0urob0ros

0urob0ros

Iam the source and the end
пикабушник
поставил 152 плюса и 554 минуса
отредактировал 4 поста
проголосовал за 6 редактирований
17К рейтинг 92 подписчика 1866 комментариев 45 постов 20 в горячем
1 награда
5 лет на Пикабу
53

Противофаза

Жилой дом кончился, и начался фасад какого-то банка. Рекламы на нижних этажах нет вовсе, кроме, конечно, ярких баннеров с представительствами все того же банка, видами услуг и прочей дрянью. Зато в окошках — сплошь Вынь ХР, корпоратив эдишн, а кое-где скринсейверы с фирменным лого все того же банка. Денег в отделку вбухано было немеряно, полированные каменные плитки облицовки запросто можно было повесить дома в ванной вместо зеркала, у входа целая россыпь кованных светильников, а слева — роскошная, хоть и небольшая корпоративная автостоянка с охранником в будке. Через каждый десяток метров за порядком наблюдают веб-камеры, наверняка пишущие логи в режиме реал-тайм. Проходя мимо угла здания, я заметил служебную калитку, почти не отличающуюся по цвету от панелей фасада, с тускло мерцающей на ней панелью авторизации, на которой я немедленно написал пальцем логин ADMIN и пароль QWERTY . Как я и ожидал, панель засветилась красной надписью AUTORISATION FAILED. Ну и хрен с тобой, злорадно ухмыльнулся я, увидев через небольшую щель неаккуратный пролом в стене служебного корпуса, по хозяйски прикрытый куском полированного железа с грубо врезанным замком. Какой-то ушлый хакер все-таки себе дверку соорудил, и вся хваленая служба секьюрити не помеха...


Ну вот, почти пришел. Еще одно административное здание, на этот раз на другой стороне улицы, гораздо более скромное, зато увешанное рекламой на психолого-медицинскую и социальную тематику. Посередине подъезд, скромная темно-синяя табличка без анимации: Институт психотерапии. Я поднялся по ступенькам, толкнул тяжелую дубовую дверь с бронзовой ручкой, и, кивнув вахтеру, который уже меня узнавал, не торопясь, начал подниматься по лестнице на третий этаж. Лифтом, по правую сторону от меня подмигивающем зеленой кнопкой "уровень выше", я пренебрег. Нужный мне кабинет находился почти в конце коридора, и я побрел по нему, все так же медленно переставляя ноги. По моим прикидкам, я уже немного опаздывал, впрочем, как и всегда, такая уж у меня манера, но, впрочем, вряд ли это заставит меня ускорить шаг. Назвав фамилию секретарше (которая на самом деле вовсе в этом и не нуждалась, поскольку точно так же, как и вахтер, уже прекрасно запомнила меня, а кроме того, записан я был как раз на это время), я постучал в кабинет врача.


... — Итак, значит, вам кажется, что тот, другой мир не менее реален, чем наш?


—Не знаю. Иногда даже мне кажется, что он более реален. Понимаете? Я боюсь проснуться и обнаружить, что сном был не тот мир, а этот. Я боюсь, что... Не знаю,даже, как обьяснить. Что сон вдруг обернется реальностью, а реальность —  сном. Я каждое утро, как к вам иду, судорожно себя убеждаю, что я действительно проснулся, и проснулся именно там, где засыпал.


—Любопытно,- заметил врач, рассеянно делая левой рукой заметки в висящем в воздухе блокноте. Я мимолетно подумал, что лучше бы ему поставить какой-нибудь редактор с автосохранением, мало ли чего, но говорить ничего не стал. В конце концов у меня самого привычка раскидывать везде блокнотики и лишь потом, когда их становится уже навалом везде, где только можно, перекидываю их куда-нибудь в одно место. Если вообще вспоминаю...


— Скажите, а чем именно страшен тот мир?


Я аж задохнулся. Обьяснить это было тяжело. В общем-то, различий было на самом деле не так много, те же здания, те же люди. Даже названия улиц те же самые. Я посмотрел в окно. Обычнейшая обоина виндов, дурацкий лужок с белыми облаками. По траве уже в такую рань какой-то парень выгуливал маленькую собачонку неизвестной породы. Я ткнул пальцем.


— Да вот, хотя бы. Что вы видите в окне?


Доктор несколько удивился.


— Как что? Обои. А что же я там еще должен увидеть?


— Да что хотите. Заставку можете поставить?


— Конечно. — Доктор непонимающе смотрел на меня, и в его глазах я прочитал, что, похоже, он подумывает, не ошибся ли он в оценке тяжести моего расстройства.


— А там — нет. Там нет ни заставок, ни обоин, улица там. И вид из окон все время один и тот же — на соседнее здание. Или на сквер, смотря что находится снаружи. Никакой интерактивности. Окно можно открыть, понимаете? Свежий ветер, и все такое.


Доктор с таким профессиональным интересом посмотрел на меня, что я поежился. — А зачем же там вообще окна? Разве это удобно — когда картинка одна и та же? Неужели им там не надоедает один и тот же вид из окна?


— Надоедает, наверное... Там вешают шторы и занавески. А вот, к примеру, ваш десктоп. — Я кивнул на его выдержанный в классическом стиле рабочий стол. В воздухе плавали с десяток полупрозрачных папок, полдесятка ярлыков и слева, на границе видимости, несколько язычков панелей быстрого старта. — Десктопы там... как бы объяснить... Там вместо них простые деревянные столы, и папки не виртуальные, а пластмассовые и картонные. Документы бумажные, и в электронный вид их надо еще переводить, то есть набирать на клавиатуре или сканировать. Клавиатуры там тоже, кстати, пластмассовые, вы представляете, каждую букву приходится вводить вручную. Понимаете, там операционная среда не интегрирована в реальность. Ну, то есть она имеет место быть, но как бы отдельно, в компьютерах. В таких электронных приборах с экранами.


Тут доктор понял, что насчет диагноза он явно был излишне оптимистичен. Щелкнув пальцами, он вызвал рекордер, протаявщий в воздухе, и включил запись. - Давайте ка поподробнее. И с самого начала.


Я вздохнул и поудобнее вытянулся на низком кресле.


— Расскажите, как может быть так, чтобы операционная среда существовала отдельно? Разве это не означает хаос и полнейшую неразбериху во всех сферах жизни?


— Просто жизнь там не настолько тесно связана с виртуальной реальностью, вернее, компьютеры там — не столько основа, сколько часть окружающей действительности. Без них вполне можно обойтись. Про окна и столы я вам уже сказал, это только один из примеров. Документооборот там полностью натуральный, хотя для убыстрения и применяется компьютеризация, но опять же в небольшой степени и далеко не везде. Дорожное движение вообще не имеет к сети никакого отношения, все трансферы там выполняются абсолютно независимо от операционной среды. У каждого экипажа свой водитель, который подчиняется особым правилам, благодаря чему, в общем, на дорогах порядок. В том же случае, когда некоторые водители эти правила нарушают, возникают аварии, но это бывает совсем не так часто, как может показаться.


Чем больше я говорил, тем с большим интересом слушал меня доктор. Готов поклясться, за всю свою практику более детализированного и фантастического бреда ему еще слышать не приходилось. Да и что говорить, первый такой сон, который я увидел немногим более месяца тому назад, закончился таким диким моим воплем, что перепугавшиеся соседи даже соединили мою квартиру по видеоканалу со службой чрезвычайных ситуаций. Там-то мне и порекомендовали эту клинику. С тех пор я и веду эти записи, как посоветовал врач, и прихожу сюда два раза в неделю на консультации.


Минут через двадцать я уже начал уставать, и доктор предложил вернуться к тому моменту, когда всё это началось. Очень он это любил, уж и не знаю, почему. Я коротко рассказал ему о первом своем сне, в котором я жил в том, нелепом и чудовищном мире, и считал совершенно само собой разумеющимся то, что текст надо набирать на клавиатуре, а подключение к сети осуществляется с помощью проводов, а на работу ездил крайне неудобным транспортом — не телепортом, а на метро, очень душном и малоскоростном. Вместо того, чтобы работать дома, через терминал Сети.


Доктор неожиданно начал выспрашивать все, даже самые малозначительные и ничего не значащие подробности того дня, и предшествующих дней тоже. Не случалось ли со мной чего в то время, не встретил ли я кого или не расстался ли с кем, и что я ел, и куда ходил, и штаны какого цвета я надевал с какой рубашкой... В общем, на этот раз утомил он меня изрядно. Но зато сегодня он добился кое-какого результата, я вспомнил кое-что, о чем во время предыдущих визитов не упомянул, а именно, что как раз накануне встретил одноклассника, с которым не виделся уже лет пять или семь — Витьку Синельникова. Столкнулись случайно в баре, да там и зависли до утра. Витька, вернее, теперь уже Виктор Анатольевич, работал теперь в каком-то сильно умном институте, название я не запомнил, уж очень мудрено, но суть сводилась к изучению физики невозможных, или, как он их еще называл, мерцающих состояний объектов пространства-времени. Понятие это очень новое, говорил Витек, и к его описанию еще только-только начали подбираться, но суть, в очень упрощенном изложении, такова: любая вещь, величина, тело или момент времени, т.е. как раз то, что они там у себя в институте именовали объектом, существует в бесконечной вселенной - универсуме. А поскольку универсум бесконечен, то в любой его части может оказаться полностью идентичный объект, и теоретически, для универсума оба этих объекта абсолютно равноценны. Витька еще много чего говорил, он человек увлекающийся и полностью отдающийся любимому делу, но я из его мозголомных объяснений уловил только то, что эти два идентичных объекта могут в любой момент времени вдруг поменяться местами. Причем, по Витькиным словам, абсолютно без затрат энергии, ведь на деле то никакого перемещения не происходит. Я не совсем понял, какую практическую пользу можно извлечь из подобных исследований, но ведь, с другой стороны, и пользу от триполь-дипольных энергоцепочек сперва тоже мало кто видел. Это уже потом, спусти десятки лет, построили на основе этих цепей, собранных в схемы, невидимые и неощутимые для человека, первые интегральные сети, а теперь без Сети, вмонтированной в саму окружающую среду, никто и жизни то себе не представляет.


Кроме меня, подумал я и хмыкнул. Больше по существу мне добавить было нечего. Мы тогда с Витьком так подзаправились пивком, что все дальнейшие разговоры я помнил уже весьма смутно. Да, в общем-то, и тем для разговоров было немало, давненько ведь не общались. Доктор закончил расспросы, сложил свои конспекты в нумерованный сегодняшней датой и моими инициалами фолдер на десктопе и пожал мне руку.


Со вздохом облегчения я потопал домой, пялясь, как обычно, на рекламы и анимированные вывески магазинов. Особенно мне понравилась вывеска булочной, которую, видимо, установили вчера ночью, поскольку вчера я её не видел. Текст, черный с желтыми пятнами, менял прозрачность, медленно вращался, и вдобавок еще и буквы весьма продуманно менялись местами. Сразу видно, талантливый веб-мастер делал. По дороге я оказался свидетелем забавной сценки, девушка, идущая передо мной, в спешке выронила портфель, из которого на дорогу вылетела целая куча фолдеров и разрозненных файлов. Прямо у меня под ногами оказалась какая-то таблица, цифры на которой немедленно расплылись, стоило на них задержать взгляд, а стоило мне взять её в руки, как над документом немедленно появилось окошко ввода пароля. Я хмыкнул и отдал её смущенной девушке, которая уже собрала все остальное и теперь синхронизировала содержимое портфеля с удаленным сервером.

У врача я проторчал без малого четыре часа. Дома я с головой окунулся в привычную атмосферу, подключившись к терминалу Сети. как и обычно, полазил по форумам, на двух поругался, на двух других накидал свежих статей, поторчал в чате, под шепоток, смех и неразборчивые запахи виртуальных собеседников окончательно придя в себя. Ближе к вечеру пискнул сигнал телефона, встроенного в клипсу в моем левом ухе, мотнув головой, я принял вызов — звонил Витька.


Судя по голосу, он был чем-то не то встревожен, не то напуган. Мне вдобавок показалось, что он был здорово пьян, у него еще со школы такая особенность была мной замечена — сколько ни пьет, голос трезвый, спокойный и уверенный, а вот манера речи чуть меняется, слова нижет чаще и торопливей. По телефону говорить не хотел, в итоге договорились встретиться на том же месте, где и в прошлый раз мы с ним виделись, через полчаса.


Витек был несколько помят. И действительно очень пьян.


— Макс, ты хоть помнишь, че было то? — спросил он, не здороваясь. На мой удивленный взгляд он ответил взмахом руки и потащил меня к бару. Приняв хорошую порцию пива,


— Короче, Макс, с тобой последнее время ниче такого не происходит? — спросил он, стирая пену с усов. Я коротко рассказал, что мне сниться начала всякая чушь, а так вроде ничего такого и этакого не происходит. Про чушь Витька начал выспрашивать, пришлось рассказать подробно. Витек прикончил вторую кружку и помрачнел. — Выходит, толкнули мы тебя, — пояснил он непонятно и надолго замолчал.


Настроение у меня вновь начало портиться. Я взял еще пива и пристал к нему с расспросами. Витек был уже совсем хороший, и из его путаных обьяснений я понял следующее. Они там в своем институте разработали методику, позволяющую менять местами идентичные обьекты в разных уголках универсума. По Витькиным словам, первоначально оба обьекта абсолютно устойчивы и им нет причин менять свое местоположение, но если вывести один из них из равновесия, то второй тоже начнет раскачиваться. В итоге рано или поздно они поменяются местами. Тогда, после бара, сильно пьяные, мы поехали к нему в лабораторию, смотреть установку. Ну и разумеется начудили там, я даже начал припоминать что то. Витька тоже деталей не помнил, но сегодня он полез смотреть логи и обнаружил утечку энергии той ночью, встревожился и решил меня разыскать.


— Чем это может грозить? — спросил я, фокусируя взгляд на Витькиной бороде.


— Сам-то не догадываешься? — хмуро спросил он и допил пиво.


— Провалишься в тот мир... а тот ты, оттудова который, соответственно, сюда... Как тебе такая перспектива? — Я похолодел, хотя окружающий мир уже был сильно размыт под воздействием пива.


— Че делать то? — спросил я беспомощно.


— Че делать, че делать... пить меньше надо, вот что... Собирайся, поедем. Есть шанс, небольшой, правда, вернуть все как было.


И мы поехали. В холле телепорта в это время было уже малолюдно, только одинокая девушка на скамейке вдоль фронтальной стены читала интерактивную книгу, да мимо торопливо прошел молодой парень в майке с очень натуральными голографическими драконами. Один из них извернулся и цапнул меня за плечо, впрочем, как и следовало ожидать, неощутимо. Лаборатория располагалась на задворках института, мы попали в нее не через главный вход даже, а через невзрачную калитку в стене, изрисованной граффити. Граффити вроде показалось знакомым.

Установка совсем не поразила моего воображения. Может, потому, что я был пьян, а может, оттого, что была какая то не такая сложная и непонятная, как в фантастических фильмах, а просто железная клетка из сетки-рабицы, подключенная десятком толстых жгутов к нескольким довольно пыльным системникам вдоль стены.


Я смутно припомнил, что вроде бы мы, как раз сидя на этих системниках с Витькой, догонялись шампанским... дальше туман.


— Ну что смотришь? — заорал он на меня, даже не снимая пальто и запуская терминал наощупь. В воздухе протаяли прозрачные панельки консолей, подмигивающие зелеными и ярко-оранжевыми сиволами.


— Лезь в клетку.


Я с опаской заглянул в неказистое сооружение. При более пристальном рассмотрении стало видно, что в сетку кое-где вплетены какие-то разноцветные жилки и узелки, впрочем, приглядности это всей конструкции не добавляло. Выглядела эта штука собранной на коленке из вторсырья, причем полупьяным пэтэушником, выгнанным из училища за нерадивость. Консоли тренькали, клацали и позвякивали, Витька тихо ругался сквозь зубы, воздух наполнило гудение. От сетки ощутимо потянуло озоном и холодком каким-то, что ли. Я поежился и шагнул внутрь.

— Понимаешь, Макс, — заорал он, полуобернувшись от терминала, — У нас же сохранился лог на сервере. Я хоть и синий тогда был, но мастерство ж не пропьешь, запись включил. Мы сейчас сделаем то же самое, что и в прошлый раз, только с обратным знаком, то есть раскачаем тебя в противофазе, чтобы привести в равновесие.


— Есть, правда, одна тонкость... все учесть невозможно, но тут уже ничего не поделаешь, или пан или пропал. Твой дубль на другом конце линии сейчас тоже раскачивается, вы с ним связаны, и надо погасить еще и его колебания тоже. — Он продолжал клацать значками на консолях, пальцы так и плясали по воздуху, значки меняли цвет, форму, перестраивались, позвякивали, гудение меняло тон, громкость... Туман перед моими глазами сгустился, я и так очень чувствовал земное притяжение после недетской дозы пива, а теперь оно усилилось настолько, что я, подогнув ноги, уселся прямо на кафельный пол и уронил голову на руки. Витька еще че-то бубнил и многословно рассказывал, уткнув нос в панели консолей, круживших вокруг него веером, но я уже ничего этого не слышал.


Проснувшись, я некоторое время не мог понять, где нахожусь. Потрескавшийся потолок, безусловно, знаком, значит я не в незнакомом месте. Попытка напрячь память вызвала приступ головной боли. С трудом оторвавшись от дивана, я пополз в ванную и плеснул немного тепловатой воды в лицо. Чертово ЖКХ, как лето, так вода то ржавая, то теплая, никакого сервиса, черт бы его подрал. А деньги, сволочи, дерут исправно, и только попробуй вовремя не заплати. Включив чайник на кухне, я насыпал в чашку кофе и поплелся в комнату, чтобы включить комп. Системник пискнул и загудел кулером, из открытого окна солнечный лучик высветил толстый слой пыли на мониторе. Привычно вбив пароль, я мельком подумал, что не мешало бы купить новую клавиатуру, а то на этой уже скоро букв будет не разобрать, и протереть монитор, опустился в кресло и вышел в сеть. Проверка почты ничего нового не принесла, было только одно письмо с предложением работы, не очень, впрочем, интересной, новостные ленты и рсс тоже показались мне не слишком заслуживающими внимания, скайп молчал, в аське все значки были красными, поэтому я пошел пить кофе на балкон.


Выкурив пару сигарет, я начал припоминать вчерашние события. Проверил мобильник, звонков не было, смс тоже, поэтому я позвонил Витьке сам. Витек был бодр, весел и громогласен. — Старик, получилось! — заорал он, даже не поздоровавшись. — Погасили все колебания, можешь теперь спокойно спать. Или неспокойно, — гыгыкнул он. — С молоденькой практиканткой, гага… Слушай, давай вечером пересечемся, поболтаем, а то у меня сейчас совещание будет, лады? — я сбросил вызов и в этот момент телефон зазвонил снова. Будильник. Ах да, конечно, мне же опять к психологу надо...


Накинув куртку, я вытащился из дома. До метро пилить минут 20, можно и на автобусе три остановки, но я предпочитаю пешком. В душном вагоне было муторно. Повисев на поручне, я протолкался поближе к выходу и с облегчением выскочил наружу, немедленно сунув в рот очередную сигарету. Вдоль жилого дома с потрескавшимся фасадом и грязными полотнищами реклам на первом этаже, потом вдоль банка с отделанным полированными мраморными плитами цоколем, у входа охранник с наглой рожей, курит. Перейдя улицу, поднимаюсь по ступенькам, знакомая синяя табличка, знакомый вахтер, все так же читающий журнал. Я смутно подозреваю, что он один и тот же журнал читает все время. Поднявшись в доисторическом лифте с раздвижными решётчатыми дверьми и с кнопкой вызова, в которой загорается зеленая или красная лампочка, на третий этаж, я медленно пошел по коридору. Как обычно, опоздал минут на пять.


Доктор уже листал мою историю болезни. Все таки у медиков совершенно особая манера вести дела, в моей карте, казалось, не было двух одинаковых листов. Одни подклеены, другие подшиты, третьи вложены на манер карт в планшетке... совдеповщиной какой-то отдает, несмотря на весь внешний европейский лоск. Как в том банке — с виду все цивильно, а охранник — лимит какой то откуда-нибудь вроде Серпухова, и по роже видно, вчера свиней пас.

Доктор вяло задавал какие-то вопросы, я также вяло отвечал, и видно было, что ему смертельно скучно. Про встречу с Витькой я рассказывать не стал, сказал только, что в эту ночь мне ничего не снилось. И может быть, сниться больше не будет.


— Переутомление, голубчик, банальное переутомление, — рассеянно сказал доктор. — Вам отдыхать нужно, тем более работа у вас сложная, — он помахал в воздухе пальцами, видимо, пытаясь мне продемонстрировать всю сложность моей работы. Проследив за направлением его жеста, я увидел персоналку, стоящую на соседнем столе. Рабочего стола видно практически не было, из-за огромного количества значков и файлов, наваленных как попало.


— Как вы вообще в этих штуках разбираетесь,— пожаловался он. Я попрощался.


Неподалеку от входа в метро девушка, идущая передо мной, вытаскивая зазвонивший мобильник, в спешке выронила портфель, из которого на дорогу вылетела целая куча файлов и разрозненных листов бумаги. Прямо у меня под ногами оказалась какая-то таблица, цифры на которой немедленно расплылись, потому как она попала точно в центр небольшой лужи. Я хмыкнул и отдал намокшую бумажку смущенной девушке, которая уже собрала все остальное и теперь засовывала документы в портфель, ухитряясь при этом болтать с кем-то по мобильнику. У меня возникло странное ощущение, будто нечто подобное со мной уже происходило. И девчонка вроде знакомая... Интересно, где я ее мог видеть?


май 98-июнь2010

Показать полностью
16

Ответ на пост «Се ля ви» 

Случается, много приходится разных вещей продавать через сеть. И с течением времени и -- разумеется, с приобретением опыта, сформировал для себя набор следующих правил.

Если клиент просит отложить в резерв до понедельника, и т.д., прошу задаток, от 10 до 50% стоимости. При этом уточняю, что если в означенное время клиент не забирает товар, то эти деньги не возвращаются, это оплата моего потраченного времени. Если начинают после таких слов ебать мозг -- в бан. Таких очень много.

Также на просьбу подвезти некрупный нетяжёлый товар к метро, требую задаток. Доставка тяжёлых или негабаритных вещей только за счёт клиента по полной предоплате.

Отправка в другой город также по полной предоплате.

Любые фото по запросу. Состояние товара и все недостатки указываются в объявлении. Претензии после покупки касательно внешнего вида не принимаются.

Любое условие вроде "а давайте скиньте полцены, а мы приедем и заберём вотпрямща" -- бан.

По такому принципу отсеиваю полных идиотов. С остальными вполне можно продуктивно общаться.

73

Логово. Часть 2

Сижу на травке, привалившись спиной к замшелому пню. Жру травинку, совершенно безвкусную, ни о чем не думаю, отдыхаю. В глотке какая-то трудновыносимая горькая кислятина, которую сглатывать совершенно невыносимо, а сплюнуть ещё труднее.


Мышцы гудят, как после скоростного марша по пересечёнке или подъема по скале. Всегда после охоты так. Организм выплескивает в едином мощном пароксизме действия накопленную годами энергию. Потом отходняк, несколько десяков минут, а иногда и час-другой, я физически неспособен пошевелиться. Тихонько сижу в уголке, играю в интереснейшую игру "не шевелись и не думай". Да и любое, даже самое маленькое движение, отдает в мышцах крайне неприятной дрожью, как будто отсидел ногу, и вдобавок тошнота накатывает.


В ушах у меня играет минимал, это максимум из того, что я могу вынести из современной музыки, и я продолжаю безмыслие, отдавшись несложным повторяющимся музыкальным фразам.


Внизу, возле ворот ангара, скучает обойма поддержки. Разумеется, они, и не только они, вели нас всю дорогу. Заметить их практически нереально, это десятки будто случайно проносящихся мимо автомобилей, праздных прохожих, которые, на первый взгляд, просто прошли неподалёку, но, на самом деле, действуют как единый организм с отточенной пластикой движений, мгновенно и эффективно. В данный момент возле ангара тройка спецуры и один врач, чуть дальше в густой тени спрятался спецавто с дремлющим водителем и заведённым двигателем.


Ко мне сейчас нельзя подходить, реакция будет ассимметричная, проверено годами. Ждут. Маются на жаре, пьют холодную газировку из банок без надписей, которые потом заберут с собой, курят. Переговариваются. Снова курят. Бычки бросают в круглую серую пепельницу на ножках, которую тоже заберут. После нас тут следов не останется.


В Гнезде работает бригада биологов, упаковывая коконы и то, что осталось от нашего самоуверенного друга. Я им совершенно не завидую, смотреть на то, во что, со временем, после работы наших общих друзей, превратились их бывшие сограждане, лично мне невыносимо. Именно поэтому я, закончив, выметаюсь из подземелья из последних сил, так, будто за мной гонятся все демоны мира.


Я спущусь вниз сам, когда уровни гормонов, ферментов и прочей химии в крови опустятся хотя бы до приблизительной нормы, медик выдаст мне паёк и банку спецкоктейля, который мне поможет очухаться окончательно, и операция может считаться завершенной.

Когда Коляныч открывал пасть, с торчащими во все стороны рудиментарными зубами, я оцепенел. Пасть была похожа на редкостный цветок орхидеи, и завораживала. Оторвать от неё взгляд было решительно невозможно. Внутри что-то набухало, раскручивалось, в предвкушении напрягалось.


Не от страха оцепенел, конечно, хотя в такие моменты от страха никогда не избавится. Во мне бушевала мощная гормональная буря, инициированная запахом ферментов и феромонов, выделяемыми Логовом. Я готовился к этому дню, долго, тщательно. И остальные готовились. Но я -- особенно. Ведь моя роль самая, пожалуй, трудная и ответственная.


Ведь я -- наживка. Именно меня должен притащить в своё гнездо Суперхищник.


Нет, словечко-то какое -- Суперхищник. Твою мать. А чего ж не Король всея Земли? Самомнение у этих тварей дай бог каждому, поневоле позавидуешь. Мы их называем просто -- паразит. А по сути, они ведь и есть паразиты, выбравшие выгодную стратегию присоединения к сильнейшему виду на планете. Ну что ж, Коляныч, когда читал свою лекцию в виде байки (позер!), во многом, в общем, был прав. Действительно, на каждого едока в природе найдётся свой едок. И хищник, использующий людей в качестве пищи, существует. Ест он, правда, не мясо, а питается исключительно психической энергией оцепеневших в коконах жертв, причём, как правило, похищает для своего нечестивого пропитания особей помоложе, поскольку их жизненный потенциал выше и они могут дать больше энергии.


Проводя долгие недели, а может, даже месяцы, в коконах, жертвы, опутанные плотной паутиной , непрерывно генерируют особый вид энергии, необходимый паразиту. Питается он большую часть жизни, подобно человеку, самой обычной едой, и только лишь в период размножения ему требуется особая пища.


Такая, которую сможет дать лишь существо, обременённое разумом. Поэтому каждые 100-120 лет паразит отправляется на поиски добычи. Взрослая особь по размерам не превосходит человеческого ребёнка возрастом 10-12 лет, а по силе и ловкости может дать фору хорошо тренированному взрослому бойцу с большим опытом. Тем не менее силовой путь захвата жертв паразиты предпочитают редко, чаще они хитростью заманивают свой будущий обед в своё логово.


Мне очень хочется чего-то сладкого, мороженого, например. Сладкое я вообще способен есть килограммами. Такая биохимия. Но сейчас нельзя. Сглатываю горькую слюну. Двигаться по-прежнему больно.


Я очень аккуратно, медленно, по миллиметру, сдвигаюсь, тянусь к внутреннему карману джинсов. Трудно. Пальцы не слушаются. В глотке поднимается невыносимо горькая дрянь, закрываю глаза, усиленно дышу открытым ртом, вроде полегче. Продолжаю тянуться, и, наконец, нашариваю смятую пачку "герцеговины". Вытаскиваю не менее мятую сигарету, трясущимися пальцами заталкиваю в рот, пытаюсь прикурить от облупившейся зажигалки. Горький дым наполняет глотку, затем бронхи, лёгкие, по телу растекается волна никотинового расслабляющего оцепенения. Выдыхаю. Человеческая природа такова, что нам приятно не только то, что нас питает, но и то, что на убивает. Парадокс.


Когда Колян полностью открыл пасть, я так же оцепенел. Не от ужаса, ужас ушёл уже на второй план, в моём теле на полную мощь работала удивительная химическая фабрика, бросающая в кровь в запредельных концентрациях энзимы, ферменты, соли, белки. Под подбородком спазм, некая железа также сжалась, в едином спазме выдав в кровь всю свою секрецию.


Я плюнул длинным, тягучим, шипящим плевком прямо в открывшийся передо мной зев, в котором вот уже почти поднялся стрекательный отросток. Паразиты обездвиживают свои жертвы ядом, представляющем собой крайне сложный фермент, а орган, которые они для этого используют, похож на язык хамелеона. До поры скрытый в пасти, наполненный ядом, он ждёт своего часа. Оконченный костяным отростком-иглой, именно он парализует, вылетая в считанные доли секунд, жертву, пока она заворожена видом полной зубов пасти, похожей на творение безумного художника-биомеханиста. Да, согласен, поглядеть есть на что. В отделении института паразитологии есть великое множество препаратов этих тварей, и каждый препарат завораживает. Удивительно, как эти звери умеют играть на тончайших струнах человеческой психологии.


Коляныч будто бы поперхнулся, икнул, его непропорциональные черты, вздрогнув, начали судорожно сокращаться. Пасть конвульсивно закрылась, с отвратительным мокрым хлюпающим звуком, истекая белесой пеной. Конечности подогнулись, руками он попытался вытащить из пасти чужеродное, тревожащее, злое, но не успел, и, всколыхнувшись, осел в темноте коридора.


Мне темнота помехой уже не была, поэтому я, хищно пригнувшись, быстро обследовал гнездо на предмет имеющихся живых паразитов; таковых не было, одни коконы. Понятно: Коляныч тут обитает один, и, подобрав с земли фонарик, я открутил его заднюю крышку и вынул одну батарейку. На торце последней имелась небольшая вмятина, я нажал на неё изо всех сил. Щелчок.


Всё, теперь осталось ждать команду поддержки. А долго, впрочем, ждать и не пришлось, ребята всё время были поблизости, с тех пор, как я известил их о близости охоты. Пригибаясь, поминутно сплевываю горькую слизь, сочащуюся из моих слюнных желёз, я пробираюсь к выходу. Больше мне в этой подземной юдоли скорби делать нечего. Волнами накатывает ярость и тошнота. Надо бороться. Ощущение, будто на плечи давят десятки килограмм. Это отходняк, такое после каждой охоты бывает. Ползу, ежеминутно спотыкаясь, плюясь и матерясь.


Я выползаю сперва из железной двери, оставляя на ней след покрытых потом рук, шатаясь, прохожу через корпус цеха старой фабрики, в глаза бьёт почти невыносимый солнечный свет. Не знаю, сколько раз падаю, но все равно, с матюками, потом, проклиная всё и вся, как-то продвигаюсь. Кое-как, помогая себе руками, ногами, и бог знает чем, я выползаю из заброшенного здания, и, обессилев, приваливаюсь к бревну, очень кстати оказавшемуся поблизости от входа. Пока у меня есть время, вытаскиваю наушники и сую в уши, плеер, подсоединённый дополнительно и к сети Легиона, всегда со мной. Нажимаю кнопку.


Вот теперь можно и отдохнуть. Какое облегчение. По телу словно растекается жидкий свинец, горячая, муторная тяжесть прижимает к земле. Тем временем все скрытые до поры службы приходят в движение. Внизу готовит аппаратуру группа поддержки, оцепление контролирует район, медики наготове, активируют свои контейнеры со льдом и бог знает чем, напичканные по самое не могу электроникой, и не только ей, по заблокированному для гражданских, военных, и прочих граждан каналу радиосвязи передаётся неисчислимое количество команд, и неисчислимые количества профессионалов включаются в работу. Ибо имя нам -- Легион.


Грузовики с оборудованием следуют указанными маршрутами, останавливаются, откидывая борты, из части одних выгружают аппаратуру, из других выпрыгивает целая толпа военмехов, и, не задерживаясь, пробегает, практически бесшумно, мимо меня, спецура в полной защите ныряет внутрь логова. Однако, хорошо их тренируют. Мне даже немного завидно. Я каждый раз трясусь, как сопляк, впрочем, я именно так и выгляжу.


Боевой ранг М13, это означает мужской пол, 13 биолет. Именно такие и представляют наибольший интерес для паразита, именно поэтому наше обучение начинается с 2-х лет. Институт определяет наиболее перспективных, а отбор этот очень жесткий, из тысячи кандидатов, в лучшие годы, хорошо если брали троих. Затем, после определенных испытаний, они отбираются в группы Охотников. Из сотни выживают, дай бог, двое-трое. Так выходит, что на сто тысяч людей, хорошо, если будет один Охотник. И это ещё хорошая пропорция.


Один Охотник способен избавить город от десятка паразитов за год, ведь эти твари инстинктивно тянутся к скопищам людей. В старые времена паразиты, и вправду, косили людей, как своё стадо, нимало не заботясь ни об удобстве последних, ни о численности.

Но все хорошее когда-то кончается. И однажды светлые умы человечества основали тайное, хорошо законспирированное общество, которое когда-то ещё очень давно задалось вопросом, а почему иногда исчезают люди, которым, казалось бы, ничто не угрожало, живи да живи себе?

Иногда, впрочем, если паразит был слишком молод и неумел, или ему просто не везло и что-то мешало, редким людям удавалось вырваться из смертельной ловушки. Отсюда и легенды про ночных чудовищ, вампиров, оборотней, и прочий бред. Феромоны паразита это ещё и очень сильный галлюциноген.


Итак, люди задались вопросом, а что же, собственно, с ними происходит. С теми, кто такие вопросы задавал вслух, довольно скоро происходили всевозможные происшествия. То вдруг ни с того, ни с сего человек, в жизни которого не происходило ничего особенного, выбрасывается из окна, то прыгает под поезд, вскрывает вены, стреляет себе из ружья в голову. И люди задумались, не является ли это чьей-то злой волей. В строжайшей тайне, с использованием всех мыслимых и немыслимых предосторожностей, было организовано общество суперпрофессионалов, работающих исключительно над этой загадкой. Множество учёных, воинов, инвестигаторов, да и простых людей приложили все свои силы, чтобы найти ответ. И этот ответ довольно скоро был найден, и он поражал воображение. Веками люди жили рядом с врагом, который, нимало не интересуясь их устремлениями, пожирал их, невозбранно плодясь и пользуясь плодами их труда. Выяснилось, что веками паразиты эксплуатировали человеческий род, так, как люди, например, используют свиней, пожирая их. Занимая высокие посты, направляя развитие человечества в удобном для них направлении. С той лишь разницей, что, люди, разводя тех же свиней, прилагали усилия, дабы их питомцам было комфортно жить и плодиться, а паразиты на подобные условности плевали с пожарной каланчи. Им было неважно, главное -- результат.


Для паразита, в общем-то, дослужиться до значимого поста было несложно: во-первых, учитывая их видовую способность втираться в доверие и располагать к себе людей, подверженных атаке феромонов, а во-вторых, паразиты жили долго. Типичный паразит мог коптить небо лет триста, а может, и все четыреста, подпитываясь жизненной энергией тех, кого он пожирал. Так получилось, что, за время, пока человечество, фигурально выражаясь, встало на ноги, довольно значимую часть его верхушки составили именно паразиты. И им, ясное дело, было невыгодно, чтобы о них узнали, поэтому в какой-то момент сообщения об исчезновениях людей начинали усиленно замалчиваться. Подавалась это, понятно, под соусом нераспространения информации, могущей привести к панике, и все прочее. Хотя протечки в информационное пространство и случались, время от времени: взять хотя бы известные истории о Марии Целесте или Кроатоне.


Легион начал свою работу на заре времён, когда хомо сапиенс ещё бегал голый по равнинам Единого континета. Медленно, неэффективно, но уверенно, паразитов начали выбивать, и этому способствовало одно качество. Паразиты были исключительными индивидуалистами, каждый пасся на определенной отвоёванной им территории, и мысль о том, чтобы скооперироваться вместе для решения какой-либо задачи, никогда не приходила им в голову. Вероятно, это проистекало просто из того, что обычно таких задач никогда не возникало. Естественных врагов у паразитов не было, отчего они и возомнили себя князьями мира. Лишь в период размножения паразит мог подпустить к себе самку, да и то ненадолго.


Легиону эта особенность очень упрощала задачу. За несколько тысяч лет поголовье паразитов было уменьшено в сотни раз, учитывая тот факт, что их, в пересчете на человеческое поголовье, было в сотни раз меньше. И это естественно: львов много меньше, чем антилоп, на которых те охотятся. И волков, соответственно, много меньше, чем зайцев.


Развитие человечества отреагировало на это мгновенно: получили мощный толчок вперёд науки, ремёсла, общественные формации. И немудрено, ведь нерастраченная психическая энергия искала выход. С тех пор Легион стал незримой силой, контролирующей безопасность людей.

Мимо меня несут алюминиевые носилки, на которых обрюзгла туша Коляныча. Удивительно, как преображаются эти существа, когда теряют над собой контроль. Как могли принимать за подростка округлую, весом за 200 кило, одутловатую тварь?


Удивительная вещь феромоны. Я, скрипя суставами и кряхтя, как старый дед, медленно поднимаюсь. Внизу, у ангаров, народ нервно курит. Ждут, матюкаясь и плюясь, а может быть, и кости мне перемывают. Ну что ж, всегда так было. Прихрамывая на не совсем ещё послушную ногу, по едва различимой тропинке я начинаю спускаться.


Работы ещё навалом. Позавчера сообщили, в Тропарёво пацан пропал.

Показать полностью
171

Логово

Коляныч сидит на замшелом бревне, свесив вниз ноги. В руках бутылка пепси, купленная в магазине на углу. У меня мороженое и рогатка в заднем кармане. Внизу заросший дикими клёнами и заваленный не пойми чем спуск к речному берегу, сбоку пешеходная дорожка, в незапамятные времена вымощенная шестиугольными бетонными плитами, которые обычно используют на военных аэродромах для быстрого возведения взлётной полосы. Если пройти по ней, попадешь непосредственно к реке и диким пляжам, испещрённым пятачками песка и чёрными останками кострищ, но нам не туда. А хочется. День сегодня жаркий, градусов 30, и я поспешно глотаю восхитительно холодное мороженое, пока оно не успело растаять.


С мороженым покончено, как и с газировкой. Коляныч, размахнувшись, что было сил, швыряет бутылку в густую зелень внизу. Слышно, как она гудит в полёте и с шуршанием пропадает в зарослях. Спускаемся вниз по довольно крутому в этом месте склону, хватаясь то за стволы молодых тополей, то за чахлые кусты, иные из которых норовят предательски вырваться с корнем, как это случилось на нижней трети спуска. Если бы я в тот момент не успел каким-то чудом ухватиться за молодой ствол, почти прут, одинокого тополя, то летел бы кубарем прямиком в наваленный внизу сухостой, мусор и колючки. Коляныч верно говорил, мало кто тут ходит, тропинок нет, а если и есть, то почти незаметные, непредсказуемо петляющие между весенних ручьёв, поваленных деревьев и куч самого разнообразного мусора, копившегося здесь годами. Где-то неподалёку заняла своё место и Колянычева бутылка. Интересно, она разбилась?


Коляныч в нашей компашке появился где-то несколько месяцев назад. Одни пацаны говорили, что он из 46 дома, другие, что из 52-го, через дорогу, а сам он на расспросы отвечал так обтекаемо и расплывчато, что вот вроде бы ты все понял, а через пять минут опять не понимаешь. То ли у него тётка здесь, и он к ней приехал, то ли она куда-то там поехала, а его оставила на время у кого-то, так никто и не выяснил. Но в компашку его сразу приняли. Длинный, тощий, весь какой-то развинченный, с непредсказуемыми резкими движениями, но отчаянный и постоянно что-то придумывал интересное. То мы ночью, под разными предлогами свалив из дома, кто якобы на ночевку к друзьям, а кто на ночную рыбалку, собирались на пятаке — так мы называли уголок за школой, надёжно укрытый с одной стороны самой школой, а с двух других забором больницы и зарослями деревьев, отправлялись воровать кирпичи и цемент на близлежащую стройку, освещённую лишь одиноким прожектором неподалёку от будки сторожа. Планировалось затем из этих материалов строить настоящую крепость. То, вооружившись лопатами и фонариками, выкапывали в подвале нашего дома спрятанный старшаками ящик патронов, украденный ими откуда-то то ли с военного склада, то ли со стройки, один чёрт. Патроны те, кстати, так и не нашли, несмотря на то, что основательно разрыли полподвала, и соседи однажды даже вызвали милицию, от которой мы удирали, поспешно протискиваясь в продухи подвала. Дворники их регулярно заколачивали, а мы, понятное дело, не менее регулярно их вскрывали. То, поехав через весь район на старом, тарахтящем автобусе, лезли через дыру в заборе на старый аэродром, чтобы свинтить со стоящих там самолётов колпаки, делать потом из них бомбы. В состав авиационных сплавов входит магний, а если купить пузырёк марганцовки в ближайшей аптеке и смешать с ней стружку от колпака, а потом плотно упаковать всё это картоном и изолентой, то получится штука, ничем не уступающая взрывпакету.


Да и наши вечерние посиделки у костра Коляныч отлично разнообразил. Собственно, именно так мы и познакомились. Тогда у костра были почти все наши: Рустик, из 44-го, тощая Ленка из первого подъезда, толстый Стас из третьего, Димон и Лысый, два сапога пара, с четвертого этажа, и я. Было еще довольно светло, самое начало лета, и нас до довольно позднего времени не загоняли домой, чем мы усиленно пользовались, проводя практически всё свое время на улице. Этим вечером мы рассказывали друг другу всякие страшилки, пока в костре пеклась картошка. До сих пор лидировала Ленка, которая только что вернулась из пионерлагеря и принесла внушительный запас довольно жутких баек. Последняя байка про мертвецов-вожатых нагнала на нас страху, который, впрочем, каждый попытался тщательно скрыть, и тем не менее все дружно подпрыгнули, когда из-за костра раздался насмешливый голос:


— Да что страшного может быть в мертвецах? Ну вы как дети, честное слово. — Из-за куста сирени вывернулся длинный, костлявый, нескладный парнишка с широко поставленными глазами и кривой ухмылочкой. Ленка потом мне тайком призналась, что, когда эту ухмылочку увидела, чуть в штаны не надула от страха, но я списал всё на влияние момента. Что-что, а Коляныч умеет в эффектность, хоть сейчас в театральный поступай.


— Вот хотите, расскажу действительно страшную историю? — продолжил он, косясь на облезлое бревно, последние несколько лет верно служившее скамейкой для наших, а гораздо ранее и не только наших, посиделок, спросил он, и мы, переглянувшись, подвинулись, освобождая ему место.


— История совершенно реальная, мой дядька рассказал. А уж он-то точно врать не будет. Хотите? — Обвёл на с взглядом, всё так же кривовато ухмыляясь. Конечно, мы хотели, и он начал:


— Так вот, дядька мой работал биологом в институте сельского хозяйства, и вдобавок был заядлый рыбак. Он много рассказывал, как сделать снасть на любую рыбу. Смысл, в общем, такой: рыба видит снасть, похожую на ее повседневную еду, и клюет. А если сделать снасть, похожую на её любимую ему, то клюёт особенно охотно. Дядька всегда много рыбы приносил, потому что это знал, на какую приманку кто любит клевать, и благодаря этому его улов всегда был предметом зависти даже профессиональных рыбаков, которые годами ловили в этих местах. В природе, говорил дядька, такие приманки самое обычное дело: когда хищник не может догнать жертву, он делает так, чтобы жертва сама к нему пришла.


Например, орхидейные богомолы, живущие в дождевых лесах Юго-Восточной Азии, своим внешним видом буквально имитируют цветок, их лапы имеют форму лепестков, и именно такая расцветка, совершенно не различимая среди настоящих растений, не только дает им возможность замаскироваться перед атакой на насекомых, но и активно привлекает жертв. Хищное растение кувшиночник, или непентес, растет в тропиках, и своей яркой расцветкой и сильным запахом приманивает насекомых. Но когда насекомое забирается внутрь специального листа-кувшинчика, оно обнаруживает, что по его скользким стенкам невозможно выбраться назад. Остается один путь — вниз. Ну, а внизу, на дне этого кувшинчика, поджидает едкая жидкость, в которой тело насекомого быстро разлагается в жидкий коктейль, которым и питается непентес. Жужелицы рода Epomis употребляют в пищу земноводных, причём взрослые насекомые охотятся на амфибий традиционно: нападают из засады и парализуют жертву укусом в спину. А вот их личинки придерживаются другой стратегии: они притворяются безобидными жертвами, и когда лягушка или жаба пытается их съесть, намертво вцепляются в горло амфибии челюстями. Освободиться земноводные не могут - личинки пожирают их заживо.


Это то, что в природе называется конкурентной борьбой. Любое растение, животное, насекомое или хищник, или жертва, а иногда сразу и то и другое. При этом в процессе противостояния хищника и его жертвы вырабатываются приспособления, как жертвами, для противодействия хищникам, так и у хищников появляются механизмы преодоления этих приспособлений. В биологии есть такое понятие, пищевая цепь. Все живые существа связаны, так как служат объектами питания для других организмов, проще говоря, пищевая цепочка показывает, кто кого ест. Каждый организм, зависящий от следующего организма в плане пропитания, формирует линейную последовательность, через которую энергия переходит от одного организма к другому. Любая пищевая цепочка заканчивается на хищнике или же суперхищнике – самом сильном животном, не имеющего “врагов”, равных ему по размеру, весу и силе. Таких представителей относят к “хозяевам” своих природных условий существования.


Традиционно считается, что человек является таким хозяином, поскольку в процессе эволюции достиг уровня развития, не позволяющего ему быть съеденным другими животными. Однако, мой дядька однажды задумался, а нет ли признаков, говорящих о существовании хищника, способного охотится на людей, причём так, чтобы они и не подозревали о его существовании? Хитрого, отлично приспособившегося, умеющего мимикрировать? И он такие признаки нашёл.


Несколько лет он анализировал все упоминания о пропаже людей в прессе, и в результате определил несколько мест в городе, где люди пропадали, хоть и не слишком часто, но регулярно. Вероятно, суперхищник, как и многие суперхищники в природе, вёл одиночный образ жизни, и питался относительно не часто. Для того, чтобы приблизиться к предмету своих поисков, дядька Коляныча перебрался в один из таких подозрительных районов, и спустя какое-то время определил место, где, по его мнению, суперхищник устроил гнездо. Есть в тех краях заброшенное место, о котором очень мало кто знает. Даже местные, которые ещё в деревнях тут жили, отродясь про тот схрон не слыхивали. И недаром.


Коляныч сделал паузу и значительно продолжил.


— Суперхищник совсем не желает, чтобы о его месте обитания стало известно всем. Поэтому он тщательно охраняет своё гнездовье. И дядька мой очень удивлялся, как такое место может быть забытым и заброшенным практически в самой толще городской застройки. Вероятно, суперхищник планомерно выискивал людей, которые об этом месте знали, и уничтожал их.

А два месяца назад, — заключил Коляныч, — дядька пропал. Я думаю, он отправился на поиски этого гнезда.


— И нашёл его. А суперхищник, в свою очередь, нашёл моего дядьку.


Мы дружно впечатлились, и некоторое время провели в молчании. История была рассказана так живо, что я прямо в красках представлял себе, как дядьку Коляныча, рыча, утаскивает к себе в гнездо неведомый зверь. К тому же и повод помолчать был: как раз картошка пропеклась, пора вытаскивать, и, обжигаясь, есть, бросая шкурки в костёр. Так, в общем, Коляныч у нас и прижился, хотя в суперхищника, конечно, никто не поверил. Если бы такой и был, то его, конечно, милиция бы давно изловила и посадила в зоопарк. Но все, не сговариваясь, сошлись на мнении, что Коляныч парень мировой и язык у него подвешен как надо.


История эта спустя некоторое время получила неожиданное продолжение. Мы в тот раз с Колянычем торчали вдвоём на детской площадке, придумывая, чем себя занять, и тут чёрт меня дёрнул спросить начёт того секретного места, выдумал ли он его ради красного словца или оно на самом деле существует. К моему удивлению, Коляныч признался, что не выдумал. Ему дядька на самом деле про такое место рассказал. Оказывается, за ангарами на берегу реки, есть территория, которая по сей день никому не принадлежит. Почему так, неизвестно. Там когда-то была старая фабрика. Они с дядькой даже хотели туда сходить, но у того возникли какие-то неотложные дела, и ему пришлось срочно уехать.


А почему бы нам не сходить туда? — подумал я и получил в этом плане полное Коляново одобрение. Прихватив с собой фонарик, который я хранил на лестничной площадке в электрощитке, никогда не запиравшимся на замок, и спички, мы отправились навстречу приключениям.


Справа тянулся нескончаемый забор из кривых, ржавых железных прутьев, местами разогнутых, и впоследствии завязанных проволокой. Встречались довольно удивительные вещи, например, дырявый металлический матрас от какой-то раскладушки, который криво привязали проволокой, чтобы заткнуть дырку. Тропинка вихляла, обходя разросшиеся наклоненные под разными углами деревья и кучи разного хлама, разбросанного то тут, то там. Мы добрались до дыры в заборе, которая была прикрыта искорёженным листом ржавого металла, если не знать, то и не догадаешься, что в этом месте забор кем-то нарушен. Мы отогнули лист в сторону и, пригибаясь и стараясь не разодрать одежду о торчащие ржавые края, проникли внутрь. По ту сторону забора трава росла практически в человеческий рост, слева виднелись гигантские металлические ангары, в которых хранилось с незапамятных времён незнамо что, справа тропинка уводила куда-то в заросли, в которых годами не появлялись люди.


Именно там, по словам Коляныча, и было то что составляло цель нашего путешествия. Как он говорил, раньше, лет сто или может быть, даже больше, назад, в этих местах была фабрика по производству каких-то химических реагентов, а в своё время, когда большевики пришли к власти, ликвидировали и хозяев этой фабрики, и, соответственно, производство тоже умерло, так фабрика оказалась заброшенной. Советское правительство почему-то не нашло применение этим кирпичным баракам, тянущимся вдоль берега реки, а это на самом деле были очень старинные здания, построенные еще в начале XVII века, с подвалами, которые тянулись очень далеко вглубь. Именно в этих подвалах было то, что нас интересовало.


Пройдя некоторое расстояние вглубь зарослей совершенно дикой зелени, отмахиваясь от торчащих во всю сторону веток и стараясь не попасть ботинком в особо хлипкие, подтопленные места, мы наконец дошли до старых корпусов фабрики. Это были приземистые одноэтажные здания с арочными окнами и плоскими, заросшими мхом и травой крышами. Коляныч говорил, что эти здания раньше были трехэтажные, но с течением лет ушли в землю, здесь очень влажно, поскольку неподалёку из склона выход подземного ручья.


Поэтому постоянно приходилось смотреть, куда поставить ногу, чтобы не угодить в глубокую лужу, в некоторых местах были набросаны камни и кирпичи, но далеко не везде, и по всему видно, что люди тут бывали очень редко.


Крайнее кирпичное здание, к которому мы держали путь, стояло на отшибе, особняком, оно было даже ниже всех остальных, практически пол-этажа, вросшего в землю, арочный проём входа едва ли полтора метра высотой маняще и угрожающе темнел под сенью клёнов. Интересно, когда последний раз вообще здесь был человек? Пригибаясь, мы проскользнули внутрь, в таинственный и зловещий сумрак. Пахло сыростью, гнилым деревом, и ещё чем-то, тревожащим и смутно знакомым.


Влажная размокшая глина хлюпала под ногами, поэтому приходилось передвигаться медленно и осторожно, контролируя каждый шаг.


Сквозь прорехи в стенах здания и заложенных кирпичами окон лучились тонкие струйки света и благодаря этому можно было хоть как-то определить, куда мы идём. Мы прошли длинное приземистое здание практически насквозь, лавируя между лужами и грудами трудноразличимого поломанного хлама, и на дальнем его конце обнаружили маленькую низенькую дверь, наполовину открытую, ржавую настолько, что, скорее всего, она и закаменела в этом положении много-много лет назад.


Коляныч первый протиснулся внутрь, а я немного замешкался, доставая из маленького рюкзака фонарик. Коридор, узкий и какой-то непропорционально высокий, который начинался за этой дверью, был выложен старинным кирпичом, выкрошенным, местами чёрным, местами вообще каких-то непонятных цветов, с изредка встречавшимися дореволюционными клеймами. Полукруглые своды, которые я раньше видел разве что в церквях, наводили на мысль что это здание построено очень давно, не сто лет назад, а гораздо раньше. Удивительно, что эти корпуса до сих пор не раскопали какие-нибудь археологи, подумал я. В нашем районе есть одно старинное здание, начала 17 века, так оно и государством охраняется, и во всех справочниках есть, а почему же про эти фабричные постройки все забыли? Странно это. Коляныч достал откуда-то припасённый факел, нервно чиркая спичками об коробок, несколько спичек сломалось, но наконец-то всё-таки запалил его и осторожно двинулся вперёд.


Подземный ход медленно, но неуклонно спускался вниз, и по ощущениям ещё заворачивал слегка-слегка налево, под берег. Меня несколько удивляло то, что он оставался сухим, в противоположность тому, что наблюдалось в его начале. Мы продвигались уже минут 10 или около того, в точности сложно было сказать, потому, что в этом подземном пространстве время шло как-то не так, как наверху: здесь смогли пройти минуты, а может быть, и года, а наверху, может быть, и не заметили бы нашего отсутствия. По крайней мере, именно такое было у меня ощущение.


И воздух здесь пах как-то странно. Когда-то давно я побывал в запаснике школы, который был законсервирован на 20 или более лет и замурован, а когда школе понадобились помещение, часть учеников старших классов отправили разбирать стену, и, после того как мы эту стену пробили, я увидел, что, оказывается, под спортивной площадкой школы находится помещение, размером даже больше, чем наш спортзал. Когда-то в послевоенные годы там был тир, а впоследствии надобность в нем отпала, и, чтобы не обслуживать это огромное помещение, а может, и по каким-то другим причинам, проход к нему, недолго думая, просто заложили кирпичом. Так вот, воздух в этом помещении не пах ничем странным, разве что застарелой пылью, а вот в подземном ходе был такой запах, который я не мог ассоциировать ни с чем таким, с чем когда-то сталкивался до этого в своей маленькой жизни. Он отдалённо напоминал запах жженой резины, который иногда чувствуешь в метрополитене, но был не совсем на него похож, а имел какие-то резкие раздражающие нотки, от которых хотелось чихнуть, но чихнуть никак не получалось, и это очень мучило. Спустя какое-то время мы дошли до разветвления коридора и я в нерешительности запнулся, но Коляныч схватил меня за плечо и показал на правое ответвление.


— Давай сперва там посмотрим, — прошептал он и приглашающе махнул рукой, предлагая мне первому последовать внутрь. Было страшно, конечно, но что мне оставалось делать, признать что я трус, а как я потом пацанам буду в глаза смотреть? Изо всех сил сдерживая страх я шагнул вперёд, ответвление коридора почти сразу переходило в большое помещение, очень высокое, восемь, девять, может быть даже и десять метров в высоту и по меньшей мере двадцать или даже больше в ширину, в темноте очень трудно было определить истинные размеры. Странный запах резко усилился. Помещение это не было пустым, а было заставлено чем-то вроде огромных бочек, а когда я подошел поближе и посветил фонариком, выяснилось, что это не бочки, а что-то вроде тряпочных мешков, опутанных паутиной. Более того, когда я посветил фонариком наверх на потолок, то обнаружил, что такие же коконы свисают и сверху. По очертаниям они напоминали замотанных рваным тряпьём людей, причём значительное количество коконов были довольно небольшого размера. Чем-то это напоминало склад колбасных изделий, где колбасу вывешивают на просушку. Отшатнувшись назад, я налетел на один из этих странных коконов спиной, и почувствовал, как внутри него что-то зашевелилось... Страх взметнулся мне с новой силой, я даже не мог ничего сказать, шокированный происходящим. Обернувшись, я увидел сзади нервно подёргивающегося Коляныча, и, хотя его факел уже почти погас, в полутьме были хорошо различимы его широко расставленные глаза и растянутый в ухмылке рот.


— Ну да, вот примерно так мы питаемся, — сказал он и ухмыльнулся ещё шире, при этом часть его челюсти поползла вбок, обнажая вертикальную, усеянную многими рядами зубов пасть. — Консервируем, так сказать, впрок.

Я выронил фонарик. У меня не было никаких сомнений, кто именно станет следующей консервой.

Показать полностью

Юрий Нестеренко — Отчаяние

Юрий Нестеренко — Отчаяние Книги, Ужасы, Рассказ

Что, если, доверчиво блуждая в темных

подземельях мироздания, вы обнаружите

истины столь ужасные и отвратительные,

что знание их обратит все ваше существование

в бесконечный кошмар?


http://fan.lib.ru/n/nesterenko_j_l/text_0830.shtml

193

Зеркало

Немногие знают этот секрет, хотя лет ему больше, чем египетским пирамидам. Все, что тебе нужно, чтобы коснуться запретного знания - это две толстых свечи и старое зеркало. Свечи должны быть обязательно восковые, одна черная, другая белая, а зеркало должно быть именно старым ,современное не подойдет. Я знал людей, которые пробовали этот способ с современными зеркалами, они сказали мне, что у них ничего не вышло, но я заметил, что один из них стал бояться смотреть в зеркала, а другой спустя месяц бросил работу, жену и без объяснений тихо покинул город. Не знаю, где он теперь.


Итак, дождись такого времени, когда никто и ничто не сможет отвлечь тебя от твоих занятий. Выключи свет в доме, отключи телефон. Выдерни сетевой кабель из компа, плотно занавесь окна. Некоторые глупцы, начитавшись молота ведьм, утверждают что нужно проделывать ритуал на третий день после полнолуния, но это бред и ересь - единственное условие, которое ты должен соблюсти - это полная тишина и покой. Иначе ничего не выйдет.


Ты должен поставить зеркало строго вертикально, так, чтобы полностью его видеть. Напротив зеркала должно располагаться удобное кресло, в котором ты проведешь следующие несколько часов, именно поэтому так важно, чтобы оно было именно удобным. Недопустимо, чтобы тебя отвлекла от ритуала затекшая нога или боль в спине.


По бокам от зеркала, на некотором расстоянии между вами должны находится канделябры со свечами.


Запомни, белая свеча должна быть справа, а черная - слева! никак не наоборот. Иначе то, что ты услышишь после, просто напросто сведет тебя с ума. Свечи, это ключи, они открывают дверь. И если ты перепутаешь, ты откроешь дверь не туда. Помни, что в доме не должно быть никаких сквозняков.


Поставь свечи так, чтобы они отражались в зеркале. Помни, белая справа - черная слева. Зажги их, опять же, сперва белую, потом только черную. Сядь в кресло, расслабься, закрой глаза. Никогда не торопись, приступая к ритуалу, отдохни, очисти свой разум. Все неподобающие суетные мысли должны быть отброшены. И только тогда, когда почувствуешь, что готов, открывай глаза и лови взгляд своего отражения. Не забудь, что ты всегда должен держать в поле зрения оба огонька от свечей, это очень важно.


Смотри своему зеркальному двойнику прямо в глаза. Не отводи взгляд, и старайся не моргать, и самое главное - не теряй пламя обоих свечей. Никогда. Помни об этом.


Сперва тебе это будет очень тяжело. Глаза будут слезиться, от дыма свечей захочется чихнуть, но ты не должен останавливаться. А спустя некоторое время - оно может показаться тебе очень большим - ты вдруг заметишь, что твой двойник вроде бы почти незаметно шевелит губами. Прислушавшись, в треске свечей ты различишь шепот. Это может произойти не сразу, а только лишь на второй, третий или десятый раз. Если ты сделал все правильно, осечки не будет.


Ты будешь слушать тихий неразборчивый шепот, не узнавая языка, и не отводя взгляда от глаз двойника. Скоро ты заметишь, что и твои губы шевелятся, и ты отвечаешь ему на том же языке. Еще спустя время ты начнешь понимать его, в твоей голове начнут складываться грандиозные картины, а сознание озариться всполохом тайного знания. Ты узнаешь о Спящих, чьи сны наводят ужас на тех, кто причастен сакральным знаниям, о тайных городах, скрытых от непосвященных, о Хранителях Равновесия, ты узнаешь то, о чем не пишут в книгах и не говорят вслух. Ибо это знание столь ужасно для непосвященных, что многие, прочитавшие о нем в древних книгах, сходили с ума, а те, кто оказался крепок разумом, положили свои жизни, чтобы найти и сжечь все книги, в которых хоть одним словом упоминается о Р'лайхе, Ктулху и предгорьях Ленга.


Ты будешь сидеть неподвижно, оцепенев от ужаса и восторга, и внимать страшным секретам и ужасным тайнам Древних, но помни - когда твой двойник назовет твое имя, ты немедленно должен закрыть глаза, встать и затушить свечи. Сперва черную, потом белую, никак не наоборот.


Если же ты, глупец, не в силах противиться своему любопытству, будешь продолжать слушать его - горе тебе. Когда он закончит свою речь, ты с ужасом и отчаянием осознаешь, что последним его словом было твое имя, вернее, теперь уже - его. Ты вдруг заметишь, что обстановка в комнате изменилась, а слева от тебя горит не черная свеча, а белая, и ты еще успеешь увидеть, как твой двойник встанет с кресла, в котором лишь мгновение (или вечность) назад сидел ты, произнесет короткую фразу на ставшим вновь непонятным тебе Языке, и растворится в воздухе. А ты, глупец, так и останешься там, навсегда. По ту сторону зеркала.

Показать полностью
12

Шёпот

Бывало ли так, читатель, что, засыпая, ты прислушивался к тишине и вдруг резко просыпался от звука, которого не существовало в реальности? Это всегда страшно, особенно, когда даешь себе труд задуматься, и понимаешь, что этого звука не было в реальности, -- той, которую, как тебе кажется, ты хорошо знаешь, -- но тем не менее что то ведь тебя разбудило. Ты начинаешь более внимательно прислушиваться к своим ощущениям, и постепенно замечаешь, что мир вокруг тебя более сложен, чем ты думал раньше. В полной тишине, остановив даже часы, чтобы они не отвлекали тебя своим тиканьем, ты прислушиваешься. Гул крови в ушах, шорохи, потрескивания...


Спустя время тебе начинает казаться, что ты слышишь шепот. Он неразборчив, иногда звучит громче, иной раз почти не слышен. Но ты уверен, что он - есть, несмотря на то, что его не существует в реальном мире. Ты начинаешь понимать, что рамки того маленького мирка, в котором ты жил, начинают расширяться, и тебе становится жутко. Ты вспоминаешь загадочные и на первый взгляд пустяковые случаи, которые происходили с тобой, и которым ты не находил объяснения, например, когда ты шел однажды по улице и услышал, как кто то позвал тебя по имени, однако, обернувшись, ты никого не увидел.


Долгими ночами, остановив часы, ты вслушиваешься в шепот, и тебе кажется, что он помалу становится громче и разборчивей. Язык тебе непонятен, но ты чувствуешь, что шепот полон скрытого смысла, и безуспешно напрягаешься, пытаясь его понять. Иногда ты замечаешь, что повторяешь некоторые фразы и слова, уставившись вникуда застывшими расширившимися зрачками. Вроде бы это помогает, и вот уже шепот превращается в голос, иногда требовательный, иногда умоляющий. А иногда в нем проскальзывают угрозы, обещания и что то еще, чего ты пока не можешь понять.


Коллеги на работе начинают странно смотреть на тебя. Тебе это безразлично, ведь ты уже близок к разгадке. Твой руководитель все чаще что то требует от тебя, уговаривает, кричит, но его голос доносится будто сквозь туман, и, сказать по правде, ты не очень то и понимаешь, чего он хочет, да тебе это и не интересно. Наконец, придя однажды на работу, ты обнаруживаешь свои вещи аккуратно сложенными в коробку. Кадровик, немолодая ухоженная дама, выдает тебе расчетные и документы, и ты возвращаешься домой, совсем не расстроенный, даже наоборот. Тебе уже кажется, что ты понимаешь смысл. Неразборчивые фразы превратились в осмысленные предложения.


К тебе заходят друзья, узнавшие о твоем увольнении, расспрашивают, предлагают помощь. Ты отнекиваешься и пытаешься их выпроводить поскорее. Они мешают тебе. Сперва они заходят часто, потом - все реже. Голос рассказывает тебе о разных вещах, то тихо, с мягкими интонациями крадущегося зверя, то громко, со звенящими обертонами ярости и гнева. Замерев в ночной тишине, ты прислушиваешься, в восторге и ужасе. Голос указывает тебе, объясняет, учит. Некоторые вещи повергают тебя в шок, некоторые - лишь удивляют или повергают в тяжкое недоумение, тем не менее ты всегда следуешь советам голоса и замечаешь, что твоя жизнь изменилась. В твоей жизни появились новые люди, странные, страшные, или просто не такие, как все. Ты занимаешься странными и пугающими делами, преимущественно по ночам. В твоей библиотеке появились древние, пахнущие пылью и еще чем то тревожащим и незнакомым книги, написанные от руки на разных языках, с испачканными бурыми пятнами страницами.


Однажды, отвлекшись от безумной гонки, в которую вовлек тебя голос, ты вдруг с удивлением понимаешь, что живешь теперь гораздо лучше, чем раньше, у тебя нет ни в чем недостатка, и тратишь ты вдесятеро больше, чем в лучшие дни своей старой жизни. Впрочем, теперь тебе нет до этого дела, и ты безмолвно возвращаешься к своим занятиям. И вот, наконец, настает время, когда ты готов. Ты крадучись уходишь в темноту, зажимая в кулаке древний нож странной формы, и возвращаешься много позже, уставший и перепачканный кровью. Жертва принесена, на полу цветным мелом начертаны линии, в воздухе разносится аромат сжигаемых трав, не растущих в твоей стране. Звучат слова языка, несуществующего ныне, внезапно их сменяет тот же звук, который ты уже слышал когда то, тот, который не существует в реальности. Повинуясь твоим жестам, образуются под пальцами светящиеся знаки, снова звучат заклинания, и ты уже не можешь понять, кто произносит их, ты, или голос. Прямо перед тобой в воздухе возникает светящийся контур двери. Последнее, что ты слышишь - это голос, который приказывает тебе. И

ты, ухватившись за ручку, выполненную в виде человеческого черепа, открываешь дверь, и, не задумываясь, шагаешь в темный проём.

Показать полностью
89

2. Встреча на берегу

А началось всё довольно давно. Я тогда в очередной раз потерял работу, вдрызг разругавшись с очередным самодовольным хозяином жизни, считавшим, что ему все кругом обязаны за его красивые навыкате глаза. Дело дошло до того, что он мне начал в лицо хамить, а я в ответ демонстративно плюнул ему на стол, в результате чего уже через час был свободен, как ветер. В кармане документы, на карточке расчёт, в желудке пусто, а как раз время обеда. Радуясь неожиданной свободе, я решаю пройтись от метро пешком, благо что для бешеной собаки вроде меня семь вёрст, как правило, вовсе не крюк, да и погода была отличная, прям как люблю: пасмурно, сыро, ветер гоняет пожелтевшие листья вдоль бордюров, и тем не менее это всё ещё лето, хоть и на излёте. Впереди ещё несколько тёплых деньков. И всегда именно в такое время я прихожу в одно и то же место, как нельзя лучше располагающее к размышлениям.


Вот и в этот раз тоже, раз уж день неожиданно освободился, а чтобы размышления были приятнее, заодно прихватил с собой булочку и пару банок пива, вернее, того, что в этом всеми богами проклятом городе громко именовалось таковым. Вдоль набережной всё так же, как и четверть века назад, росли корявые тополя, но теперь они окружали не старенькие, игрушечные по современным меркам, пятиэтажки, а монолитные глыбы многокорпусных строений. Когда-то давно я жил в этих краях, в пасторальном зелёном районе, с маленькими двориками, утопавшими в тени раскидистых тополей, берёз и лип. Теперь всего этого уже нет, эпоха постмодерна уверенно и непреодолимо превращает комфортную среду для обитания вчерашних пейзан в ультраурбанистическое геттто, как метко было сказано одним из современных философов, " underbelly of the town".


Булочка кончилась ещё на полдороге, а пиво упорно не лезло в глотку, хотя пить хотелось. Но я тоже упорный. Впереди показались арки моста, а значит, скоро я буду у цели. Почему-то я очень часто приходил сюда, не к самому мосту, а к участку берега непосредственно за ним. Здесь из склона выходит замурованный в бетонную трубу ручей, а в древних юрских глинах, которые он медленно размывает, можно найти останки моих бывших соседей, белемниты и аммониты. Некоторые, говорят, и акульи зубы находили, но мне так ни разу ни один не попался. Будучи пацаном, тоже частенько тут бывал: именно в этих местах добывались не только упомянутые сокровища, но также и совершенно незаменимые гальки, для стрельбы по окнам родимой школы. Другой современный философ ещё в прошлом веке развивал концепцию "мест памяти", объединяющих в своём единстве как некий территориальный, так и духовный аспект, своего рода квинтэссенцию событий человеческого бытия, воплощённую материально. Именно таким местом стал для меня этот довольно, на самом деле, невзрачный и особо ничем не примечательный участок городской набережной .


Я сажусь на крошащиеся от эрозии плиты из ноздреватого бетона, укрепляющие берег, гляжу на медленно текущие серые воды, отхлебываю пива и размышляю о древнем океане, который когда-то был здесь. О странной, неведомой жизни, которая когда-то бурно кипела, а затем превратилась в маленькие окаменелости, миллионы лет запертые в чёрной глине. Я кручу в пальцах ещё мокрый белемнитик с обломанным кончиком, подобранный на мелководье  минуту назад. Ну что ж, он долго ждал, чтобы вернуться обратно в воду. Щелчком отправляю его туда.


-- Всё возвращается на круги своя. -- произнесли сзади негромким хрипловатым голосом. -- Всё повторяется, вновь и вновь. Но каждый раз чуть-чуть иначе.


Я даже не разозлился на то, что меня потревожили здесь, где я предпочитаю быть один. Завидев рыбака, или праздную компашку с мангалом, или собачника, я разворачиваюсь и ухожу по берегу за мост, затем, спустя час или полтора, возвращаюсь, дожидаясь, пока люди не уйдут. Вот такой я общительный парень. Меня, скорее, удивил тот факт, что я не заметил, откуда он тут взялся, ведь минуту назад я бродил вдоль устья ручья и никого не видел. А дойти, тем более бесшумно, он бы ниоткуда просто не успел, ни со стороны моста, ни со стороны пустыря.


Невысокий, худой, в тёмной бесформенной толстовке из грубой ткани с надвинутым на самый нос капюшоном так, что глаз не видно. Руки глубоко засунуты в карманы, через плечо торба из того же самого материала, что и толстовка. Подумав, я протянул ему вторую банку пива. Когда он брал банку, заметил у него на запястье вытатуированный символ, напоминающий переплетённых вместе змей. Не успел я задуматься, что же он может означать, если, конечно, он вообще что-то означает, как незнакомец вновь меня удивил. Быстрым, каким-то текучим движением, он внезапно переместился с речного берега на почти метр вперёд и вверх, оказавшись сидящим, скрестив ноги, на соседней с моей бетонной плите. Абсолютно бесшумно.


-- Ловко, -- сказал я и закурил, потому что не придумал, чего бы ещё сказать, а сигарета в зубах это хороший повод не говорить ничего вовсе.


Незнакомец, похоже, разделял это мнение, потому что тоже молчал. Мне это понравилось. Интересно, подумал я, кто он такой? Судя по умению двигаться точно, быстро и бесшумно, наверняка знаток каких-нибудь восточных умений, вон и иероглиф на руке о том же говорит.


-- Этот знак означает: Ключ. -- произнёс он и открыл пиво. Заметил, наверное, мой взгляд, направленный на татуировку.


Что ж, ключ, так ключ, заключил я мысленно, уже хорошо, что не "тушёнка свиная", как, поговаривают, переводятся некоторые китайские иероглифы, набитые в дешёвых тату-салонах любителями восточной экзотики.


-- Носящий этот Знак с легкостью проникнет всюду, куда пожелает, ему открыты все двери и все пути. Именно поэтому ты не видел, как я подошёл, а шёл я дорогой, недоступной обычным людям. Идущего Тайной тропой очень трудно заметить, особенно, когда он этого не желает.

Всё-таки повёрнутый на восточной мудрости, -- подумал я. -- Сейчас начнет рассказывать, как надо достигать просветления, разглядывая свой пуп, и почему зеркало должно быть не напротив двери, а обязательно на северо-восточной стене и тому подобную маловразумительную хрень. Чтобы поддержать разговор, спросил без малейшего интереса:


-- А что это за язык?


Он глотнул пива и задумчиво уставился на медленно ползущую серую водную рябь. Когда я уже решил, что ответа не будет, он неторопливо, перемежая повествование долгими паузами, рассказал мне о городе, затерянном в песках Аравии, древнем настолько, что исследовавшие его ученые до сих пор не могут придти к мнению, в какую эпоху он был построен. Более или менее определённо известно , что ему гораздо более миллиона лет, материал построек похож на камень, наподобие базальта, но при этом невероятно прочен и практически не поддаётся никаким внешним воздействиям, и даже в самый жаркий день остаётся холодным. Аборигены об этом городе хорошо знали, поскольку он время от времени показывался одиноким путникам в виде прекрасных миражей, но категорически отказывались не то что бы указать дорогу к нему, но и вовсе говорить на эту тему. Тем не менее спустя какое-то время нашелся человек, испытывавший острую нужду в деньгах, и согласившийся указать направление поисков.


Исследователи, в незапамятные времена отправившиеся на поиски Безымянного города, были готовы, как им казалось, ко всему, но только не к тому, что предстало перед их глазами. Городом его можно было назвать лишь условно, поскольку, чем бы он ни являлся, для проживания людей он не годился даже приблизительно. Огромное количество многократно пересекающихся друг с другом запутанных проулков, гигантские непропорциональные здания, не имеющие входов и окон, или, наоборот, пронизанные всевозможными отверстиями разных размеров и форм, причудливо искривлённые навесы и террасы, всё это имело странный, чуждый и неестественный вид, и было создано явно не для человека. И, как позже выяснилось, не людьми. Все поверхности в городе, даже такие, которые скрыты от взглядов, были покрыты искусной резьбой. И довольно быстро исследователи выяснили, что это не просто украшение. Символы, выбитые в покрытых мхом стенах, делали что-то такое, что иначе как магией не назовёшь. Одни препятствовали проходу, непостижимым образом заставляя людей сбиваться с дороги, другие медленно сводили с ума, третьи мгновенно убивали. Иной раз с людьми происходило нечто гораздо более худшее, чем смерть. Множество народу сгинуло в казавшимися монолитными только что стенах, внезапно проваливаясь в них, как в сгусток плотного тумана, и более их никто никогда не видел. Само пребывание в городе было для человека тяжело, долго мало кто выдерживал. Начинались галлюцинации, люди начинали слышать голоса, мало похожие на человеческие, видеть быстрые зловещие тени на периферии зрения, психика расшатывалась за считанные недели, а часто и дни. В Город тянулись караваны: одни, полные сил, надежд, и радужных ожиданий, туда, и множество других, метавшихся в горячечном бреду, а то и вовсе недвижных в мёртвом ступоре, обратно.


Шли годы. Столетия исследований и тысячи, а может быть, и десятки тысяч смертей позволили немного изучить этот таинственный язык. Были созданы своды тайных знаний, а все подступы к Безымянному городу тщательно охранялись. И не зря, надо сказать, охранялись, поскольку во все времена всегда находилось достаточно смельчаков, которых магия Города притягивала, подобно чудовищному магниту. Так было создано Братство, ряды которого пополнялись, по большей части, из числа этих безумных исследователей. По всему миру разошлись гонцы, ищущие странного. Были скуплены, выкрадены, или собраны другими способами древние книги, в которых хотя бы мельком упоминалось любое, относящееся к Городу, или хотя бы отдалённо чему-то подобному. Запретное знание тщательно охранялось, потому, что, выйди оно на свободу, мир, который мы знаем, исчез бы, почти не оставив после себя следа, как это уже не раз бывало в истории. Постепенно редкие и противоречивые данные собирались в величественную и ужасающую мозаику, которая позволяла немного приоткрыть завесу, скрывающую события ушедших эпох. Одним из камешков, слагающих эту мозаику, был язык Змеелюдей, цивилизации, предшествовавшей людям. Они правили планетой не менее миллиона лет, а может быть, и гораздо дольше, и сумма собранных ими знаний о мироздании не укладывается в человеческое разумение.


Знаки Змеиного языка, которые могли наносить только специально обученные люди, давали своим владельцам множество удивительных способностей. Знак Ветер давал способность если не летать, то планировать и падать с большой высоты без ущерба для здоровья, Знак Воды давал возможность находиться в воде неограниченное время, и почти сводил на нет её сопротивление. Некоторые знаки нужно было носить с собой в виде амулетов, некоторые работали только будучи внедрёнными в тело. Были и такие, которых можно было просто коснуться и они действовали лишь некоторое время. А были и вовсе такие, на которые достаточно было просто взглянуть.


Будь на его месте кто-то другой, я решил бы, что это обыкновенный шизик, да и время как раз такое, когда этих ребят начинает особенно жёстко плющить, но этот человек говорил так, что я ему почему-то поверил, сразу и без малейших сомнений. Мне не очень это свойственно, верить людям, а в особенности таким, которых вижу первый раз в жизни, но было в его манерах, голосе что-то такое, что становилось понятно: он не врёт. И определённо не псих.


Услышав эту историю, я долго молчал в оцепенении, осознавая, что жил всю свою жизнь в маленьком, ограниченном мирке, а настоящий мир куда как сложнее, и, вероятно, опаснее, чем я бы мог предполагать. Поистине, многие знания, многие печали.

Незнакомец тоже молчал, безмятежно попивая пиво.


-- А как можно получить такие знаки? --спросил я, наконец. -- Ведь не даете же вы их каждому желающему по первому требованию, иначе все бы давно уже с ними ходили.


-- Верно. -- улыбнулся мой загадочный собеседник. -- Не каждому и не по первому требованию. Ты, вот, например, не каждый желающий, да и приходишь сюда далеко не в первый раз, не так ли?


Я всегда чувствовал, что этот участок берега, между старым мостом и пустырём, заросшим ромашками и полынью, представляет собой не просто уголок дикой природы, ещё не затронутой бетонным мракобесием городской застройки, а действительно является неким особенным пространством, причем не только для меня одного, как я по наивности считал ранее, а явно чем-то большим, и поделился этим соображением со своим спутником.


-- Ты прав, -- ответил он и указал на огромный камень неподалёку, некогда, по всей видимости, вымытый водами реки из берега да так и оставшийся на том же месте. -- На стороне, которую не видно с берега, выбит Знак Пути. Рано или поздно тот, кто не хочет жить обычной жизнью, приходит сюда. Некоторые из этих людей присоединяются к нам, некоторые -- нет.


-- А отчего зависит, присоединится ли к вам кто-то, или нет? Не проходят испытание?


Я в своё время много читал о всевозможных тайных обществах и их занятиях, и помнил из прочитанного, что, несмотря на совершенно разные цели этих обществ, неизменным во все времена было только одно: неофитам доступ к тайным знаниям предоставлялся только после прохождения ими испытания, или некой инициации, часто не единственной.


-- Можно сказать, да. Первая инициация уже позади, ведь ты находишься здесь, именно в то время, когда сила Знака Пути максимальна. Она изменяется в зависимости от положения Солнца, и в меньшей степени, -- других звёзд. Человек, не готовый принять Знак, может быть, и пришёл бы сюда, но, скорее всего, быстро бы покинул это место, не вынеся давления на психику.


Я припомнил, что в прошлые годы именно так со мной и было, пару-тройку раз. Я, планировавший придти сюда с утра на целый день, вдруг по не понятной мне самому причине разворачивался и уходил, не успев даже выкурить сигарету. То вдруг совершенно неожиданно образовывались какие-то срочные дела на другом конце города, требующие личного присутствия, то звонили с работы, потому, что всёпропало и срочно нужно ехать разгребать чьи-то косяки, а однажды лопнула батарея и я затопил соседей снизу.


-- Но будут и другие. Не ты выбираешь себе Знак, а он выбирает тебя. И знай: не все переживают такую встречу, поэтому, если ты боишься, тебе лучше сделать вид, что встретил сумасшедшего, пойти домой, и продолжать жить той жизнью, к которой ты привык.


Я задумался. А есть ли мне, что терять? Череду бессмысленных, по большому счёту, работ, повышающих чьё-то благосостояние, но не дающих ничего, кроме куска пресного хлеба и глотка вина по праздникам? Женитьбу на хорошей, по мнению окружающих, женщине, которая будет якобы тебя любить, но при этом тщательно перепиливать тебе нервы всю жизнь, а в награду родит детей, непохожих на тебя и не интересующихся ничем из того, что составляет смысл твоего существования? Или, может быть, обитания в бетонной клетке площадью в треть сотни метров в составе бетонного муравейника, населённого  такими же счастливцами, а затем и торжественного погребения с соблюдением всех идиотских ритуалов, принятых в обществе окружающих тебя тел? И, спустя минуту, покачал головой.


Вместо ответа он вынул из кармана своей безразмерной толстовки левую руку, держа в ней какой-то небольшой предмет, и протянул мне. Как выяснилось, это и оказался один из тех Знаков, выгравированный на небольшом кусочке дерева, прикосновение к которым даёт временные способности. В моём случае это выглядело как внезапно вспомнившийся эпизод, который затерялся в глубинах памяти и вдруг промелькнул перед внутренним взором во всей своей первозданной яркости: вот я еду на метро, выхожу, уверенно сворачиваю направо, иду вдоль забора, снова сворачиваю, затем во двор, и вот уже и цель моего пути. И я даже знаю, кого спросить и что ему сказать.


Мой собеседник убрал вещицу обратно, улыбнулся мне и вдруг исчез. Вот только что сидел рядом с банкой пива в руках, а спустя мгновение я оказался один. Я даже не удивился.


Дорога к указанному мне месту, действительно, оказалась в точности такой, какой я её "вспомнил". Вывеска небольшого магазинчика, торговавшего всякой околоэзотерической всячиной и совмещённого с тату-салоном оказалась, в общем-то, последним эпизодом в моей старой жизни.


Потому, что впереди была новая, таинственная и немного жуткая.

Показать полностью
76

Знак

Темнота, как густые чернила каракатицы, окутывала переулок. Задумчиво подмигивал треснувшим плафоном недобитый фонарь вдалеке. Входить в эту темень было всегда страшновато, даже несмотря на то, что я люблю ночные прогулки, особенно в безлунные ночи. Тишина, одиночество, тьма, что может быть прекрасней? Прекращается извечная городская суета, исчезают толпы с улиц, город затихает и погружается в ночной торпор. Самое время для меня. Люблю вот так ночью прогуляться по городу. Людей нет, машин тоже почти нет. Последнее время, конечно, и людей, и машин сильно больше стало, но, как правило, поздним вечером всё остается таким же, как и многие годы назад. Люди боятся темноты. И того, что в ней бесшумно бродит. Меня не боятся, хотя я тоже люблю бесшумно бродить в темноте. Ну да, я странный, мне всю жизнь это говорили.


Не видно было ни зги, но я всё равно знал, что в глубине переулка должен кто-то быть. Обязательно должен, ведь на перекрёстке был Знак. Для обычного человека он не выглядел бы чем-то особенным, просто самая обычная нечитаемая загогулина, криво и косо выцарапанная на штукатурке. Граффити и граффити, чего в нём особенного. Вообще, наши должны благодарить графитчиков, ведь именно благодаря последним Знаки совершенно теряются в море бессмысленных потуг на самовыражения бесталанных варваров. Впрочем, кто знает, может быть, именно из практики писания Знаков, вполне вероятно, и произошла традиция малевать всякую малопонятную хрень на стенах. Разница только в том, что каракули на стене выведет маркером любой сопливый дегенерат, а вот Знак выведет лишь человек особого толка, способный понять значение Знаков, прошедший долгое и довольно мучительное Посвящение. Ходят слухи, что Знаки способны творить только те, в чьих жилах течет кровь древних Змеелюдей, а таких очень мало. В старых книгах написано, что Змеи с человеческим родом контактировали очень редко и неохотно, а потомство от них и того реже получалось. Да и побили Змеев в стародавние времена почти под корень, уж очень страшное они делать умели.


Проклиная темноту и безответственную молодёжь, расколотившую освещающие когда-то улочку фонари, я направился в переулок. Нужная мне дверь находилась в самом конце, за строительными лесами, которые тут стоят уже третий год, и мусорным баком, который иногда перемещается на другую сторону переулка, поэтому я двигался медленно и осторожно, почти наощупь, дабы не познакомиться с этим баком поближе. Иногда под подошвами хрустел какой-то невидимый мусор, прогремела пустая пивная банка. Вот и нужная дверь. Не зная, что это именно дверь, можно запросто пройти мимо: выкрашена она той же краской, что и стена, наличников нет, как нет и никаких отверстий, положенных нормальным, добропорядочным дверям, и тем не менее я стучу, и замираю в ожидании. Ждать обычно приходится долго. Прошлый раз, помнится, стоял тут не менее двадцати минут на морозе, и страшно замёрз.


На этот раз, однако, ждать пришлось недолго, минуты три, может быть, четыре. Дверь бесшумно отворилась, изнутри ни звука и так же темно, как снаружи. Понять, что дверь открылась, можно только по току чуть более тёплого воздуха, и легому шуму удаляющихся шагов. Перешагнув через высокий порог, ощупью нашариваю ручку двери и аккуратно закрываю её. Изнутри тяжёлый засов, сработанный так, что двигается абсолютно бесшумно. Придерживаясь рукой за стену, иду вперед, коридор дважды поворачивает, и становится светлее. На стенах тусклые светильники, дающие света ровно столько, чтобы было видно хоть что-то. В глубине коридора таится ещё одна дверь, на этот раз самая обычная, с массивной медной ручкой, на которой выгравирован ещё один Знак. Я касаюсь его рукой, Ничего вроде бы не происходит, но ручка поворачивается, и я попадаю во внутренние покои. На моём запястье вытатуирован другой Знак, и я знаю, что без этой татуировки войти бы я не смог. Не знаю, как это работает. И вообще мало кто знает. Одно слово, магия. А среди людей магов нет, да и не было никогда, не людское это дело. Попытки-то, конечно, были, только кончались плохо. Люди от занятий магией с ума сходят, а то и чего похуже. Один вон, в Лондоне, в начале 18 века прочитал кое-что такое, чего читать не велено, да и превратился незнамо во что. До сих пор про него вспоминают, а ведь нашли-то его тогда и уничтожили довольно быстро, но натворить делов он сумел. Да что говорить, даже нанесение Знаков очень сильно влияет. Я до Посвящения оливки не ел и вообще не понимал, что это за гадость, а сейчас что? За уши не оттащишь. Куплю килограмм, и сьем килограмм. Два куплю, сьем два. Большее количество не пробовал покупать, боязно чего-то. Не слышал об отравлении оливками, но в медицинские справочники в качестве прецедента попадать не очень хочется.


Алхимик, как всегда, сидел в своём кресле возле окна. Рядом на столе уютно горела калильная лампа. Всегда хочу его спросить, как он ухитряется сохранить столько антиквариата, все эти годы, да всё забываю. На столе, как обычно, сотни разнокалиберных пузырьков, на полках таинственные приборы из гнутого хитрым образом стекла и меди, а в последние годы добавились еще приборы из сверкающей нержавейки. Как всегда, сперва он долго меня разглядывает, изредка что-то бурча себе под нос, иногда подходит, выбираясь из своего кресла, оттягивает веко, оценивает цвет белков моих глаз, а может, и совсем другое что-то. Как-то, помню, заставил меня сплевывать в пузырек, унёс его куда-то, долго не появлялся. Вернулся мрачный. Объяснять ничего не стал, на вопросы не ответил. Да я особо и не спрашивал, исстари повелось, что Алхимики -- народ странный и опасный, очень себе на уме, и иметь с ними дело следует крайне осторожно и осмотрительно. Ибо были прецеденты. Каспара Хаузера бес попутал подшутить над горбуном-алхимиком, и что с ним стало? То-то же. Молчи погромче и целее будешь.


Но сегодня он весел, насвистывает что-то себе под нос. Дернул меня за ухо, постучал по суставам, довольно чувствительно саданул основанием ладони по спине. Жестом ткнул на стул у стены, я долго думать не стал и сел, положив перед этим пустой флакон на край стола. По договору я обязан возвращать флаконы, не знаю уж, по какой причине, но, видимо, это нужно. Даже разбитые. Вплоть до последнего самого маленького осколка. До сих пор помню, как ползал с лупой и пинцетом, собирая крошечные кристаллики, когда не в меру любопытная тогдашняя моя пассия ухитрилась найти флакон и выронила, в испуге, увидев, что я её заметил. Хорошо хоть, он был пуст.


Прихватив флакон, он почти бесшумно скрывается за боковой дверью. Я, хоть и замёрз порядком, не делаю попыток придвинуть стул ближе к камину, хотя искушение сильное. Хозяину это не понравится, а что такое, когда алхимик недоволен, знают все. В наших кругах новичкам рассказывают историю, как один не слишком удачливый клиент без спроса потрогал чучело птеродактиля, висящее в кабинете алхимика, так потом лет триста мучался. Алхимик ему такое снадобье соорудил, что бедняга, большой любитель противоположного пола, ни к одной женщине не мог прикоснуться, сразу белел и в обморок падал. Урок был понят правильно, Гильдию Алхимиков и раньше-то уважали, а после этого случая зауважали ещё больше.

Спустя недолгое время хозяин мастерской вернулся, и вожделенный флакон, завёрнутый в пергаментную бумагу, лег в мою ладонь. Но, против обыкновения, алхимик после этого не вернулся в своё любимое кресло, а направился к шкафчику, занимающему место под окном. Достав оттуда пузатую бутыль и два довольно кривых стакана, он налил прозрачной жидкости в оба, а один протянул мне. Выжидательно уставился. Я глотнул, и горячий комок пронёсся по пищеводу, в нос ударил тонкий можжевеловый аромат. Джин. Крепкий и отменно хороший, давненько я такого не пробовал. Мастер, не мешкая, налил ещё. Сам он пил мелкими, почти незаметными глотками, и себе второй раз наливать не стал. А я без раздумий взял стакан, отпил сразу половину и блаженно замер, крутя его в руке. Неровное, чуть зеленоватое стекло... Какой, интересно, это век?


-- Я слышал, вы иногда беретесь за небольшие подработки, мастер, -- сказал Алхимик. Он расслабленно откинулся в кресле, обнимая пузатый стакан пальцами, на вид излучая благодушие, но напряженный взгляд, которым он пытался меня не сверлить, говорил иное.

--Для друзей я иногда могу выполнить небольшие поручения, если это в моих силах, -- в тон ему откликнулся я.


-- О, если вы возьмётесь, то всегда можете на меня рассчитывать, как на своего друга, -- сказал Алхимик, и в его словах на этот раз отчётливо читалось волнение. -- поверьте, мастер, если вы будете испытывать нужду во мне, то вам ни в чём не будет отказа. Разумеется, если это в моих силах, -- произнес он и с усмешкой посмотрел на меня.


Я замер, обдумывая услышанное. Вернее, не столько обдумывая, сколько пытаясь сообразить, во что же он меня хочет втянуть. Но, в любом случае, цена, которую он предлагал, была велика. Настолько велика, что рискнуть стоило бы в любом случае, невзирая ни на что.

-- Я слушаю вас, мастер, -- произнёс я, допивая остатки джина. Алхимик немедленно вскочил, и, перемещаясь удивительно проворно для своей довольно тучной комплекции,  подлил мне ещё.


-- У меня есть одна дальняя родственница, -- сказал он, усевшись обратно, -- и мне хотелось бы, что бы за ней, ну вы понимаете, кто-то присматривал. Она молода, ветрена, а я не желаю, чтобы юная девушка попала в плохую компанию, и я подумал, может быть, человек с вашими умениями смог бы мне в этом помочь? Девочка очень похожа на мою покойную жену, и я к ней очень привязался.


У Алхимика дрогнул голос, и я его вполне понимаю. С возрастом, как ни крути, становишься сентиментальным. Сам грешен, знаю, о чём речь.


-- Я желаю защитить её от опасностей этого мира, и не мне вам рассказывать, досточтимый мастер, какими они могут быть. -- Алхимик откинулся в кресле и сквозь прищуренные веки вперил в меня взгляд.


Я глотнул ещё джина и наконец-то почувствовал, как уходит сковывавший тело холод. И причина была вовсе не в спиртном. О Древние, и всего-то? Какие-то 60, может 80 лет, необременительной работы, и это в обмен на благосклонность мастера гильдии Алхимиков?

-- О чём разговор, мастер. Я возьмусь.


Даже не представляю, что бы со мной стало, если бы я отказался. Вполне возможно, что я бы просто вышел отсюда, как ни в чём ни бывало, а мастер-алхимик продолжил бы поиски нужного ему специалиста, а может быть, всё было бы иначе. И об этом думать совсем не хочется. Я помню взломанные в 17 веке тайные покои Якова Брюса, простоявшие замурованными 160 лет. Твари, закованные там, были всё ещё живы и голодны, и что они претерпели за всё то время, боюсь представить. Даже не все из низ сошли с ума, были и такие, которые смогли сохранить рассудок...


Алхимик улыбнулся и требовательно протянул руку. Я сперва не понял, а потом вытащил из кармана завёрнутый в пергамент флакон и протянул ему, а затем наблюдал, как он осторожно откупоривает его и помещает внутрь крошечным пинцетом крупинку какого-то вещества, которое достал из одного из пузырьков на столе. Я искренне понадеялся на его память, ведь ни у одного из этих пузырьков не было этикетки, а сквозь тёмное стекло было не разобрать, что внутри. Память, знаете ли, вообще странная вещь. Иной раз отлично помнишь то, что происходило десятки лет назад, а то, что было вчера, вспомнить не можешь, как не силишься. А я ведь намного моложе Алхимика. Не удивлюсь, если он динозавров видел, вот как я его сейчас.

За обсуждением деталей как-то незаметно кончилась бутыль джина, кстати, тоже старинного стекла. Любит алхимик антиквариат, уж не знаю почему. Может быть, ему современные вещи кажутся недостаточно основательными? На это вся обстановка мастерской прямо так и намекает. Если табурет, так им убить можно, если стол, так не поднять. Стакан, который я держу в руке, я мог бы кистевым вывертом отправить в лоб алхимику, отчего он бы если бы не отдал Древним душу, то уж точно бы не очухался несколько часов. Разумеется, делать этого я не собираюсь, я же не враг себе. Но станан совсем не зря так тяжёл. Эх, не дурак был мастер, который его делал, совсем не дурак. Что-то явно знал о тогдашних посиделках в кабаках, не иначе.


Спустя полчаса я покинул келью мастера-алхимика тем же путём, как и попал в неё. Но идти мне было сильно проще, потому что я обрёл возможность видеть в темноте. Не знаю, как алхимик этого добился, но подозреваю, дело именно в той добавке, которую он внёс напоследок.

Полчаса ходу быстрым шагом и я уже дома. Привычная тишина, незастеленная постель. По комнате в беспорядке валяются разные вещи. Ну да, это не кабинет алхимика, где всё десятилетиями на своих местах, такая уж у меня натура. На автоответчике непрочитанное сообщение от шефа. Ну да, мне ведь всё же приходится ходить на работу, как и делать все прочее, что делают обычные люди. Как обычно, в выражениях шеф не стеснялся. По его мнению, я был абсолютно бесполезным работником, от которого одни неприятности. Был бы я помоложе, наверное, обиделся бы, ведь свою работу я делал всегда честно и с полной отдачей, но платили мне за это мало и довольно нечасто. Не умею я задницы лизать, да и учиться этому не хочу, пусть этим делом займутся те, кто имеет к такому почтенному и древнему занятию особую склонность. Последнее поручение шефа, не связанное с основной работой, было неоплачено вот уже полгода. Причём он это объяснял каким-то детским лепетом про то, что ему якобы "неудобно" выставить счёт заказчикам, а на самом-то деле он просто хотел меня проучить. Он-то, дуралей, считает, что я живу на те деньги, которые он мне платит, ну так пусть и дальше так думает, а я и не спорю. Наоборот, всесильно такое впечатление поддерживаю, и живу очень скромно. На какие доходы? А есть у меня доходы. Которые я не особо афиширую. Да при моём образе жизни другое и невозможно. Чем скромнее живешь, тем меньше привлекаешь внимания. А это очень важно, не привлекать внимания. Богатство, оно для дураков.


Люди рано или поздно заметят человека, который живет на широкую ногу, запомнят, начнут обсуждать. А там и выяснится, что он никогда не болеет, да и выглядит что-то очень молодо для своего возраста, да и вообще странный, не общается ни с кем. Подозрительно. В своё время таких, как я, изгоняли из племени, сажали на колья, жгли на кострах. Но мы научились быть незаметными. А как иначе? нас люди ненавидят. И есть за что.


Много у меня таких начальничков было. Я человек простой, в начальники сам не лезу, делаю свою маленькую работу честно и хочу за это денежку на хлеб насущный. И всё время находятся хитренькие, как им кажется, ребята, которые думают, что урвать своё (и, самое главное, не своё) надо сегодня, а завтра будь что будет. Живут одним днём, как, в общем-то, и большинство людей. Настанет время, и я найду детей и внуков моего начальника. К тому времени он, вероятно, будет уже при смерти, но я всё так же буду свеж и полон сил. Флакона хватает на 60-70 лет, и этого мне вполне хватит, чтобы не только выполнить взятые на себя обязательства, присмотреть за родственницей алхимика, а в свободное время ещё и отплатить всем своим обидчикам. Недаром ведь говорят: хорошо смеется тот, кто смеется последним. И я посмеюсь, видят Древние Боги, я посмеюсь.

Показать полностью
110

Ответ на пост «Бесплатно vs. Платно» 

Есть определённая категория людей с довольно любопытной логикой. Раз бесплатно, значит это никому не нужно, а раз их высочество изволит вас освободить от тяжкого бремени ненужной вещи, то, выходит, он ваш благодетель и вы ему обязаны.

Я воспитан так, что выкинуть хорошую ещё, годную вещь, не могу. Или отдам или как-то иначе использую, практика общества потребления -- сломалось, выкинь -- мне чужда. На одном из сайтов, специализирующихся на раздаче всего, чего угодно задаром, я периодически отдаю ненужное мне и иногда забираю ненужное другим,  которое мне бы пригодилось. Казалось бы, что может пойти не так?

Решил я как-то людей консультировать по вопросам своей профессии, бесплатно. Зря.

Понял я это как раз после непродолжительного общения с одним из упомянутых человечишек. Он сперва долго имел мне мозг идиотскими вопросами, а на мои, которые были заданы исключительно по делу и в целях понимания ситуации, упорно не отвечал или отвечал уклончиво. В итоге начал требовать обоснования каждой моей рекомендации, и в конце концов, когда я, потратив довольно много времени, все ему по полочкам разжевал, молча отказался от дара.

Выводы я сделал сразу и своё предложение снял. С тех пор только за деньги и в цене не стесняюсь, кому дорого пусть поищет дешевле.

А потом погуглил ник этого туловища и выяснил, что он активно присутствует чуть ли не на каждом ресурсе в сети, где можно хоть что-то урвать на халяву. То есть профессиональный халявщик, и их там таких очень немало.

Но хочу сказать следующее: есть в сообществах обмена вещами и действительно нуждающиеся люди, которым безвозмездная помощь будет очень кстати. Другое дело, что отдать вещь кому-то часто бывает не очень просто, все ведь заняты, бывает довольно трудно выкроить время, пересечься, и в любом случае это всегда требует гораздо больше усилий, чем просто выкинуть вещь на помойку. Делать добро вообще гораздо сложнее, чем делать зло или даже просто ничего.

Отличная работа, все прочитано!