Страх темноты — один из самых древних и пугающий наше воображение ещё с детства своей неизвестностью. Простые старые обои на стене или свисающая с кресла одежда приобретает черты страшных монстров, которые хотят нас утащить или съесть. Рано или поздно, с возрастом, это забывается. Но иногда бывает такое, когда в темноте действительно прячется что то нехорошее и оно жаждет вашей смерти. Лучше включите свет, если вы читайте эту историю вечером, если хотите лишний раз обезопасить себя от того, что может прятаться во тьме вашей же собственной квартиры.

Информацию об этом я получил чисто случайно и произошло это кошмарное событие в 80 — 90 гг. Это история об одном старом приюте, о существовании которого все забыли на просторах того места, а адрес и название города, где он находится, не известны до сих пор. Всё, что известно об этом приюте, так это о его крайне неблагоприятном благоустройстве; снаружи старые, потрескавшиеся, серые стены, носящие на себе чуть съехавшую, поросшую мхом крышу, а внутри обшарпанные, полусгнившие, деревянные стены, полы и потолки, пыльные и пачканные окна. В нём обитали немногочисленные худые сироты малых и средних лет и такой же немногочисленный и равнодушный ко всему персонал. Здание располагалось где то за пределами неизвестного города, почти что в лесу, куда люди заходили или заезжали крайне редко. Порой даже отопление туда едва поступало, говорили, что и еда там была не самой приятной на вид.

В этом старом здании, как уже было сказано, находилось не так много людей и всего там, включая детей и персонал, было от 30 до 55 человек. И все они пропали без вести... Ведь однажды ночью оно вышло из темноты и в течение месяца убило их всех.

В одну ночь в этом здании начали пропадать дети. Сначала пропал один, а затем и второй, на что персонал едва обратил внимание, списав на "ребёнок просто сбежал", что, судя по всему, было не редкостью в таком здании. Возможно только этим бы всё и ограничилось, если бы дети массово не жаловались на то, что у них в шкафу и под кроватями кто то сидит. Говорили, взгляд у детей был испуганный, а руки дрожали. Один, который был особенно тихий после тех случаев, даже сказал, что видел, как под кроватью его соседа светились два белых огонька и что на него тогда из под той самой кровати кто то смотрел.

Массовое беспокойство детей, к удивлению, единственное, что заставило взрослых принять хоть какое то здравое решение. И они решили поставить дежурного в коридоре возле детской спальни.

На третий день и ночь всё вроде было нормально, но на четвёртый в комнатах стали находить царапины на полу, на стенах и, особенно, под кроватями. Некоторые дети сказали, что видели, как шкаф в их комнате открылся изнутри и от туда на них смотрела очень страшная и высокая женщина. Что интересно, подростки тоже жаловались на нечто подобное, но конкретных описаний, кроме высокого роста, светящихся глаз и длинных рук от них добиться не удалось, но в уже имевшимся описания взрослые едва ли поверили, списав на детское воображение.

Следующий отрывок будет описан, исходя из рассказов исчезнувшего без вести того самого дежурного в коридоре ночью.

После слухов о женщине из шкафа ни кто не пропадал ещё две ночи. Однако, потом случилось то, от чего он решил уходить из этого здания как можно скорее. Дежурный тогда сидел в тёмном, освещаемом лишь тусклым светом из окна, пыльном и скрепучем коридоре. Он бы так и уснул там в очередной раз, забыв про припасённую при себе книгу, как вдруг услышал, как рядом с ним что то упало. Мигом очнувшись от дремоты, дежурный огляделся по сторонам и увидел справа от себя лежащий на полу пустой горшок, который до этого стоял на подоконнике. Дежурный списал это на дряхлый подоконник, но, всё же, напугался от внезапного ночного шума. Повернув голову в другую сторону, он увидел то, что и превратило его на утро в паникующего человека.

Он увидел стоящую в нескольких метрах от себя ту самую женщину. Но сложно было, судя по её внешности, называть это нечто женщиной. Она была невероятно высокая, тощая и полностью голая. Кожа была серо-белого цвета и полностью тёмной на руках и на ногах. Руки и ноги этого существа были очень длинными, а её кисти были такими огромными, что, по ощущениям, они могли раздавить человеческую голову. На этих жутких руках были длинные пальцы с длинными и острыми когтями. С её головы свисали длинные, чёрные, распущенные волосы. Но самое страшное было — лицо этой женщины. Вместо рта у неё огромная, улыбчивая, пасть, а зубы у неё острые, как у акулы. Видимы были только пасть и нос, а остальной половины лица у неё будто и не было — просто чёрная дыра, из которых на него смотрели два круглых, маленьких, белых огонька.

Дежурный замер тогда, сидя на своей скамейке и не в силах пошевелиться под взглядом этого чудовища. Но оно отшагнуло назад и словно испарилось в воздухе, оставив дежурного с животным страхом внутри, вместе с вопросом "что это было?". Неизвестно, сколько ещё он так сидел. Сидел до тех пор, пока из детской спальни не послышались крики и шум. Дежурный смог тогда встать, открыть дверь и забежать в комнату. Внутри он увидел проснувшихся детей, которые подорвались с кроватей и группой прижались к стене возле угла. Все они дрожали и в страхе смотрели на шкаф, дверь которого была открыта.

На утро выяснилось, что пропало ещё двое детей и один подросток. Дежурный тогда с криком оповестил остальных, что уходит отсюда. Никто не поверил в его рассказ о том, кого он увидел в коридоре, однако воспитатели потом весь день молчали и странно переглядывались, словно от части уже сами верили словам дежурного. И неудивительно, учитывая, что они чаще всего слышали жалобы от детей, чьи описания монстра в шкафу совпадали с произошедшим. Вечером же дети плакали и отказывались заходить в спальни, крича, что эта "страшная тётя" у них под кроватью. Некоторые даже полностью отказывались от еды почти весь день и прижимались друг к другу, в попытке найти укрытие. Подростки же тогда решили полностью отгородиться от взрослых, закрыв свои двери и решив действовать самим. Воспитателям не удавалось их переубедить.

Директор приюта тогда впервые задумался, что ему делать дальше, ведь он разрывался между бюрократией и принятием решений нагрянувшей проблемы. Он, как и многие другие, всё ещё настаивал на том, что в дом просто проникла какая то сумасшедшая, что и рассказал приехавшей на его вызов милиции. Проблемой было и то, что приют находился, по его же словам, у чёрта на рогах, от чего сюда мало кто доезжал вообще.

Сотрудники милиции тогда решили остаться в приюте на ночь, чтобы выследить предполагаемого преступника, а детей же решили уложить спать группой в коридоре с включённым светом. Двери в спальни, как и многие пустые комнаты с кладовками, были закрыты на ключ.

С той ночи прошло ещё 5 дней, за которые ничего странного не происходило и дом, будто бы, дальше жил своей жизнью. Но, однажды ночью, во всём здании пропал свет. Дети проснулись в тёмном коридоре и устроили панику, но воспитатель их успокоил. На утро выяснилось, что пропали уборщица, воспитатель и двое милицейских. На стене в кабине туалета, в который, по словам другого воспитателя, ушла уборщица, были обнаружены брызги крови, а в коридоре второго этажа был обнаружен клочок от униформы милицейского. Выяснилось также, что провода в щитке были порваны, будто их кто то ножом порубил. От осознания новых пропаж даже у взрослых началась тихая истерика, а оставшийся милицейский вызывал подкрепление. Директор не знал, сидеть ли ему на месте или вызывать кого то ещё, а некоторые воспитатели уже бежали прочь из этого места, оставшиеся взрослые были единственными, кто удерживал детей на месте, не давая им выйти в холодный, мрачный и мокрый лес. Подростки тогда, по словам некоторых, уже брались за всё, что попадалось под руку и походило на оружие, но их взрослые уже не смогли отговорить.

Когда приехало подкрепление милиции, было решено перевозить детей и персонал в другое место, но для этого нужно было ждать прибытие автобусов, которые, в следствие места нахождения приюта, приехали бы сюда не скоро. Пришлось ждать ещё одну ночь, которая стала для всех роковой.

Ночь настала и ни одна её минута не прошла хоть и немного со спокойствием. Никто и не думал спать, ибо все боялись неизвестного. Часы и минуты тянулись долго и, вдруг, ночную тишину разорвал женский крик на одном из этажей дома. Милицейский, прибежавший на звук, обнаружил прижавшуюся к стене, сидящую на полу, с выпученными глазами, всю в слезах и стрясущуюся уборщицу. Милицейский стал уводить её, пока та что то невнятно бормотала и только на улице смогла дрожащим и жалобным голосом рассказать, что видела, как это существо держало в руках мальчика, чью грудь оно разорвало, как конфетную обёртку.

Вскоре, в след за этим, послышался звук выбитого стекла, а затем и крики подростков, четверо из которых пулей вылетели из окна. Милиция потом долго искала их по всему лесу и нашли дрожащими, совсем безмолвными от оцепенения. Не успев отойти от произошедшего и принять хоть какое то решение, из здания послышался выстрел вместе с криком, в след за которыми послышались душераздирающие крики детей.

Утром единственная оставшаяся уборщица до сих пор была в панике и продолжала твердить об увиденном. Пропало несколько подростков, найден труп милицейского в луже собственной крови. Его нашли с четырьмя глубокими порезами, тянущимися о шеи до нижней части живота; по словам следователя, его будто бы медведь растерзал. Без каких либо следов пропал директор приюта вместе с большей частью детей. Из младших осталось лишь трое.

В комнатах были следы погрома, валялись осколки, следы крови и волочения в темноту. Милиция после пропажи свои сотрудников вызвала более серьёзное подкрепление, уже с собаками, которые, почему то, отказывались заходить в здание. Детей же увезли в областную больницу, ибо нельзя было их переводить в другой приют с такой чудовищной травмой. Следователи и детективы пытались расследовать это дело, а здание же было на всегда закрыто и заброшено.

К несчастью, для всех выживших это был не конец кошмара. Спустя недели выяснилось, что пропали и все остальные; и оставшиеся дети и уволившейся персонал. Не было ни каких улик, которые могли бы указывать, куда они пропали из собственных квартир и домов — все они исчезли без следа.

До своей пропажи, некоторые дети прозвали этого монстра Мордорой.

Глава 4. Церковь Святой Анны

Утро началось с петуха.

Алесь открыл глаза и несколько секунд всматривался в незнакомый потолок — деревянные балки, побелка с трещинами, пучок сушёных трав, подвешенный к люстре. Петух за окном заорал снова — хрипло, требовательно, будто вызывая мир на дуэль. Часы показывали половину седьмого. Он проспал подъём — впервые за много лет.

В доме уже пахло кофе и чем-то печёным. Алесь оделся (светлая рубашка, бежевые брюки — сегодня по плану церковь, нужно выглядеть прилично) и вышел в гостиную. Кармела сидела в том же кресле, что и вчера, и перебирала какие-то травы, раскладывая их по маленьким холщовым мешочкам. При дневном свете она выглядела моложе и будничнее — просто пожилая женщина за домашней работой. Но глаза оставались теми же: глубокими, знающими.

— Выспался? — спросила она, не поднимая головы.

— Удивительно, но да, — признался Алесь. — Хотя вчерашнее… я до сих пор не понимаю, что это было.

— А зачем тебе понимать? Ты же инженер. Инженеры не понимают электричество — они его используют. Так и здесь. Ты вчера использовал аше. Впервые в жизни.

Алесь сел напротив. На столе уже стояла чашка кофе — видимо, для него. Он взял её без возражений.

— Что такое аше? — спросил он. — Я читал, но…

— Читал, — Кармела усмехнулась. — Ты много читал. Аше — это то, что нельзя прочитать. Это энергия. Дух. Благословение. Сила, которая идёт от Олодумаре через ориша к людям. Когда ты танцевал, ты не двигался сам — аше двигало тобой. Ты почувствовал?

— Да, — тихо сказал он. — Почувствовал.

— Вот, — она кивнула, будто этот ответ всё объяснял. — Допивай кофе. Мигель отвёз машину на починку, но он скоро вернётся. И мы пойдём.

— К церкви Святой Анны?

— К ней. Той самой, о которой ты спрашивал.

Она замолчала, и Алесь понял, что расспрашивать дальше бесполезно — Кармела отвечала только на те вопросы, на которые хотела отвечать, и ровно в том объёме, в каком считала нужным.

Мигель вернулся через час, весёлый и взмыленный. Машина, по его словам, «почти готова, осталось только найти нужную гайку, но это mañana». Алесь уже не вздрагивал от этого слова.

До церкви Святой Анны они шли пешком — она находилась в пятнадцати минутах от дома Кармелы, в старой части Тринидада. Улицы здесь были ещё уже, чем в Гаване: булыжник, вытертый до блеска тысячами ног, нависающие балконы, увитые бугенвиллеей, тенистые внутренние дворики, видимые сквозь приоткрытые двери. Город казался не реальным, а сошедшим с пожелтевшей открытки: слишком красивым, слишком правильным в своей обветшалости.

— Вот она, — сказала Кармела, останавливаясь.

Церковь Святой Анны была невелика по сравнению с соборами Гаваны и Сьенфуэгоса — простая, почти деревенская архитектура, белёные стены, скромная колокольня. Но что-то в её облике заставило Алеся замереть. Он не сразу понял, что именно: здание было старым, очень старым — старше, чем всё, что он видел на Кубе до этого. И при этом — живым. Камни дышали. Буквально: пористый известняк, из которого была сложена церковь, впитывал утреннюю влагу и отдавал её обратно, отчего стены казались влажными, тёплыми, почти одушевлёнными.

— Она построена на месте старого святилища, — сказала Кармела, будто отвечая на незаданный вопрос. — Ещё до испанцев здесь было место силы. Индейцы таино приходили сюда молиться своим богам. Потом пришли испанцы и построили церковь — думали, что так будет правильно. Но земля помнит. Земля всегда помнит, кто был первым.

Она толкнула деревянную дверь, и они вошли.

Внутри было сумрачно и пусто. Ни туристов, ни прихожан — только они втроём. Алтарь украшен скромно: несколько свечей, статуя святой Анны с маленькой Марией на руках, букет живых цветов. Но Алесь, наученный опытом, сразу начал искать то, что лежит за пределами видимого. И нашёл.

У подножия статуи, почти скрытый цветами, лежал небольшой камень — отшлифованный морем, круглый, тёмно-синий. Перед ним стояла плошка с водой. А на самом камне, едва заметные в полумраке, были начертаны те же угловатые знаки.

— Йемайя, — тихо сказал Алесь.

— Да, — Кармела подошла ближе. — Эта церковь — её дом. Неофициально, конечно. Официально здесь святая Анна. Но все местные знают: святая Анна — это Йемайя. Мать Марии, мать всего живого. Она владычица морей. И она ждала тебя.

— Меня? — Алесь отшатнулся. — Почему меня?

— Потому что ты пришёл не просто так, — Кармела повернулась к нему. — Ты думаешь, ты приехал на Кубу смотреть соборы? Нет. Тебя привело сюда что-то другое. Что — я пока не знаю. Но предки говорят, что ты — не случайный человек. У тебя есть дар.

— Какой дар? — голос Алеся прозвучал резче, чем он хотел. — Я инженер. Я считаю балки. Я не верю в дары.

— Вера тут ни при чём, — Кармела пожала плечами. — Дар либо есть, либо нет. У тебя есть. Я это видела вчера. Ты вошёл в круг, ты танцевал, ты слышал барабаны не ушами — сердцем. Так не бывает с теми, у кого нет дара.

Алесь хотел возразить, но в этот момент дверь церкви скрипнула, и вошёл человек. Высокий, сутулый, в выцветшей рубашке и старой соломенной шляпе. Ему было лет шестьдесят, кожа — как дублёная, руки — в шрамах. Рыбак, определил Алесь по характерным мозолям на ладонях. Вошедший перекрестился на алтарь, потом поклонился камню и что-то прошептал, коснувшись воды в плошке. Затем повернулся и, заметив Кармелу, расплылся в улыбке.

— Кармела! Madrina! — он подошёл и поцеловал её в щёку.

— Хосе, — она кивнула. — Как улов?

— Плохо, — он вздохнул. — Море сердитое. Но теперь, когда я попросил Йемайю, всё наладится.

— Конечно, наладится, — она погладила его по плечу. — Иди, Хосе. У нас здесь дела.

Рыбак кивнул, бросил быстрый взгляд на Алеся — оценивающий, без враждебности, но с явным любопытством — и вышел.

— Видишь? — Кармела повернулась к Алесю. — Это и есть вера. Не книги, не догматы, не расписание. Человек пришёл к морю — а море не даёт рыбы. Человек пришёл к Йемайе — и надеется, что море сменит гнев на милость. Это работает. Не всегда так, как мы хотим, но работает. Потому что здесь, — она прижала руку к груди, — люди знают: мир больше, чем мы думаем.

Алесь молчал. Он смотрел на камень, на воду, на статую святой Анны — и впервые не анализировал, не искал логических связей. Он просто стоял и чувствовал. Тишину. Покой. И ещё что-то — присутствие. Словно в церкви, кроме них троих, был кто-то ещё. Кто-то огромный, спокойный, внимательный. Кто-то, пахнущий солью и водорослями.

— Я чувствую это, — прошептал он. — Но не понимаю.

— Ты всё время хочешь понять, — Кармела покачала головой. — А надо просто быть. Когда ты чертишь свой проект, ты же не думаешь, почему работает закон физики? Ты его применяешь. Вот и здесь так же. Будь. А понимание придёт. Или не придёт — это не главное.

Она достала из кармана маленький мешочек — один из тех, что собирала утром, — и протянула Алесю.

— Что это?

— Ресгардо. Талисман. Носи с собой. Внутри травы и немного земли от этой церкви. Для защиты. Тебе понадобится.

— Защиты от чего?

— От того, что идёт за тобой, — Кармела посмотрела ему прямо в глаза. — Не спрашивай, я пока не знаю. Но предки говорят ясно: ты привлёк чьё-то внимание. И не только светлое.

Алесь сжал мешочек в руке. Ткань была тёплой — то ли от рук Кармелы, то ли отчего-то ещё. Он хотел что-то сказать, но не нашёл слов. Просто кивнул и убрал талисман в нагрудный карман, туда же, где уже лежал образок святого Христофора.

— Теперь иди, — сказала Кармела. — Я останусь здесь ненадолго. Мне нужно поговорить с Ней.

Алесь вышел на улицу. Мигель ждал его, прислонившись к стене, и курил.

— Ну что? — спросил он. — Всё посмотрел?

— Не уверен, что я что-то смотрел, — ответил Алесь. — Скорее, это смотрело на меня.

— О! — Мигель уважительно кивнул. — Это хорошо. Значит, тебя приняли. Пойдём, тут рядом есть отличный паладар. Тётя сказала накормить тебя обедом. Ты будешь пробовать ропу вьеху.

Они пошли по узкой улочке вверх, к маленькому ресторанчику, спрятанному за увитой плющом аркой. Алесь шагал и чувствовал, как из нагрудного кармана исходит тепло — ровное, мягкое, успокаивающее. Он не верил в талисманы. Но сейчас, в этом странном городе, под этим странным небом, ему было всё равно, во что он верит. Ему было достаточно того, что он чувствовал.

В паладаре их встретила молодая женщина с приветливой улыбкой. Мигель заказал за обоих: ропа вьеха, чёрные бобы, рис, жареные плантаны и — «для храбрости» — два мохито. Алесь хотел отказаться от алкоголя, но вспомнил совет про знак доверия и промолчал.

— Расскажи мне про Кармелу, — попросил он, когда принесли еду. — Как она стала… той, кто она есть?

— А, это долгая история, — Мигель отхлебнул мохито. — Но если коротко: её бабушка была сантерой. И прабабушка. У нас это часто передаётся по наследству. Кармела с детства видела духов. Говорят, в пять лет она разговаривала с ориша так, будто это её соседи. В двенадцать прошла первое посвящение. В двадцать стала сантерой. Сейчас она — мать для всей округи. К ней идут, когда болеют, когда ссорятся, когда теряют работу. Она помогает всем.

— Она говорила про дар.

— Ну, если она сказала, что у тебя дар, значит, так и есть, — Мигель пожал плечами. — Она никогда не ошибается. Ты, amigo, можешь не верить, но это не имеет значения. Река течёт, даже если ты не знаешь её названия.

Алесь задумался. Ропа вьеха была великолепна — нежное мясо, тающее во рту, пряный соус, знакомый по описаниям, но совершенно новый на вкус. Он ел и чувствовал, как что-то внутри него постепенно, медленно, необратимо меняется. Будто старый чертёж, по которому он жил тридцать восемь лет, кто-то аккуратно сворачивал в трубочку, освобождая место для нового.

После обеда они вернулись в дом Кармелы. Хозяйка уже была там — сидела в своём кресле и что-то напевала себе под нос, перебирая всё те же травы.

— Завтра, — сказала она, не дожидаясь вопросов, — ты поедешь дальше. В Сантьяго-де-Куба. Там есть базилика Богоматери Милосердия. Главное место паломничества на Кубе. Тебе нужно там быть.

— Почему?

— Потому что там Очун, — Кармела подняла глаза. — Богиня любви и рек. Та, чей запах ходит за тобой с первого дня. Если ты хочешь узнать, зачем ты здесь, — спроси у неё. Она ответит.

— Как ответит? — Алесь недоверчиво нахмурился.

— По-разному, — Кармела улыбнулась. — Может быть, сном. Может быть, встречей. Может быть, дождём. Увидишь.

Вечером, лёжа в постели, Алесь достал блокнот. Он долго вертел ручку, потом написал:

«Сантьяго-де-Куба. Очун. Базилика. Спросить у богини, зачем я здесь».

Перечитал написанное — и усмехнулся. Инженер-строитель из Минска задаёт вопросы африканской богине. Это было похоже на сюжет из тех книг, которые он никогда не читал. Но чем дальше, тем яснее он понимал: его собственная жизнь перестала помещаться в чертёжную рамку. Она выплёскивалась через край — буйная, непредсказуемая, пахнущая табаком и цветами.

Он закрыл блокнот, выключил свет и закрыл глаза.

Ночью ему приснилась река. Широкая, жёлтая от глины, текущая через джунгли. На берегу сидела женщина в золотом платье, с веером из павлиньих перьев, и смеялась. Её смех звенел, как колокольчики. Она смотрела на Алеся и манила его пальцем.

— Подойди, bielorruso, — сказала она голосом, похожим на журчание воды. — Не бойся. Я тебя ждала.

Он сделал шаг — и проснулся.

За окном пел петух. Солнце только начинало золотить крыши Тринидада. В комнате пахло рекой — хотя никакой реки поблизости не было.


Конец четвёртой главы.

Но вот вам микро лягушата в ленту
Угадаете их рост?