти мачты так же сильно, как и лунную пыль. Каждый раз, когда он выходил чистить радиаторы или проверять соединения, он материл их, как ворчливый дед. Вот и сейчас автоматика реактора последовательно отстреливала шины питания, пытаясь снизить нагрузку и предотвратить расплавление активной зоны.

— Я пойду разворачивать панели и чистить радиаторы, — сказал Макс, надевая подшлемник. — Пока есть вода, воздух и реактор, мы будем жить. Я что-нибудь придумаю.

Дверь шлюза захлопнулась резко и с грохотом. В глазах Сары показались слёзы. Она посмотрела на дверь шлюза, где всё так же висела их общая фотография среди цветов герани. На Земле. Она даже мысленно на мгновение перенеслась в тот момент. Земная гравитация и ветер, солнце и запах травы. Звуки насекомых. Детский смех. Это казалось близко и одновременно так далеко.

В ту ночь они долго не могли уснуть, слушая, как база стонет от температурных перепадов, а радиоэфир транслирует лишь пустоту.

— А ведь где-то там сейчас весна, люди гуляют в парках. Если, конечно, там есть кому гулять...

— Не думай об этом. Наша задача — вода, — отрезал Макс, проверяя лебёдку. — Давай спускаться. Повернись, я закреплю трос.

Из-за большой глубины и крутизны стенок солнечные лучи никогда не попадали на дно кратера.

— Зона вечной тени, — сказал Макс и шагнул в черноту.

Они лёгкими прыжками, аккуратно двинулись по склону к буровой установке. Тросы плавно стравливала лебёдка. Астронавты спускались туда, куда миллиарды лет не заглядывало солнце, где температура была такой, что замерзала любая молекула вещества. Там хранился лёд, без которого существование базы было бы невозможно.

— Минус сто семьдесят градусов. Уровень воды в баках критический. Система экстракции забилась крошкой, — голос Сары в наушниках звучал глухо.

Фонари резали тьму, обнажая шрамы базальтовых скал. Макс возился со шнеком.

— Ладно, ты пока ковыряйся, я пойду проверю обогрев баков, — доложила Сара и, передвигаясь короткими прыжками, направилась к ёмкостям.

Она начала огибать огромный обломок скалы и сразу почувствовала, как инерция потянула её вбок. Низкая гравитация не прощает резких поворотов.

Композит чиркнул об острый выступ — Сара ощутила это не слухом, а челюстью. Вибрация прошла через скафандр, через кости черепа.

В наушниках Макса взорвался скрежет.

— Макс! — закричала она.

Из небольшого отверстия на бедре вырывалась тонкая струйка пара, тут же превращаясь в иней. В шлеме замигал красный датчик ПАД — падения атмосферного давления. Скорость утечки — 0,1 атмосферы в минуту. Порез начал заполняться аварийной пеной.

Макс подлетел к ней, стараясь не перевернуться.

— Спокойно, Сара. Считай от ста до нуля. Не дыши часто, — командовал Макс. — У нас минут пятнадцать, чтобы вернуться на базу.

Он быстро прижал к разрыву заплатку из ремкомплекта.

— Давление растёт. Было ноль двадцать… сейчас ноль двадцать пять, — прохрипела Сара. — Уфф… Кажется, я поседела…

Макс взглянул на индикатор её скафандра, потом на неё:

— Кажется, да. Тебе идёт. Идём, — он помог ей подняться. — Я в целом очистил шнеки, всё заработало.

Он нажал на пульт лебёдки. Трос натянулся медленно — слишком медленно. Десять минут подъёма. Пятнадцать. Заплатка держала, и давление в скафандре Сары медленно ползло вверх. На пятнадцатой минуте индикатор загорелся зелёным.

— Ноль четыре… — пробормотала она. Макс выдохнул. Сара двигалась медленно, но сама. Он считал метры и старался не думать о том, что будет, если она свалится сейчас.

— Всё нормально. Можешь успокоиться, — прошептал он по радиосвязи. — Скоро будем дома.

В шлюзе он помог Саре выбраться из скафандра. Она была бледной, но нашла силы улыбнуться:

— Ты обошёлся без синей изоленты.

Макс улыбнулся в ответ. И только когда они вошли в жилой отсек, Сара вдруг опустилась на колени.

— Как ты?

Она не ответила. Он присел рядом и взял за плечи.

— Эй, детка, как ты себя чувствуешь?

Сара смотрела на его губы.

— Пока жива. Но я тебя плохо слышу, — сказала она. Звуки доносились глухо, будто через вату. — И в ушах звенит.

Макс достал отоскоп. Барабанные перепонки были красными, правая слегка выбухала — кровь за перепонкой. Баротравма.

— Оглохну? — спросила Сара. Она всё ещё говорила тихо, но теперь в её голосе появилась знакомая ирония.

— Нет. Просто больно. И неделю будет звенеть.

Он дал ей последнюю таблетку обезболивающего. Через полчаса боль отпустила. Сара забылась тревожным сном.

Макс откинулся в кресле и погрузился в раздумья. Руки всё ещё дрожали. Он понимал: это лишь отсрочка. Тень кратера начинала их забирать. Он вспоминал, как на тренировках перед полётом закрепил датчики пульса на руках Сары при помощи синей изоленты. Они постоянно отходили от её тонких запястий. От неё пахло каким-то цветочным дезодорантом.

«Это надёжно?» — спросила она тогда.

«На века!» — ответил Макс, а Сара громко рассмеялась.

Вечером того же дня второй сомик перестал бороться за жизнь. Макс сидел и молча смотрел, как угасает маленькая жизнь на краю вечности, которая оказалась очень голодной.

(продолжение следует, друзья)

Вот уже в который раз Макс копошился с системой регенерации воды.

— Опять меняешь фильтры? — спросила Сара.

Макс снова молча кивнул и зажужжал электроотвёрткой. Работа немного отвлекала его от грусти о Земле и родных людях, которых, вероятно, уже нет. Сара двигалась как тень, медленно. Она подошла к зеркалу, держа в руках машинку для стрижки, и посмотрела на своё отражение. Её спутанные волосы давно пора было мыть, но шампунь закончился, а воды едва хватало для питья. Она мотнула головой и, в последний раз откинув волосы назад, провела машинкой от лба к затылку. Большой локон медленно опустился на пол.

Её глаза наполнились слезами. Сара водила машинкой медленно, без эмоций, словно робот. Ничто не выдавало того, что было заперто внутри. Через минуту всё было кончено.

— Вот и всё... — пробормотала она.

— Что — всё? Бля… — Макс только сейчас обернулся. Сквозь свист изношенных подшипников вентиляции он не услышал жужжания машинки.

— Мы должны экономить воду, — сухо ответила Сара.

Макс обнял её. Они стояли в обнимку в маленьком лунном модуле на краю большого кратера, на огромной Луне, среди бескрайнего космоса. Шум систем жизнеобеспечения стал тише. Так бывает, когда мозг просто «выключает» привычный звук.

На следующее утро на Саре была вязаная шапочка. Она поправила её несколько раз, прежде чем сесть за стол. На столе она обнаружила фигурку Wall-E.

— Это тебе, — сказал Макс. — С днём рождения!

Сара взглянула на часы. 6 февраля. Она совсем потеряла счёт времени.

— Какой красивый. Спасибо! — она поцеловала его в небритую щёку. — А я заменю тебе визор, он совсем исцарапался.

Они присели за стол и разделили пачку какого-то сублимата.

— Я слушала Юпитер. У него сегодня бурный радиофон, звучит как музыка.

Они оба стали мастерами лжи. Макс знал, что она ищет сигналы с Земли. Сара притворялась, что не замечает его болезни. Так же он ничего не знал о её бессоннице. У них были браслеты для отслеживания сна, но они давно перестали их носить — данные всё равно некому передавать.

— Кажется, я поймал слабый сигнал с другой стороны кратера, — соврал Макс. — Похоже на китайскую базу. Может быть, у них есть связь с Землёй?

— Может быть...

Он знал, что там только мёртвые роботы и пара контейнеров, но надежда была питательнее их скудных пайков. Еда заканчивалась, гидропоника чахла. Вопреки всему, третий сомик был бодрячком. Он прожил на удивление дольше других, как будто освоился и плевать хотел на космическую радиацию. Макс и Сара долго думали, давать ли ему имя. В итоге назвали Сахарком.

— Эй, Сахарок! Я пойду чистить снег, — доложил ему Макс, постучав по стеклу.

Тот подплыл к пальцу и посмотрел наружу. Чистка снега. Это было их кодовое выражение, означавшее очистку оборудования от пыли. Оно словно подчёркивало, что у них дома на Земле сейчас зима. Макс подошёл к двери шлюза и на мгновение остановился, глядя на их совместное фото: цветы герани, синее небо, зелёная трава. Затем он резко открыл дверь в шлюз.

Спустя несколько часов изнурительной работы он вернулся и небрежно закрыл наружную дверь. Датчик контроля герметичности горел красным. Макс привычным движением закоротил отвёрткой контакты. Лампочка стала зелёной. Пошла подача воздуха.

Часть его выходила сквозь неплотно прилегающую кромку двери в вакуум и превращалась в мелкий иней. Чистка уплотнения уже давно не давала толку. Спустя минуту Макс понял, что давление более-менее стабильно, и снял скафандр.

Войдя в жилой отсек, он увидел, что Сара рыдает. Она никогда не плакала.

— Сара, детка, что случилось? —

Сахарок умер... — ответила она, всхлипывая.

— Вот чёрт! Твою-то мать! — вскрикнул Макс.

Он ударил кулаком в какой-то полупустой корпус с торчащими проводами, отчего тот отлетел через весь отсек. Сара вскрикнула от неожиданного звука. Макс обнял её, чтобы успокоить.

— Не плачь, слышишь?

Но она разрыдалась так сильно, словно выплёскивала всю боль и грусть, накопившуюся за эти месяцы.

Сахарка хоронили на поверхности. Макс выдолбил ямку в лунном грунте. Сара опустила туда пакетик.

— Покойся с миром, дружок, — тихо сказал Макс. Затем он засыпал ямку и водрузил наверх памятник — кусок скалы. — Я думаю, мы не последние люди на Луне.

— Сто процентов, — подтвердила Сара.

Они стояли и смотрели на памятник Сахарку, как будто здесь покоился близкий человек.

— Знаешь, я ведь таки не поплакала о маме. Всё не могла. А сейчас этот маленький сомик... будто открыл шлюз, — сказала Сара, всхлипывая. — Сахарок здесь будет лежать миллионы лет. Так же, как и мы когда-нибудь.

Постояв немного молча, они медленно побрели к модулю. Там они разделили последнюю пачку сухого омлета, глядя в иллюминатор. Ночная сторона Земли теперь была абсолютно тёмной. Планета казалась огромным выключенным фонарём.

— Ни одного ночного огонька. Жуть. Я наводил камеру на максимальной кратности — ничего, — прошептал Макс. — А ещё поймал отражённый сигнал. Спутники Starlink раздают интернет до сих пор. Глупые. Они не понимают, что на Земле никого не осталось.

— До моего дома триста восемьдесят четыре тысячи четыреста километров, — пробормотала Сара.

— До моего столько же, — ответил Макс.

— Реактор перегревается, — тихо сказала Сара, входя в отсек. Её лицо напоминало восковую маску. — Снижать нагрузку нельзя. Мы и так не греем даже воду.

На экране пульта управления LunaGrid зелёные линии стали серыми. База умирала. Макс достал из шкафа тяжёлую бутылку с тёмной этикеткой и два бокала. Налил немного в каждый. Запах поднялся сразу — густой торфяной дым, йод и лёгкая сладость копчёного чая.

— Держи.

Сара взяла бокал, покрутила жидкость, вдохнула аромат.

— Lagavulin, — сказала она. — Я нашла её полгода назад, когда искала фильтры. Ты её прятал за реактивами. Я не стала спрашивать.

Макс посмотрел на неё — и вдруг усмехнулся.

— Знала и молчала.

— Берегла твой секрет. Это был твой чёрный день, не мой.

— Теперь он наш, — сказал Макс.

— Теперь наш, — повторила она и пригубила. Глотнула. Поморщилась. С непривычки, но не от вкуса.

Вкус был плотным, маслянистым. Сначала — мягкая сладость карамели. Потом — глубокий дым, солёная морская вода, старый дуб. Послевкусие тянулось долго — спокойное и тёплое. Коктейль из запахов базы улетучился.

Макс и Сара сели на пол у колонн с гидропоникой. Бутылка, которую берегли на самый чёрный день, была открыта. И день этот наступил.

— Надеюсь, там на Земле у кого-нибудь на окне до сих пор цветёт герань... сама по себе, — тихо сказала Сара.

Макс обнял её.

— Слышишь? Как будто база дышит. Тяжело.

— Мы и есть база. Пока мы дышим — база жива.

Внезапно Сара сказала громче:

— Ну наконец-то!

— Что?

— Голова перестала болеть...

Макс ничего не ответил. Он знал, что это значит. Но сейчас, с виски в крови и теплом Сары под боком, ему было всё равно. Он посмотрел на иллюминатор. Вакуум за окном был вечен и равнодушен, но в этой металлической скорлупе ещё оставалось немного тепла.

— Почему именно сегодня? — спросила Сара, вдыхая аромат из бокала.

— Отец подарил. Сказал: «Выпьешь, когда сделаешь что-то стоящее». Я не сделал ничего стоящего. Но чёрный день — тоже повод.

— Ты сделал достаточно, — тихо сказала Сара. — За тебя! — и пригубила виски.

— Конечно!

Они медленно кружились в полумраке, держась друг за друга так, будто боялись, что один неверный шаг разлучит их навсегда. Из динамиков, захлёбываясь, полилась «My Heart Will Go On». Они танцевали. Медленно, не в такт — они уже не слышали ритма, только мелодию. Сара положила голову ему на плечо. Он чувствовал её дыхание — частое, поверхностное. Их тени на стене были одним целым.

А тем временем красные цифры на датчике CO₂ ползли вверх, а температура в помещении стремительно снижалась.

— башвтоу алулдавл сла... — что-то неразборчиво прошептала Сара, стуча зубами от холода.

Макс не понял ни слова. Он крепче прижал её к себе — как будто это могло что-то изменить. Внезапно музыка оборвалась на высокой ноте. Защитные реле реактора сработали с глухим ударом. Свет погас. Свист подшипников, мучивший их месяцами, стих. Несколько секунд в динамиках ещё шипела статика, затем всё стихло.

Где-то на Земле, в развалинах ЦУПа, одинокий приёмник ещё работал. Он поймал обрывок песни, и голос Селин Дион растворился в статике. На Луне воцарилась тишина. Та самая, что властвовала здесь миллионы лет до людей и останется после. Остались только пыль, тени и кварцевый диск, хранящий память о тех, кто умел танцевать в шаге от бездны.

Глава 7: Следы на Луне

Миллионы лет для Луны — это лишь мгновение, короткий выдох в вакууме. Мертвый белый свет всё так же заливал равнину рядом с кратером Шеклтон, но теперь он казался ещё более холодным и отчуждённым. За эпохи молчания жилые модули базы «Артемида», солнечные панели и некогда величественный Starship превратились в тёмные, изъеденные микрометеоритами скелеты.

Тишина была нарушена движением. Космический ботинок отпечатал на лунной поверхности чёткий след. Он отличался от следов Макса и Сары, немного размытых временем. К базе приблизилась фигура в скафандре. В зеркальном визоре не было видно лица — лишь отражение лунной поверхности. Внутри, на двери шлюза, всё ещё висела титановая пластина. Компаунд помутнел от времени, но под ним угадывались два лица. Дверь медленно отворилась, и пластина упала в серую пыль на полу.

Внутри царил мрак. Кислород давно выветрился. Свет фонарей выхватил из темноты 3D-принтер и маленькую кривую фигурку с поднятой рукой. Астронавт замер и осмотрелся. По связи раздались странные звуки, напоминающие стрекот цикад. Звук «пэ» чередовался со звуком «ка» с бешеной скоростью. В такт им в шлеме на уровне глаз собеседника мигал красный светодиод, дублируя аудио канал. Короткие вспышки чередовались с длинными. Это был общение в двоичном коде.

CDR: «Что там, пилот?»

PLT: «Здесь веет вечностью, командир».

За ним вошёл второй астронавт. Внутри его шлема красный светодиод моргал вспышками, принимая сообщение. Когда напарник посмотрел на него, тот перешёл на странный язык жестов, в котором не было задержки на передачу данных.

«Думаю, этой станции много лет, пилот. Очень много», — показал он.

Фонарь скользнул дальше. У дальней переборки лежали двое. Скелеты, едва узнаваемые, наполовину истлевшие, застыли: рука одного покоилась на плече другого. Макс и Сара завершили свой танец здесь.

Пилот сделал резкое движение, но в низкой гравитации не удержал равновесие и завалился набок. В наушниках раздался гортанный смех напарника. «Осторожнее, друг, — показал он жестами. — Не потревожь их».

Пилот активировал прибор оценки возраста и поднёс к останкам. Цифры побежали с безумной скоростью: 3 200 000 лет. Он присвистнул и передал сообщение, чередуя голосом звуки так быстро, что было похоже на стрекотание:

PLT: «Командир, как же они не превратились в прах за столько лет?»

Командир, в свою очередь, ответил таким же способом: «Вакуумное хранение при минус двухстах градусах плюс защита от радиации. Это идеальные условия. Но лучше их не трогать — могут рассыпаться в пыль».

Далее он продолжил на этом странном языке: «Выходит, эти следы вокруг базы старше нас на три миллиона лет. — Он осматривал жилой модуль. — Наши предки ходили здесь и оставили отпечатки, которые не смоет ни ветер, ни дождь — потому что их здесь никогда не было».

Этот способ общения был столь же необычным, как и сами скафандры.

CDR: «В любом случае, их миссия завершена, а наша начинается. Бери камеру, собирай образцы. У нас не так много времени».