—Шевелится? — уточнил я, делая профессионально-нейтральное лицо. Может, нервный тик, может, спазм…

—Да. И… там выросла шерсть. Пушистая.

Я на секунду завис, перепроверив связь между ушами и мозгом. Шерсть. На фимозе. Пушистая.

— Ладно, — вздохнул я. — Давайте посмотрим. Подготовьтесь.

Что я ожидал увидеть? Воспалённую ткань, возможно, скопление смегмы… Уж точно не то, что предстало моим глазам.

Фимоз был заметно увеличен, неестественно набухш. И он действительно пульсировал, будто живой. Но главное – из узкого препуциального отверстия торчал пучок короткой, густой, дымчато-серой шерсти с чёрными пятнышками. И этот пучок… шевелился. Слегка вздрагивал.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая только моим размеренным дыханием и учащённым дыханием пациента.

— Фёдор… Сергеевич, — начал я, отводя взгляд от клинической картины, больше похожей на кадр из плохого фантастического фильма. — Скажите честно. Не было ли в последние дни… странных происшествий? Контактов с животными, например?

Он задумался, всё так же смотря в потолок.

—Ну… у младшей сестры хомяки. Она их разводит. Вчера ночью один сбежал, Джек. Джунгарский. Весь дом перерыли – нету. Сестра ревёт.

В моей голове щёлкнуло. Пазл сложился в сюрреалистичную, но безупречно логичную картинку. Тёплая, тёмная, узкая… с точки зрения джунгарского хомяка, потерявшегося в громадной пустой квартире ночью, это могла показаться идеальной норкой. Я даже, кажется, представил его маленькие лапки, деловито раздвигающие кожные складки.

— Так, — сказал я твёрдо, гася в себе истерический смех и включая режим «хирург, надо резать». — Ситуация, скажем так, нестандартная. Но я почти уверен, что ваш диагноз – «Phimosis Criceti», если можно так выразиться. На всякий случай сделаем рентген. Нужно понять… э-э-э… масштабы вторжения.

Рентген подтвердил всё. В полости препуциального мешка чётко просматривался маленький скелетик, свернувшийся калачиком. Наш Джек явно устроился с комфортом.

Операция по экстренному циркумцизио была проведена в тот же день. Когда я осторожно рассек кожу, оттуда показался маленький серый комочек. Он сидел, нагло надувшись, и щурился на яркий свет операционной. Жив и здоров, чёрт бы его побрал. Пациент так же теперь здоров. Можно даже сказать "Раскрыл свою душу, хе-хе". Медсёстры, которые обычно невозмутимы как скалы, тихо хихикали в углу.

Фёдоров очнулся уже без «квартиранта» и с открытой головкой. Выписали его быстро.

Я уже стал забывать эту историю, как через пару месяцев он снова появился в моём кабинете. Не один. С коробкой, из которой доносился шуршащий писк, и с неприметным баночным консервом.

— Сергей Петрович, — сказал он, краснея, но уже с улыбкой. — Это вам. В знак благодарности. Хомячки… это дети Джека. Сестра говорит, пусть живут у вас, если не хотите. А это… от отца. Он на Севере работает. Мясо тюленя. Говорит, деликатес.

Я был тронут. Хомяков, пяти визжащих джунгариков, мы поселили в живом уголке в холле поликлиники. Они стали неофициальными талисманами отделения. А консервы я как-то вечером открыл, решившись на гастрономический эксперимент. И знаете что? Оказалось невероятно вкусным. Нежным, жирным, с каким-то глубоким морским привкусом.

Казалось бы, история закончена. Ан нет. Месяц назад на приём к нашим хирургам привели девушку. Она застряла рукой по локоть в банке с солёными огурцами. Пыталась достать самый последний, со дна.

Фамилия девочки была Фёдорова. Младшая сестра.

Я смотрю на бегающих в клетке хомячков, доедаю последний бутерброд с тем самым тюленем и понимаю – с этой семьёй всё не просто так. В них есть какая-то магия абсурда. И, чёрт возьми, жизнь с ними точно не бывает скучной.