Серия «5. МИКРОКОСМОС ТЁМЫЧА»

Часть первая. Внештатная стыковка в артерии

Москва, 25 декабря 1991 года.

В 19:32 по московскому времени, когда над Кремлём спускали красный флаг Советского Союза, в Метавселенной Коммунизма, где пребывал Тёмыч, погас свет.

Для окружающих это стало концом эпохи. Для Тёмыча — концом одной смены и началом другой, хотя он ещё не знал, что именно произошло.

Всё вокруг будто дёрнулось, провалилось в темноту и перестало существовать в привычном виде. Мир, где он встречался с вождями, спорил о государстве и пытался понять закономерности человеческой истории, внезапно исчез.

Тёмыч почувствовал, как его сознание уходит в глубокий офлайн.

Скрежет шестерёнок.

Короткий писк электронных систем.

Темнота.

Но на этот раз отключение оказалось не окончательным.

Тёмыч очнулся от ощущения, что его куда-то стремительно несёт. Вокруг было тепло, влажно и тесно. Его корпус покачивался в вязком потоке, а поверхность, о которую он пытался опереться, оказалась мягкой и пульсирующей.

Он активировал оптические сенсоры.

Перед ним открылась красная, постоянно движущаяся среда. Вокруг проносились миллионы небольших дисков. Они сталкивались друг с другом, меняли направление и продолжали двигаться, словно подчинялись единому невидимому распорядку.

— Так… — пробормотал Тёмыч. — Либо я опять попал в какую-то метавселенную, либо меня занесло на предприятие, где полностью отменили технику безопасности.

Он попытался удержаться за стенку, но поток тут же потащил его дальше.

Один из красных дисков отскочил от его плеча.

— Эй, железный! Ты чего поперёк движения встал? У нас тут транспортный поток, а не экскурсионная площадка!

Тёмыч повернул голову.

— А вы, товарищ, собственно, кто будете?

— Эритроцит я! Красное кровяное тельце. Перевожу кислород! Работа ответственная, маршрут непростой, а тут ещё ты со своим металлическим корпусом!

Тёмыч посмотрел на мелькающие вокруг диски и активировал бортовой журнал.

ОПЕРАТИВНАЯ СВОДКА

Объект: эритроциты.

Характеристика: красные кровяные клетки, содержащие гемоглобин. Переносят кислород от лёгких к тканям и участвуют в переносе углекислого газа обратно к лёгким.

Примечание Тёмыча: транспортная служба организма. Миллионы работников, каждый на своём маршруте. Никаких диспетчерских будок, никаких дорожных знаков — и при этом система работает. Есть чему поучиться некоторым нашим руководителям.

— Эритроциты, значит… — произнёс Тёмыч. — Стало быть, я в кровеносной системе. Товарищи, я не в ту проходную зашёл! Попал в человека!

Он посмотрел вдоль потока.

— А ритм тут, я вам скажу, серьёзный. Ни тебе перекура, ни тебе обеденного перерыва. Хотя, если вдуматься, вся эта система работает ради того, чтобы человек мог жить, двигаться, думать… и порой делать с собой такое, что никакая комиссия по охране труда не одобрила бы.

— Ты чего там бормочешь? — крикнул пролетающий мимо эритроцит.

— Ничего. Изучаю передовой опыт.

— Изучай, только дорогу не загораживай!

Поток снова подхватил Тёмыча и понёс его дальше.

Через несколько минут он понял, что оказался внутри человеческого организма не просто случайным наблюдателем. Он был чужеродным объектом в сложной живой системе, где каждая клетка выполняла свою работу, а любая серьёзная ошибка могла иметь последствия для всего организма.

И это заставило его задуматься.

Человеческая цивилизация веками строила заводы, дороги, города и государства. Люди спорили о власти, деньгах и справедливости, создавали сложнейшие машины, а затем нередко разрушали собственные достижения.

Между тем внутри каждого человека существовала система, от которой зависело само его существование. Она работала без парадов и речей, без орденов и газетных передовиц.

И человек зачастую даже не замечал её, пока что-нибудь не начинало ломаться.

— Профессор, — произнёс Тёмыч, проверив канал связи, — вы меня слышите?

В динамике его корпуса раздался голос учёного:

— Слышу. Как обстановка?

— Если коротко, то я внутри кровеносной системы. Здесь транспортная служба работает без выходных. Только вот выяснить, кто отвечает за планировку объекта, пока не удалось.

— Судя по твоему описанию, ты находишься в кровеносном сосуде. Вероятно, в артерии, если поток направлен от сердца к тканям. Но без дополнительных наблюдений утверждать это наверняка нельзя.

— Вот за это вас и уважаю. Не знаете — так и говорите. А то некоторые начальники по одному чертежу готовы целый город построить, а потом выясняется, что забыли канализацию.

— Постарайся описывать увиденное как можно точнее, — ответил Профессор. — Я буду объяснять, что мы можем установить на основании твоих наблюдений.

— Принято. Начинаем научно-производственную экспедицию.

Часть вторая. Короткое замыкание и строительный брак

Поток постепенно менялся. Сосуд становился узкие, а окружающие структуры — всё сложнее. Тёмыч старался удерживаться в стороне от движущихся клеток, но сделать это было непросто.

В какой-то момент он задел длинный отросток нервной клетки.

В корпусе мелькнула ошибка датчиков. По металлическим конечностям пробежала короткая судорога, а оптические сенсоры на секунду потеряли чёткость изображения.

— Ай! Что это ещё за самодеятельность?!

Он отпрянул и увидел перед собой причудливую клетку с длинными ветвящимися отростками.

— Ты кто такой? — спросил Тёмыч.

Клетка не ответила. Она продолжала передавать сигналы другим клеткам, словно не замечала присутствия робота.

На экране бортового журнала появилась запись:

Объект: нейрон.

Характеристика: нервная клетка, принимающая и передающая информацию с помощью электрических и химических сигналов.

Примечание Тёмыча: система связи организма. Сложная сеть, где сообщения передаются не по медным проводам, а через живые клетки. Обрыв связи способен нарушить работу целого участка.

Тёмыч осторожно приблизился, стараясь больше не задевать нервные отростки.

— Профессор, тут у вас целая телефонная станция!

— Нервная система действительно выполняет функции связи и управления, — ответил учёный. — Но будь осторожен. Нейроны не передают электрические импульсы со скоростью света. Их сигналы распространяются с разной скоростью в зависимости от типа нервного волокна и других особенностей.

— Значит, не световая скорость, а обычная служебная доставка?

— Если тебе так легче запомнить, можешь считать это очень сложной системой передачи сообщений. Только не забывай, что аналогия не заменяет реального механизма.

— Понял. Значит, никаких коротких замыканий без проверки оборудования.

Тёмыч двинулся дальше, стараясь держаться подальше от нервных отростков.

Однако вскоре поток вынес его к месту, где стенка сосуда была повреждена. Здесь царила настоящая аварийная обстановка. К месту повреждения стекались тромбоциты, а вокруг формировалась густая сеть белковых нитей.

Маленькие клетки меняли форму, сцеплялись друг с другом и помогали создавать сгусток, который должен был остановить кровотечение.

— Так, граждане! — крикнул Тёмыч. — У вас тут ремонтные работы? Где ответственный за участок?

Один из тромбоцитов развернулся к нему.

— Повреждение сосудистой стенки! Срочный ремонт! Нужно остановить потерю крови, пока ситуация не вышла из-под контроля!

— А предупреждающие знаки поставить не догадались?

— Какие ещё знаки? Тут авария! Работаем!

Тёмыч попытался отступить, но его нога зацепилась за формирующуюся сеть.

— Ой, мать честная! Да вы меня сейчас в фундамент закатаете!

Он потянул ногу, однако фибриновые нити крепко удерживали металлический ботинок.

— Граждане строители! Я, конечно, уважаю ударные темпы, но вы хотя бы проверяйте, кого замуровываете!

— Не мешай работе! — отозвался тромбоцит. — Нам нужно закрыть повреждение!

Тёмыч упёрся руками и с усилием высвободил ногу. Несколько пролетавших мимо эритроцитов помогли ему выбраться из плотного потока.

Он отряхнулся и посмотрел на место аварии.

— Вот это я понимаю — аварийная бригада. Никаких совещаний на три часа. Увидели повреждение — приступили к делу. Хотя с техникой безопасности у вас, конечно, есть вопросы.

Профессор, слушавший его рассказ, задумчиво произнёс:

— На самом деле остановка кровотечения — сложный процесс. Тромбоциты участвуют в образовании первичной пробки, а белок фибрин формирует сеть, которая укрепляет сгусток. Но не всякое повреждение заканчивается одинаково. Многое зависит от его характера и состояния организма.

— То есть ремонтная бригада есть, а результат зависит от масштаба аварии?

— В общих чертах — да.

Тёмыч на секунду задумался.

— Знаете, профессор, чем больше я здесь вижу, тем сильнее удивляюсь. Человек строит себе сложнейшие машины, а внутри него уже работает система, которая умеет обнаруживать повреждения и пытаться их устранять.

— И именно поэтому не стоит считать организм неуязвимым, — ответил Профессор. — У него есть возможности восстановления, но есть и пределы.

Тёмыч ничего не ответил.

Он снова посмотрел на снующие вокруг клетки.

Впервые за время путешествия его охватило не только любопытство, но и какое-то мрачное уважение. Жизнь была устроена гораздо сложнее, чем представлялось ему прежде. И при этом её хрупкость порой казалась почти несправедливой.

1. Закон памяти и пыль

У каждого человека есть прошлое, которое со временем покрывается пылью.

Некоторые воспоминания исчезают бесследно. Другие всплывают за вечерним чаем, обрастают подробностями, становятся семейными историями, которые рассказывают так часто, что уже никто не помнит, как всё было на самом деле.

Но есть события другого рода.

Они не забываются. Не потому, что человек придаёт им особое значение, а потому, что однажды они нарушают привычный порядок вещей. После этого жизнь продолжается, часы идут, на смену зиме приходит весна, однако где-то внутри остаётся небольшая трещина. И всякий раз, когда человек пытается вспомнить случившееся, трещина снова начинает светиться.

Для Профессора таким событием стала встреча с советским строительным роботом по имени Тёмыч.

Это произошло много лет назад, в Антарктиде.

Тогда Профессор был молодым метеорологом. Он ещё не привык к тому, что здесь обычный порыв ветра способен превратиться в угрозу, а ошибка в расчётах иногда обходится дороже, чем ошибка в жизни обычного человека. Он изучал атмосферу, строил прогнозы, записывал наблюдения и постепенно учился уважать вещи, которые не нуждались в его уважении, чтобы оставаться опасными.

Антарктида не интересовалась человеческими представлениями о разумном и возможном.

Она просто была.

Лёд. Ветер. Низкое небо. Белизна, в которой расстояние теряло привычный смысл. Скрип снега под ногами. Металлический привкус мороза во рту.

Всё это молодой метеоролог постепенно научился принимать как норму.

Странности начались не с погоды.

На станции появился робот.

Не просто машина, которую можно было включить, запрограммировать и отправить выполнять работу. У него был голос, характер и собственное представление о том, как следует разговаривать с окружающим миром. Он рассуждал о жизни с прямотой человека, который всю жизнь провёл на стройке, а абсурд объяснял так, словно тот являлся обычным производственным недоразумением.

Иногда казалось, что его собрали из железа, проводов и старых советских инструкций, а потом забыли сообщить, что инструкции больше не действуют.

Молодой метеоролог наблюдался за ним с любопытством.

Кто его создал? Каким образом машина научилась так говорить? Почему за металлическим корпусом чувствовалось нечто большее, чем сложная программа?

Вопросов было много. Ответов почти не было.

Но жизнь на полярной станции редко оставляла время на философию. Нужно было работать, следить за приборами, проверять данные, готовиться к следующей смене.

А потом Тёмыч исчез.

Не было ни внятного объяснения, ни доказательств того, что он вернулся туда, откуда пришёл. История оборвалась так неожиданно, словно кто-то выключил свет посреди разговора.

Прошли годы.

Молодой метеоролог стал учёным. Он изучал атмосферную физику, необычные сигналы, распространение радиоволн и те случаи, когда приборы сообщали исследователю нечто, не укладывавшееся в привычные схемы.

Он научился не доверять первому впечатлению.

И всё же иногда, в редкие минуты тишины, вспоминал металлического спорщика из Антарктиды.

Вспоминал — и не находил этому воспоминанию подходящего места в своей научной биографии.

Некоторые факты трудно опровергнуть.

Ещё труднее бывает объяснить, почему они вообще оказались фактами.

2. Кабинет и цифра пятьдесят восемь

В пятьдесят восемь лет Профессор не любил говорить о возрасте.

Не потому, что боялся старости. Просто цифра казалась ему слишком грубым инструментом для описания человека. Она сообщала, сколько времени прошло с момента рождения, но ничего не говорила о том, сколько вопросов осталось без ответа.

Его кабинет занимал небольшую комнату в научном институте. На стенах стояли книжные шкафы, на столе соседствовали современные приборы и стопки журналов, а возле окна находился радиоуголок, постепенно превратившийся в музей личного упрямства.

Там были старые приёмники, катушки, провода, самодельные антенны и один аппарат, который любой здравомыслящий человек давно отправил бы на пенсию.

Профессор оставил его из уважения к конструкции.

— Пока прибор выполняет свои функции, списывать его только за возраст — это не наука, а дискриминация по техническому признаку, — однажды заметил он коллеге.

Коллега решил, что это шутка.

Профессор не стал его разубеждать.

На столе стояла чашка чая. На мониторе медленно менялись графики. За окном город жил своей обычной жизнью: двигался транспорт, загорались окна, люди спешили домой, не подозревая, что в одном из кабинетов человек пытается услышать то, чего, согласно всем разумным ожиданиям, услышать не должен.

У Профессора было правило, которое он повторял молодым исследователям:

— Природа не обязана соответствовать нашим представлениям о ней. Но и наши фантазии не становятся законами природы только потому, что нам очень хочется в них поверить.

Он не искал чудес. Он искал объяснения.

Разница между этими занятиями казалась ему принципиальной.

Впрочем, прошлое иногда возвращается именно тогда, когда человек окончательно решает, что сумел его объяснить.

В тот вечер Профессор ещё не знал, что его старый антарктический эпизод готовится перейти из памяти в действительность.

Он просто пил остывающий чай и слушал эфир.

3. Помеха в эфире

Радиоприёмник тихо потрескивал.

Профессор проверял несколько диапазонов, сравнивал показания и время от времени делал пометки. Ничего необычного: случайные помехи, обрывки сигналов, шумы неизвестного происхождения.

Эфир вообще не отличался молчаливостью. Даже когда людям казалось, что вокруг тишина, пространство продолжало заполняться сигналами — одни проходили сквозь приборы незамеченными, другие рассыпались в помехах, третьи уносили информацию туда, где её никто не ждал.

На одной из частот возник слабый звук.

Профессор сначала не обратил на него внимания. Потом звук повторился.

Он придвинулся к приёмнику, изменил настройку, убрал часть фильтрации. Из общего шума выделился ритм. Неустойчивый, словно источник находился далеко или сигналу приходилось преодолевать препятствия, которых не предусматривала схема распространения радиоволн.

— Ну что же, — пробормотал Профессор, надевая наушники. — Посмотрим, кто там решил нарушить радиотишину.

Из динамика донеслось шипение.

Потом голос:

— Алло! Проверка связи! Есть кто-нибудь на этой частоте? Раз, два, три! Приём!

Профессор замер.

Он знал, что слух способен обманывать. Знал, как легко память достраивает услышанное, подгоняя случайные звуки под знакомые образы. В лаборатории подобные ошибки называли эффектами восприятия. В обычной жизни люди называли их чем угодно — от интуиции до мистики.

Голос снова прокашлялся помехами.

— Если меня кто слышит, отзовитесь! А то я тут скоро сам себе доклад прочитаю. Хотя, если честно, слушатель из меня хороший, а вот докладчик я без особой охоты!

Профессор медленно снял наушники.

Посмотрел на приёмник.

Снова надел их.

Он не слышал этот голос десятилетиями, но узнал его раньше, чем успел придумать объяснение.

— Нет… — тихо произнёс он. — Этого не может быть.

— Эй! На том конце провода! Или эфира, как у вас тут правильно называется? Приём!

Профессор почувствовал, как холодеют пальцы.

За окном продолжал шуметь город. На экране двигались графики. Часы отсчитывали секунды.

Мир не подавал никаких признаков того, что только что произошло нечто невозможное.

И именно это пугало сильнее всего.

4. Антарктида отвечает

Память вернула его туда мгновенно.

Не было ни плавного перехода, ни постепенного восстановления картины. Только ветер, снежная пыль, низкое серое небо и станция, укрытая среди льдов. Он снова был молодым метеорологом, который ещё не знал, сколько раз ему предстоит ошибиться, прежде чем научиться осторожности.

И где-то рядом находился тот самый робот.

Профессор наклонился к микрофону.

— Ты?..

Он не решился произнести имя. Имя было бы признанием, что память уже вынесла свой приговор раньше рассудка.

В динамике повисла пауза.

— Так, стоп, — наконец сказал голос. — А вы кто такой? И почему разговариваете так, будто меня знаете?

Профессор закрыл глаза на секунду.

— Мы встречались много лет назад. В Антарктиде. Я тогда был молодым метеорологом. Ты, вероятно, меня не запомнил.

Сначала в эфире слышалось только шипение.

Затем голос оживился:

— Антарктида… А ведь точно! Холодрыга там была такая, что даже железу хотелось взять больничный. Погодите, погодите… Вы тот самый молодой специалист, который за мной наблюдал?

Профессор невольно улыбнулся.

— Похоже, память у тебя лучше, чем я предполагал.

— А вы, я смотрю, изменились. Голос другой, а интонация вроде знакомая. — Робот на мгновение замолчал. — Я и сам не думал, что когда-нибудь снова буду разговаривать с людьми, которых считал оставшимися в прошлом.

В этих словах не было привычной шутки.

И Профессор впервые задумался о том, что всё это время задавал себе неправильный вопрос.

Он спрашивал, что случилось с Тёмычем.

Но почти никогда не думал о том, что могло случиться с самим Тёмычем за прошедшие годы.

— Подожди, — сказал он. — Ты действительно тот самый робот со станции?

— А сколько ещё роботов вы знаете, которые умеют жаловаться на антарктическую погоду и спорить с начальством по вопросам производственной необходимости?

— Тёмыч…

— Во! Теперь другое дело. А то «ты», «вы»… Я уж подумал, что связь установлена с каким-нибудь бюрократическим отделом.

Профессор рассмеялся. Коротко, почти беззвучно.

Он не смеялся надолго. Научная привычка возвращалась быстрее, чем хотелось бы. Перед ним было явление, требовавшее объяснения, и он пока не располагал даже исходными данными.

Но голос был настоящим.

Или, по крайней мере, настолько убедительным, что различие между настоящим и убедительным требовало отдельного исследования.

5. Внутри живого завода

— Тёмыч, — сказал Профессор, — мне нужно понять, что произошло. Где ты находишься? Что с тобой случилось? Как тебе удалось выйти на связь?

— Вот это, гражданин учёный, целая история. Причём такая, что без вашей помощи я, пожалуй, ещё долго буду чесать затылок, которого у меня, между прочим, нет.

— Ты всегда умел начинать рассказ с места, где заканчивается терпение слушателя.

— А вы всегда умели задавать три вопроса одновременно. Давайте по порядку, а то я сейчас сам запутаюсь в показаниях.

Профессор откинулся на спинку кресла.

Знакомая интонация приносила странное облегчение. Мир хотя бы на несколько секунд становился прежним. Но за этим облегчением уже поднималась тревога: Тёмыч исчез много лет назад, а теперь объявился через радиоприёмник, не объяснив ни своего местонахождения, ни способа передачи сигнала.

— Хорошо, — сказал Профессор. — Начнём с главного. Я хочу, чтобы ты рассказывал только то, что действительно знаешь. Если чего-то не понимаешь, так и говори. Не будем подменять наблюдения догадками.

— Вот это правильный подход. На стройке тоже сперва проверяют фундамент, а потом уже рассуждают о высоте здания. Хотя некоторые умудрялись делать наоборот. Потом у них получались такие сооружения, что даже обрушение выглядело как закономерный этап строительства.

— Где ты находишься, Тёмыч?

На этот раз ответ последовал не сразу.

В эфире прошёл низкий треск. Сигнал ослаб, затем восстановился. Профессор взглянул на шкалу, проверил уровень приёма и отметил показания на полях блокнота.

Он не хотел торопить собеседника. Даже если собеседник был машиной.

— Вот тут-то и начинается самое интересное, — наконец произнёс Тёмыч. — Я нахожусь в месте, которое трудно назвать обычным.

— Что значит «трудно назвать»?

— Значит, если бы я знал, как это правильно называется, я бы так и сказал. Вокруг меня движется какая-то жидкость. Повсюду мелькают клетки, какие-то образования переносятся с бешеной скоростью. Одни объекты сталкиваются, другие разделяются, третьи словно патрулируют территорию. И всё это происходит в пространстве, которое, судя по моим наблюдениям, имеет внутреннюю организацию.

Профессор взял ручку.

— Ты наблюдаешь всё это непосредственно?

— А как же ещё? Я, конечно, могу иногда пофантазировать, но стараюсь не включать фантазию в технический отчёт.

— Хорошо. Продолжай.

— Судя по совокупности признаков, гражданин профессор, я нахожусь внутри живого организма.

Ручка остановилась над бумагой.

— Что?

— То и слышали. Внутри человека. И должен вам сообщить: объект весьма сложный. Тут такое хозяйство, что любой советский завод показался бы мне образцом производственной простоты.

Профессор медленно положил ручку.

В голове немедленно возникли десятки объяснений. Ошибка приёма. Искусственно сформированный сигнал. Чья-то сложная мистификация. Необычный эксперимент, о котором он не знал. Нарушение работы аппаратуры. Наконец — собственная усталость, которая порой заставляла мозг соединять несовместимые фрагменты опыта.

Любая из этих версий была предпочтительнее той, которую только что предложил Тёмыч.

Но предпочтительность объяснения не делала его верным.

— Ты хочешь сказать, что находишься внутри человеческого тела?

— Именно. Хотя, если честно, я пока не уверен, что понимаю устройство этого места целиком. Мои наблюдения ещё не дают полной картины.

Профессор посмотрел на экран.

На графике сигнала появлялись короткие импульсы. Они повторялись с определённой закономерностью, но не совпадали с тем, что он ожидал увидеть при обычной радиопередаче. Он сделал ещё одну пометку.

— Тёмыч, я должен задать тебе один неприятный вопрос.

— Задавайте. Я, знаете ли, железный. Хотя после всего пережитого предпочитаю не делать из этого медицинское заключение.

— Ты уверен, что правильно определил своё местонахождение?

— Уверен в том, что наблюдаю. В выводах оставляю место для ошибки. Вы сами только что потребовали не путать одно с другим.

Профессор поднял глаза.

Вот теперь он услышал не просто знакомый голос. Перед ним — если это выражение вообще подходило к происходящему — был прежний Тёмыч: прямой, упрямый, способный рассуждать и одновременно посмеиваться над собственными затруднениями.

И всё же обстоятельства были совершенно другими.

— Хорошо, — произнёс Профессор. — Давай разбираться. Опиши всё, что видишь, по порядку. Не торопись. Начни с того, что можешь подтвердить.

— Есть, профессор. Начинаю доклад с места событий.

В эфире послышался короткий щелчок.

— Только предупреждаю: отчёт будет длинный. Тут, похоже, целая вселенная внутри нас.

Профессор не ответил.

Он смотрел на движущуюся линию сигнала и думал о том, что наука начинается не с ответа. Она начинается с момента, когда привычный ответ перестаёт работать, а исследователь всё-таки не отворачивается.

За окном гасли последние полосы вечернего света.

В кабинете тихо потрескивал старый приёмник.

Много лет назад на краю Земли исчез робот, которого Профессор так и не сумел объяснить. Теперь робот вернулся — или, во всяком случае, его голос вернулся — из места, которое ещё предстояло исследовать.

На мониторе снова вспыхнул импульс.

Маленький, отчётливый, настойчивый.

Профессор придвинул к себе чистый лист бумаги и написал сверху:

«Тёмыч. Первичный протокол наблюдений».

Затем добавил дату, время и параметры сигнала.

Чуть ниже, после короткой паузы, он вывел ещё одну строку:

«Местонахождение источника предположительно связано с внутренней средой человеческого организма. Требуется проверка».

Он перечитал запись.

Потом посмотрел на микрофон.

— Тёмыч, я слушаю.

— Ну наконец-то, — ответил робот. — А то я уж подумал, что опять попал на совещание, где все присутствуют, но никто не работает.

Профессор улыбнулся.

За пределами кабинета мир оставался прежним.

Но теперь у этого мира появился новый адрес.

И никто из них пока не знал, насколько далеко он простирается.