В сбор “Всё для Победы” поступило крупное пожертвование от одной из золотодобывающих компаний Забайкалья — восемь миллионов рублей. Эти средства позволили Народному фронту оперативно закрыть три заявки от воинских частей.
Оборудование уже распределено по подразделениям. Бойцы передают слова благодарности всем, кто причастен к этой помощи.
Его называют называют «китайским единорогом», хотя на европейского единорога он похож довольно мало: тело оленя, хвост быка, копыта лошади, чешуя, разноцветная шерсть, один или несколько рогов. Зато как и единорог, цилинь считается добрым и благородным существом, появление которого предвещает благополучие.
Иногда предполагают, что название его могло прийти в китайский язык от северных соседей.
Современное китайское 麒麟 qílín в древнекитайском реконструируется как *g(ɯ)-rin (примерно \гэрин\). А в древнемонгольском встречается görügesün, обозначающее дикое животное, дичь, в том числе оленя или антилопу, откуда в современном монгольском происходит гөрөөс (göröös) — слово, которое употребляется в названиях диких копытных. Например, бор гөрөөс — косуля, марал гөрөөс — олень. А в корейском словом 고라니 (gorani) называется водяной олень (это вот этот, который с клыками, смешной).
И вот некоторые исследователи предполагают, в языках Восточной Азии существовало название дикого копытного, которое могло попасть в китайский и со временем превратиться в имя мифологического существа. А потом уже название цилиня распространилось по другим языкам из китайского: в японском 麒麟 читается きりん (kirin), в корейском — 기린 (girin). Причём в обоих языках это слово может обозначать не только мифическое существо, но и жирафа, но такое переосмысление уже произошло значительно позднее, в XV веке.
По другой версии цилинь происходит из североазиатских названий кита, которые можно приблизительно свести к реконструируемой форме *kalimV (последняя буква V означает неопределённый гласный). Например, в нивхском встречается qalm «кит», в эвенкийском — kalim, в эвенском — qalïm, в маньчжурском — qalimu, а в бурятском — xalim. А ещё для энецкого и нганасанского реконструируют основу *kalVyə со значением «мамонт», что тоже теоретически может оказаться источником цилиня, породившим цепочку заимствований, докатившуюся в итоге до Китая.
Сами китайцы тоже ещё не определились с этимологией своего слова, но в одной из своих версий рассматривают возможным источником слово 鱗 \lin\ ("чешуя").
Ферапонтова пустынь, Успенский собор.
Есть место, в котором вы не встретите туристов. Белый каменный «корабль» среди вятичских валов, переживший Литву, Екатерину, советский зерносклад — и полностью забытый гидами.
Выезжаю из Мосальска, буквально в 10 км почти в глухом лесу, есть уникальное место: Каменный монстр — монастырь. Кто и зачем его построил в этой глуши? И почему его так старательно игнорируют...
На карте Ферапонтова пустынь под Мосальском выглядит скромно: маленькая точка в глуши, очередной сельский храм между Калугой и Смоленском. Но на местности всё иначе.
Ты едешь по волнистой дороге, объезжаешь пару привычных деревенских поворотов — и внезапно врезаешься в белый храм. Перед тобой вырастает огромный Успенский собор, который местные до сих пор зовут просто «монастырём» и показывают гостям как каменный корабль среди полей, которые начали зарастать лесом.
Ферапонтова пустынь, Успенский собор.
Пейзаж вокруг — тихий: коровы, заросшие травой валы у реки, старые улицы Боровенска, где больше пустых домиков, чем живых дворов. Но чем дольше на это смотришь, тем настойчивее звучит один и тот же вопрос: кто и зачем воткнул этот каменный монстр в глушь — и на чьи деньги?
Когда сегодня смотришь на карту Калужской области, Мосальск кажется глубокой провинцией, задворками между Калугой и Смоленском. В средние века всё было наоборот: этот «край леса» стоял на пересечении интересов Чернигова, Козельска, позже Литвы и Москвы.
Но ещё до всех этих гербов и уездов здесь жили вятичи. Археологи находят по Мосальскому району древние городища: холмы над реками, обведённые валами и рвами, где сначала жили балтские племена, а потом славяне. Высокий берег, крутой склон к воде, дуга вала, остатки рва — классическая крепость без единого камня.
Мосальский уезд вообще оказывается сплошной археологической россыпью: городища на Можайке, Мощинское укрепление, цепочки поселений вдоль старых дорог.
До крещения Руси никто здесь не слышал ни о Сергии Радонежском, ни о митрополитах — зато отлично знали, где ставить вал, чтобы его было тяжело брать штурмом.
И вот что интересно: когда сегодня, двигаясь к Ферапонтовой пустыни, мы видим у Боровенки странно ровные гребни на берегу, логика подсказывает простую вещь. Здесь тоже когда‑то кто‑то оборонялся. В реестрах культурного наследия рядом фигурирует только «культурный слой монастыря» — без статуса «городище».
Возможно, конкретно этот холм археологи просто обошли стороной. Но в районе, где почти каждый высокий мыс над рекой превращали в крепость, вал у воды — не случайный рельеф, а след многовековой оборонительной привычки.
Преподобный Ферапонт Боровенский, Калужский, ученик преподобного Сергия. Церковное предание рассказывает историю почти пасторально. В конце XIV века, после Куликовской битвы, из Троице‑Сергиева монастыря выходит черноризец Ферапонт — ученик Сергия Радонежского. Он идёт на запад, в «глухие леса», несёт с собой икону Успения Богородицы и ищет место для молитвенного уединения.
В какой‑то момент икона якобы исчезает и чудесным образом находится в лесу. Ферапонт относит её назад — и всё повторяется. На третий раз он понимает: это Богородица сама выбирает место будущего монастыря — на берегу речки, в бору, где обильно растут травы и ягоды.
Красиво и чудесно, правда? Но если серьезно, давайте посмотрим на контекст.
Ферапонт — человек Сергиевой школы, связанный с московской церковной элитой периода собирания русских земель. А Мосальский край — спорный лесной фронтир между московским и литовским влиянием.
Монастырь ставят не в «пустом лесу», а на стратегическом перекрёстке:
у древних валов вятичей;
у старой переправы через реку;
на пути, по которому уже ходили торговцы и паломники.
Духовная миссия? Конечно. Но и маркер власти: «здесь — наша церковь».
Ферапонт закладывает здесь деревянную Успенскую церковь и маленький монастырь, который позже будут звать Боровенской или Ферапонтовой пустынью.
XIV век, Мосальский край. На бумаге мир делится не на «православных» и «католиков», а на княжества и их орбиты (поданство). Мосальск входит в пояс верховских княжеств, которые то признают власть Литвы, то тянутся к Москве.
Москва примеряет роль «собирателя русских земель» и защитника православия. Литва уже связана унией с католической Польшей, элиты получают бонусы за переход в католицизм, но восточные области остаются православными «русскими землями».
Митрополиты становятся разменной монетой: их то перетягивает к себе Москва, то добивается Литва, то Москва выторговывает у Константинополя отдельного митрополита «всея Руси» у себя.
А в лесу между ними — маленький монастырь.
Для московской стороны такая обитель — не только молитва, но и флаг на карте: «здесь — наша вера», т.е. наш закон и влияние. Для литовской власти наличие православного монастыря означает, что население окрестностей живёт по «русской» вере, даже если светская печать над уездом в этот момент литовская.
В XIV–XV веках фронтир всё чаще проходит и по картам епархий. Мосальский кремль с его валами защищает конкретный холм над рекой, а Ферапонтова пустынь пытается защитить куда более расплывчатую линию: границу мира, где бывшие вятичи окончательно станут православными крестьянами Москвы, а не подданными литовского князя.
По документам Ферапонтова пустынь — «малый, бедный монастырь». Но не спешите верить бумаге. В XVII веке даже бедная обитель — это земля, лес, пушнина, сенокосы, огороды, мельница, несколько дворов зависимых людей и постоянный поток пожертвований.
Представьте осень. На дворе сушится лён, из амбаров выходит человек с мерой, принимает зерно — часть за пользование монастырской землёй, часть в виде обетов. В огороде копают капусту и репу, на сенокосе дожигают костры. В кельях переписывают службы, в трапезной варится похлёбка, на кухне обсуждают, кого из послушников отправить с подводой в Мосальск — за солью, маслом, новостями.
Это не Троице‑Сергиева лавра и не Оптина пустынь — сюда не тянутся толпы паломников и жирные вклады от столичных бояр. Но для нескольких окрестных сёл такой «малый» монастырь — ощутимый центр тяжести. Здесь крестят, отпевают, мирят соседей, кормят в голодный год, дают ссуду зерном и принимают тех, кому в миру стало невыносимо. И всё это — в десяти верстах от порубежной крепости Мосальска.
В XVIII веке всё переворачивается. Время маленьких деревянных пустынь заканчивается. Церковные проекты растут, архитектура тянется за столицей.
В 1754 году последний игумен Гедеон закладывает в Боровенске новый храм — двухэтажный, в стиле петровского барокко, с вытянутым корпусом‑«кораблём» и объёмом, который явно превышает потребности местного прихода.
Для мосальской глуши это проект «вышего класса»: архитектура и масштаб выбиваются из ряда привычных сельских церквей. Логика понятна: если у тебя есть такой каменный флагман, тебя сложнее закрыть, легче получить покровителей, проще остаться заметным на карте епархии. Т.е. продолжать бизнес.
Пока в Боровенске поднимают стены и собирают деньги на отделку, в Петербурге готовят другой проект — секуляризацию монастырских земель. В 1764 году Екатерина II подписывает указ о передаче церковных земель государству; сотни обителей по всей империи лишаются вотчин, крепостных и части штата.
Ферапонтова пустынь попадает в тот же поток: монастырь как институт упраздняют, земли переходят в ведомство Эконом‑коллегии, братия расселяется по другим обителям.
Каменный собор при этом, как ни странно, достраивают и в 1766 году освящают уже как приходскую церковь — во многом стараниями казённого казначея Ивана Бегичёва, чиновника, который ведает этими бывшими монастырскими владениями.
Монахи десятилетиями собирали средства, чтобы превратить глухую пустынь в каменный корабль, а в момент, когда корабль спускают на воду, монастырь как субъект уже утонул в бумагах Эконом‑коллегии.
Интересно. Почему игумен Гедеон начал строить такой огромный собор именно в 1754‑м — за десять лет до секуляризации? Верил в силу каменного флагмана, не верил в реформы или просто играл в долгую?
После секуляризации жизнь вокруг белого корабля не останавливается — просто меняются правила игры. Если раньше экономика обители держалась на земле, лесе, сенокосах и крестьянах, то теперь главный ресурс — само здание храма и устойчивый спрос на обряды.
Как и все остальные обители, собор перестает быть феодалом и землевладельцем и становиться капиталистом, становясь на рельсы «ритуальной экономики».
Успенский собор становится крупным сельским приходом. Сюда ходят жители Боровенска, окрестных деревень, а в большие праздники — люди со всего Мосальского уезда. Священник получает казённое жалованье, но значительная часть дохода формируется из «ритуальной экономики»: требы, свечи, записки, заказные молебны, панихиды, крещения и венчания.
Если очень грубо, монастырь‑феодал сменился на храмом‑капиталист. Земля и крестьяне ушли в казну, но потребность людей в ритуале никуда не делась — просто монетизация сместилась с поля на подсвечник.
А потом XX веке храм закрывают, последнюю литургию здесь служат в 1935‑м, и под сводами, где пели херувимскую, ставят зерноочистительные машины и сепараторы. В алтаре — бункеры, в нефе — мешки с зерном, росписи замазывают или просто оставляют осыпаться вместе со штукатуркой. Каменные стены, которые монахи и крестьяне строили как вложение в вечность, теперь работают в режиме обычного сельхоз склада.
И при этом в головах местных почти ничего не меняется. Для документов это «зерносклад в селе Боровенск». Для людей — по‑прежнему «монастырь». Дети играют на заросших валах и слушают истории про подземные ходы и тайники с монастырским добром, зарытые в оврагах. Советский слой накрывает сакральное пространство, как новый настил полов, но не стирает его — просто добавляет ещё один этаж в памяти места.
В конце XX – начале XXI века тренд разворачивается ещё раз. Храм в Боровенске возвращают церкви, начинается медленный ремонт, латание крыши, укрепление стен. Белый корабль снова становится точкой притяжения — теперь уже не для крестьянских обозов с десятиной, а для паломников, краеведов и благотворительных фондов.
В 2010‑х годах Ферапонто‑Боровенская пустынь возрождается как подворье Мещовского Свято‑Георгиевского монастыря. Того самого, куда при Екатерине II, по преданию, определили последних насельников упразднённой Ферапонтовой пустыни.
Монахи, изгнанные в XVIII веке, возвращаются сюда через двести с лишним лет — не лично, а через институциональную преемственность. Круг тихо замыкается.
Сегодня этот белый каменный «корабль» стоит памятником всем эпохам сразу — от вятичских валов до указа Екатерины и советского зерносклада.
А вы, когда проезжаете мимо таких мест, видите только духовность — или за ней проступает система власти и денег?
Напишите в комментариях. Как часто вы вообще съезжаете с туристических маршрутов?
А я тем временем, завожу мотор и еду дальше...
Листал сегодня ленту в и наткнулся на пост одного юриста. История в духе «Сбер в очередной раз показал своё истинное лицо»: мошенники получили доступ к личному кабинету клиента, навесили на него кредит, деньги вывели, а бедолага остался с долгом и пошёл по судам.
Прочитал. Почесал затылок. И знаете, что скажу? Я не говорю, что такого не бывает, наверное, бывает. Но за мои десять лет работы в банке я видел и другую сторону медали. И она, как ни странно, не такая уж и злая.
Хотя, конечно, когда я пишу посты где я Сбер не особо хвалю. Но справедливости ради: в вопросах мошенничества там всегда работали очень оперативно, и клиентов не кошмарили, если те сразу шли в банк и писали заявления. Вопросы к службе безопасности есть всегда — кого-то они фильтруют на выдаче, звонят, выясняют цели, а кому-то выдают кредит без лишних вопросов.
Хочу рассказать вам случай из своей практики, где-то году в 2020-м. Я тогда работал в офисе, где знал всех местных бабушек-одуванчиков, потому что сам жил недалеко.
Заходит ко мне одна такая постоянная клиентка. Пенсионерка, лет под 70 (ещё имеет полное право брать кредиты). Обычно она приходила только пенсию получить да ЖКХ оплатить. А тут заходит и с порога: «Хочу кредит».
Я привык, что в таком возрасте люди берут либо на срочный ремонт, либо на лечение, либо на стоматологию. А тут она говорит: «Мне нужно 600 тысяч».
Я даже переспросил. Уточнил, не ослышался ли. По ней вообще нельзя было сказать, что она такие суммы без боли в сердце может обсуждать. Не ослышался.
Включаю стандартный регламент, потому что подозрения уже зашкаливают, и начинаю аккуратно выяснять: зачем, для чего, какие цели. И тут со стороны этого божьего одуванчика начинается откровенное хамство: «Чего пристал? Делай свою работу! Ремонт я делаю, тебе какая разница?».
Я аж опешил. Раньше мы с ней на улице здоровались, она всегда вежливая была. Понимаю, что сделал всё, что мог, и моя совесть чиста. Ладно, оформляю. Без своих обычных «впариваний» допов, без страховок (совесть всё-таки осталась, хоть и немного). Ввожу доход, отправляю на рассмотрение.
И тут система одобряет. Все 600 тысяч. Обычно банк автоматически режет сумму исходя из платежеспособности, возраста и кредитной истории. А тут — одинокая пенсионерка, далеко не самая «заряженная», и 600 тысяч!
Я, для очистки совести, ещё раз спрашиваю: «Точно ремонт? Уверены? Пенсия маленькая, ставка, вот это вот всё?». Она ни в какую. «Жми кнопку, выдавай!». Ну, моё дело не хитрое. Жму.
И тут — оп! Операция приостановлена.
У меня на экране никакой информации, у клиента никаких оповещений. Сидим, смотрим друг на друга. Честно скажу, в тот момент я испытал облегчение. А клиент негодует. В этот момент у бабули звонит телефон. Оказывается, это служба безопасности Сбера (не те, что из мест не столь отдаленных звонят и просят перевести деньги на «безопасный счёт», а самые настоящие, штатные).
И начинают они с ней беседовать. Я не слышал, что ей там говорили, но по её ответам было понятно: сначала она бодро отвечала, как и мне — «ремонт, вам какое дело». А минут через 15 допроса я смотрю — плачет моя бабуля. Стоит, слёзы вытирает. Кладёт трубку, возвращается ко мне и говорит: «Не надо мне кредит».
Я спрашиваю: «Что случилось-то?».
Она: «Обманули меня».
И тут, знаете, меня немного порвало. Я не стал читать ей морали, но спросил: «А мне-то вы почему правду не сказали? Я же с вами тут который год работаю, мы же с вами на одной улице живём, вы со мной здороваетесь. Я же вас сразу предупредил, что что-то не так. Почему вы незнакомому дяде по телефону готовы были всё отдать, а мне, сотруднику, который пытался вас остановить, даже говорить со мной не хотели?».
Она ничего не ответила. Просто молча развернулась и ушла. И в наш офис она больше не приходила. Видимо, стыдно стало.
Этот случай я вспоминаю каждый раз, когда читаю посты про «злых банкиров» и «систему, которая душит людей». Я не идеализирую банки, и система там не всегда справедлива, скорее даже всегда несправедлива. И да, я сам сейчас с ними воюю за свои права.
Но этот рассказ я написал для трёх вещей.
Во-первых, спасибо тому сотруднику службы безопасности. Тому самому, который 15 минут вытягивал из неё признание, вытянул и объяснил, что к чему. Потому что я, менеджер у окна, к сожалению, не всегда обладаю полномочиями залезть человеку в голову и отменить операцию. И если бы не этот парень на проводе, кто знает, чем бы закончился её ремонт.
Во-вторых, люди, ну будьте вы бдительны! Девочки в зелёных галстуках и мальчики вместе с ними вам зла не желают. Ну, по крайней мере, осознанно. И если вы попали под влияние мошенников — говорите об этом! Не стесняйтесь. Если менеджер задаёт вам вопросы, не хамите в ответ. Он не враг. Он, может быть, единственный, кто пытается вас спасти от вас самих.
И в-третьих, призыв ко всем нам оставаться людьми. Я понимаю, что банковские сотрудники иногда кажутся злодеями. А иногда и правда ими становятся — под давлением планов, злых начальников и системы KPI. Но ни один план, ни один злой руководитель не должен заставлять вас быть скотиной. Хотя бы немного человечности.
Помогайте друг другу. Неважно где: в магазине, в банке, на улице. Будьте бдительны к себе и окружающим. И если видите, что человека обманывают — попробуйте его остановить. Даже если он хамит в ответ.
Я как менеджер не смог её остановить. Но служба безопасности смогла. Потому что они были на её стороне. И это важно помнить.
Берегите себя и свои деньги. И не забывайте оставаться людьми.
По государственному кадровому прогнозу на 2026 – 2032 годы российская экономика нуждается в более чем 12 млн работников. Причем подавляющее большинство из них должны заменить уходящих на пенсию. Какие именно специальности окажутся наиболее востребованы – смотрите в нашей инфографике.
Анализ: Ирина Середкина
Дизайн: Олег Сдвижков
Рисунки: Дмитрий Петров
Источник
