Чёртов дедушка
Шурику Мишину было сорок два. После ПТУ он отслужил в армии и устроился сантехником в районное РЭУ. РЭУ успело стать управляющей компанией, сменило четыре вывески и трех директоров, а Шурик продолжал чинить те же стояки. Жил он в однушке, доставшейся ему от почившей бабки.
Еще в училище он заметил, что нравятся ему дамы, так сказать, «постарше». Пока одногруппники окучивали смешливых первокурсниц, он таскал с кладбища гвоздики для очкастой библиотекарши, что на высоких шпильках пыталась убежать от надвигающегося климакса. Всерьез она, правда, Шурика не восприняла, поэтому первой его женщиной стала Валентина Сергеевна, буфетчица из трамвайного депо, куда он забегал по утрам купить свежих пирожков. Раз поболтали, два, букетик роз – гвоздикам Шурик больше не доверял – и все случилось. Провстречались они года четыре, пока Валентина Сергеевна не переехала к получившему инвалидность сыну в Ульяновск.
После ее отъезда под давлением родни Шурик женился-таки на ровеснице, Викочке, подсуропленной ему теткой по материнской линии, что после смерти бабушки, Антонины Павловны, взяла шефство над племянником. Продержался брак недолго: Викочка в постели оказалась тигрицей, и того скудного пайка, что мог предоставить Шурик, ей не хватало. Вскоре она ушла к коллеге с работы, обругав Шурика «импотентом», на что он совершенно не обиделся – с мужским здоровьем все было в порядке, просто Викочка оказалась не в его вкусе. А Шурик, рассорившись с родней и оборвав контакты, решил жить бобылем. Ну, почти бобылем.
Если бы кто-то рассспросил Шурика о вкусах на женщин, он бы не нашелся, что сказать. Какой-нибудь доморощенный фрейдист, конечно, указал бы на то, что главной женской фигурой в жизни Шурика была именно бабушка: мать после его рождения дома не задержалась и, скинув бремя воспитания на тогда еще весьма моложавую Антонину Павловну, сама ускакала на юга – устраивать личную жизнь. Да так, видимо, устроила, что пропала с концами. Но Шурик не читал ни Фрейда, ни Юнга, а просто двадцатилетние ссыкухи, тридцатилетние разведенки и даже сорокапятилетние, вновь возомнившие себя «ягодками», казались ему безынтересными, меркантильными и неумолимо одинаковыми. Одни и те же разговоры, одна и та же косметика, одни и те же интересы – айфоны, Турции, брендовые шмотки. Женщины же постарше… намного постарше несли на себе отпечатки прожитого, имели опыт, сформировавшиеся взгляды и мнения. Каждая морщина виделась Шурику не недостатком, а этакой зарубкой, звездочкой на фюзеляже, и чем больше их было, тем яснее становилось, что перед ним – опытная пилотка. Эту хохму Шурик придумал сам, но никому ее никогда не озвучивал. А еще, в отличие от капризных сикилявок, которым с детства внушали, какие они распринцессы, пожилые дамы умели быть благодарными, и не только в постели: много ли женщин побалует вас после секса горячими пирожками? К тому же у климакса были свои преимущества: разрешалось кончать внутрь.
При этом Шурик искренне не считал себя извращенцем: к слабым, немощным и калечным старухам он, как и любой нормальный человек, не испытывал ничего, кроме жалости, а предпочитал бодрых пенсионерок – нередко тех, кто с гордостью носил звание «старшей по дому». У любовниц своих он мог жить неделями, но не нахлебничал: продукты покупал за свои деньги, чинил всякое по мелочи, собирал мебель, подвозил, если надо, помогал с сугубо мужскими делами и в целом скрашивал пожилым женщинам одиночество. Любовницы при этом друг друга нередко знали в лицо, но совершенно не ревновали, а, наоборот, старались делить Шурика поровну, а потом подолгу сплетничали на лавочках, не забывая поругивать «проститутками» проходящих мимо девиц. Имелся у них разве что один недостаток: необходимость смотреть бесконечные нудные сериалы по «России-1».
В управляющей компании о увлечении Шурика знали. Называли в шутку «санитаром леса», посмеивались, конечно, но беззлобно. Новых пассий Шурик находил как раз «в рабочем порядке» – приходил заменить какой-нибудь пожилой вдовушке прокладку в кране, а там – слово за слово – и Шурика приглашали «на палочку чая». Нередко, кстати, приехав по вызову, Шурик выяснял, что никакой поломки не было, а вот «девушка из высшего общества», желавшая «избежать одиночества», на месте присутствовала: все-таки земля слухами полнится. Именно так у Нелли Семеновны и оказался телефон Шурика.
Нелли Семеновне Сиротиной требовался поручень над ванной. Дверь она открыла в игривом шелковом халате с журавлями. Глаза густо подведены, а вот с помадой старушка перестаралась, и та налипла комками на седых гормональных усиках. И все же над дряблой черепашьей шеей покоилось красивое лицо с правильными чертами, и никакими морщинами этого не скрыть. Шурик едва заметно вскинул брови, заметив ажурные чулки; варикозные узлы проступали сквозь капрон, словно под кожей созревала черная смородина. Нелли Семеновне недавно исполнилось семьдесят три, у нее были выразительные темные глаза и полная, хотя и весьма обвисшая, грудь. Но только левая – на месте правой висела пустая складка ткани.
Поручень Шурик прикрутил за двадцать минут, потом Нелли Семеновна напоила его кофе, как она сама пошутила, «черным, как ночь, и сладким, как грех». Над столом висела монохромная фотография, на которой хозяйка квартиры сидела в купальнике на волнорезе, надо признать, в позе чуть более откровенной, чем привык видеть объектив «Зенита». Судя по пейзажу, фотографировали Нелли Семеновну в Крыму, но не в том, что сейчас, а в том, который еще принадлежал Украинской ССР. Хозяйка проследила за его взглядом.
– Это я в Ялте. Семьдесят седьмой год. Совсем девочка еще…
– Не вижу никаких изменений! – мгновенно соврал Шурик.
Нелли Семеновна расхохоталась, и стало видно, что зубам – слишком белым и крепким для ее возраста – тоже досталось помады, видимо, на всякий случай. Будто невзначай задела Шурика под столом ногой. Он тоже будто случайно уронил на нее ладонь, и…
Конечно, все произошло не так страстно и буйно, как у молодых: сперва Нелли Семеновна вынула пессарий – резиновое колечко, не позволявшее выпадать опустившейся матке. Потом пришлось искать импровизированную смазку – собственной у нее давно не выделялось. Обошлись облепиховым маслом. Зато, когда Нелли Семеновна сняла свои испачканные помадой зубные протезы и оказалась перед Шуриком на коленях с голыми деснами – тут-то он и познал рай. А потом и сам в благодарную «отместку» битый час мерил седую бороду. Любовница стеснялась бледного рубца на месте второй груди, удаленной еще при живом муже, все прикрывала его халатом, но Шурик, как истинный джентельмен, отнял ее руку и покрыл рубец поцелуями. А вот вторая грудь его немного смутила: сосок был какой-то червячьи-длинный, пожеванный, да и всю ареолу покрывали язвочки, будто от мелких зубов. Кончил Шурик трижды, и все три раза старуха вскакивала и бежала подмываться; то ли белье боялась испачкать, то ли еще какое суеверие. Наутро по дороге в ванную Шурик обнаружил густую желтоватую лужицу с комочками, похожу на рвоту, но тактично промолчал. Потом проснулась Нелли, принялась убирать, приговаривая:
– Ну прости-прости ты за облепиху…
Видать, перед организмом своим извинялась. А Шурик мысленно сделал себе пометку: купить смазку на водной основе. Клубничную.
Стал Шурик к Нелли Семеновне захаживать. Пирожки она, правда, печь не умела и котлет не лепила, но за ее голые десны Шурик готов был простить ей что угодно. Даже то, с какой скоростью она бежала в ванную – сплевывать. Вроде не из брезгливых, а не глотала ни в какую. У нее вообще имелись свои странности: молиться Нелли не молилась и в церковь не ходила, а вот свечи церковные дома почему-то всегда имелись, это Шурик узнал, когда свет отключали. Еще, бывало, встанет в угол или под диван нагнется и шепчет. Шурик спрашивал, с кем это она, а та лишь отмахивалась.
Со временем Шурик у нее дома все перечинил. Только в дальней комнате ничего трогать не дала, и вообще внутрь не пускала: мол, пусть все остается, как было, это память. И правда: дверной косяк был весь в карандашных отметках роста, аж с младенчества. Рано или поздно последним легитимным поводом «заглянуть на чай» стал забытый где-то у Нелли дома разводной ключ. Впрочем, как «поводом», ключ и правда как сквозь землю провалился. И, придя в очередной раз поискать инструмент, Шурик уже не ушел. Стали жить-поживать. Правда, спали все равно поодиночке: Нелли имела привычку по ночам оглушительно чмокать губами – будто карамельку рассасывала, и, чтобы не будить Шурика, уходила на ночь в бывшую комнату дочери, где все, кроме дивана, покрывали белые простыни – чтобы пыль не садилась. Шурик даже разок попытался Нелли Семеновну на этом чмоканье поймать, и тайком заглянул в запретную комнату: ни в какую, губы любовницы оставались неподвижны и лишь слегка западали из-за снятых протезов. В неверном сумеречном свете даже казалось, что обе груди ее на месте.р
Другие старухи района роптали – мол, увела у них Нелька мужика. Но роптали тоже без обиды – понимали, дело молодое! Пришлось, правда, Нелли Семеновне перед Шуриковым переездом раскрыть свою печальную тайну: рак, из-за которого она лишилась груди, после долгой ремиссии вернулся в лимфатические узлы. Шурик, услышав эту новость, совершенно по-детски разрыдался – с соплями и слюнями; прижимался к Неллиной единственной груди и еле сдерживал себя, чтобы не завыть «Бабуль, не умирай!», как подростком басовито ревел на груди уже своей собственной бабушки, Антонины Павловны, которую тоже погубил рак. А может, и правы были все-таки эти фрейдисты? Прорыдавшись, Шурик окружил «свою Нелли» такой заботой, какой не дал бы ей ни один, даже самый преэлитный и распрестижный хоспис. По крайней мере на те услуги, которые ей оказывал Шурик, согласился бы далеко не всякий санитар. И последние месяцы жизни Нелли Семеновны наполнились страстными поцелуями и жаркими шепотами:
– Ювелир, Шурик! Истинно, ювелир!
Врачи давали Нелли Семеновне меньше года. Когда таблетки перестали справляться с болью, фельдшер паллиативной службы принес ампулы морфина и показал Шурику, как делать укол в бедро. Каждую неделю ездили к онкологу сдавать анализы, и даже, наверное, странно было в очереди среди больных и умирающих, облысевших и пожелтевших, видеть светящуюся от счастья парочку, воркующую, как пара влюбленных голубков.
А еще раз в две недели, по четвергам, Нелли ездила на Верехинское кладбище – к могиле дочери. Шурика с «семьей» знакомить не торопились, и он обычно ждал в машине, пока Нелли наболтается с надгробием. Однажды, сидя в машине, он заметил забытый ею шарф. На улице было на редкость промозгло, здоровьем богатырским пассия Шурика явно не обладала, так что он решил проявить заботу. На полпути к нужной могиле он остановился, потому что увиденное несколько выбивалось из нормы. Его Нелли сидела на коленях перед памятником и что-то читала с бумажки – с выражением, громко, как детские стишки. Подойдя ближе, он разглядел листок из отрывного календаря – «Псалом 90», только вот изо рта Нелли Семеновны доносилась совершеннейшая белиберда. Вслушавшись, Шурик понял – она же читала задом наперед! Он хотел было незаметно уйти, но под ногой хрустнула ветка. Нелли Семеновна встала, отряхнулась. К ее колену был иголкой прикреплен иголкой образок.
– Подглядывать нехорошо! – пожурила она, а больше ничего не сказала. Шурик тоже ничего спрашивать не стал, но имя и дату с памятника мысленно зафиксировал.
О секте ему рассказал старший мастер из управляющей компании, Борисыч. В девяносто шестом в городе открылся центр дыхательной терапии «Второе рождение». Его основатель, бывший врач-акушер Александр Прокудин, в девяносто седьмом арендовал зал ДК, якобы для занятий холотропным дыханием. Через год его кружок зарегистрировался как религиозная община, а сам Прокудин называл себя не иначе как Отец Лазарь. С ДК их поперли, когда задержавшаяся после работы техничка застала кружок за самой натуральной (вернее сказать, антинатуральной) оргией. Встречи перенесли на отдаленную базу отдыха, а в списке обязательного реквизита значились гробы и гинекологические инструменты.
Закончилось все для общины в двухтысячном году. Именно здесь в истории всплыло имя Ларисы Сиротиной – дочери Нелли Семеновны. Как оказалось, Отец Лазарь бредил идеей непорочного зачатия. С его точки зрения, мир давно уже исчерпал свои ресурсы и запасы терпения Бога-Отца, а значит, следовало приблизить Апокалипсис, который, согласно Откровению Иоанна, должен был очистить мир от зла, боли и греха, после чего наступило бы вечное райское блаженство. Ну, по крайней мере, для тех, кого не свергнут в огненное озеро. Отец Лазарь – бывший Прокудин – догадывался, что для него самого места подле Престола Господня, скорее всего, не найдется – после всех его сомнительных выкрутасов. Однако надеялся на апелляцию – после того, как Всеотец оценит благородный его замысел. А замысел был прост: любой Апокалипсис, как известно, начинается с Антихриста. И зачать его, по аналогии со Спасителем, требовалось непорочно. Ну или, по крайней мере, совершенно точно не обычным способом. И Прокудин, используя старые связи и свои врачебные навыки, способ измыслил следующий: добывал из морга семенной материал из придатков яичек свеженьких покойников, разливал по ампулам, а в дни равноденствия, на Страстную пятницу, Красную горку и прочие исконно-дьявольские праздники заправлял его будущим дьяволородицам. Одной из таких оказалась сама Лариса Сиротина.
Больше Борисычу рассказать было особо нечего: мол, Нелли Семеновна не сидела, сложа руки и боролась за дочь, дважды забирала ее с загородной базы и добивалась психиатрического освидетельствования, а Сиротин-муж даже бил морду Прокудину и обещал его засадить за решетку. Но Лариса, оказываясь дома, отлеживалась, собирала по квартире деньги, украшения, другие ценности, а после – сбегала через окно, и уже на следующей день ее видели вербующей неофиток у женской консультации. Остальные сведения Шурик собирал по частям: из электронной подшивки газет, с сайта архива областного суда, из постановлений и кассационных жалоб. И вот, какую картину ему удалось собрать из сухих юридических документов и крикливой желтой прессы.
Лариса Сиротина при культе занимала место особенное, была практически правой рукой Отца Лазаря, и верность эта не могла рано или поздно не окупиться. Весной девяносто девятого в морг поступил труп человека, застреленного при задержании, и, согласно отчетам милиции, жмурик с девятью дырками в грудине был никем иным, как знаменитым Ржавинским Чертом, который за неполные два года изнасиловал и убил по меньшей мере девять женщин и двоих детей. И трудно было отыскать более подходящего кандидата на роль отца для будущего Антихриста. Тем более что на дворе стоял девяносто девятый год, близился миллениум, и лучшего момента не сыскать!
Прокудин даже не стал дожидаться грядущей Вальпургиевой ночи, а решил сразу пустить семенной материал в ход, пока тот не потерял каких-нибудь важных для Антихристовой генетики свойств. Обряд проводили в процедурной для физиотерапии. Ну, вернее, как «обряд». Ларису стала раком, опершись на старый аппарат для электрофореза, а Прокудин ввел ей в шейку матки семя Ржавинского Черта одноразовым катетером. Были выбраны еще две последовательницы, из особенно лояльных, но признаки беременности продемонстрировала одна лишь Лариса: тошнота, острые боли внизу живота и задержка месячных.
К декабрю девяносто девятого года живот Ларисы и правда раздулся. В больницу ее Прокудин не пускал, опасаясь, что его бывшие коллеги-коновалы что-нибудь сделают с будущим Зверем. На католическое Рождество Прокудин объявил, что плод готов, и устроил роды в бане заброшенного профилактория. Ларису положили на бильярдный стол, связали простынями и накачали кетамином. Прокудин профессионально вскрыл ее от лобка до пупа. Но вместо Антихриста в Ларисе обнаружилась двухкилограммовая тератома правого яичника – с парой сальных волосяных прядей и безротым оскалом четырех молочных зубов. Лариса умерла от кровопотери еще до приезда скорой. Прокудин вдобавок затеял снимать все происходящее на видеокамеру – именно эту запись использовали против него в суде. Участники процесса в тот день с трудом сдерживали тошноту, Нелли Семеновна рыдала, а сам Отец Лазарь, видимо, пытался закосить под шизика, потому что при просмотре вскакивал и кричал:
– Вы что, не слышите? Он же кричит! Послушайте!
Своим неадекватным поведением он до того взвинтил присутствовавших в зале, что некоторые даже утверждали, что тоже видели на записи движение. Впрочем, это объяснили сокращением артерий самой Ларисы. Прокудина в итоге осудили и отправили на далекие севера, где его след затерялся, а Лариса нашла свое последнее пристанище на Верехинском кладбище. И ходили слухи, что «недопеченного» Антихриста похоронили вместе с матерью.
Голова у Шурика, конечно, пухла от полученной информации. Мужиком он был бесхитростным и простым, долго в себе такое держать не мог, и вскоре вывалил на Нелли Семеновну все услышанное от Борисыча и прочитанное в интернете, после чего напрямую спросил, что Нелли делала на могиле Ларисы. Та пожевала губами, прищурилась, будто задумалась, говорить или нет, и все-таки закрыла тему:
– Что я делаю на могиле дочери, тебя не касается.
Нелли Семеновна быстро худела, вскоре единственная грудь стала плоской и мягкой, как мешочек, голос у нее садился уже после нескольких фраз, в постели тоже стало тяжеловато, и Шурику все чаще доставался минет. За собой Нелли Семеновна следить не переставала, надевала чулки – правда, теперь компрессионные, красилась, укладывала волосы, а на самого Шурика ругалась, если он помогал ей выбраться из ванной или спуститься по лестнице – «Что я, немощная, что ли?» А к нотариусу пошла и вовсе одна, его с собой не пустила, сказала: мол, на дежурство иди, сама я. Шурик понимал, что вопрос, наверное, деликатный, и не стал настаивать на своем присутствии.
А после дежурства Нелли встретила его с шампанским, да еще и в черном шелковом платье; декольте ее, правда, за счет отсутствия груди смотрелось, надо признать, неудачно, но Шурик все равно рассыпался в комплиментах. За последний месяц Нелли сильно сдала, болезнь почти уничтожила сходство с фотографией на волнорезе, но Шурик все еще хотел эту женщину.
Нелли Семеновна сама попросила Шурика кончить в рот. Потом закрыла губы ладонью и ушла в ванную. Вернулась с прозрачной баночкой для анализов, в которой плавала сперма, смешанная со слюной. Поставив баночку на стол, Нелли всосала ее содержимое морфиновым шприцом. Положила шприц на стол рядом, откинулась на постели, вытерла губы салфеткой и внимательно посмотрела на разморенного шампанским и минетом Шурика. Вздохнула и заговорила:
– Ладно, шила в мешке не утаишь, да и времени у меня, считай, почти не осталось. Придется вам знакомиться в экспресс-порядке.
Шурик подумал было, что речь о Ларисе, но, когда его Нелли заговорила, приятную послеминетную истому как рукой сняло.
На сороковой день после похорон Нелли Семеновна приняла две таблетки снотворного, почистила зубы и уже на пути в спальню, увидела на полу бывшей Ларисиной комнаты небольшой комок, размером едва ли с котенка. Комок шевелился, перебирал конечностями и что-то грыз маленькими остренькими зубами. Нелли Семеновна вскрикнула, щелкнула выключателем и… обнаружила на полу самую обыкновенную кофту с рукавом, заправленным в горловину. Списала видение на стресс и снотворное: Нелли все-таки была очень рациональной женщиной. Мужу она тогда ничего не сказала.
Существо вернулось в ту ночь, когда Нелли Семеновна впервые после смерти дочери решилась-таки возлечь с Валерием Владимировичем. Пока тот дрыгался у нее между ног, Нелли Семеновна не могла отделаться от чувства, что с антресолей кто-то за ней наблюдает. А по ночам нередко просыпалась от боли в груди – их тянуло точно также, как когда она кормила маленькую еще Ларису. Что-то до нее начало доходить, когда супруг, в очередной раз отпыхтев над ней, пошел за салфетками. Между ног вдруг возникло глумливое, лукавое личико и жадно все слизало. Супруг, вернувшийся к визжащей на одной ноте Нелли с салфетками обнаружил, что вытирать уже нечего.
Нелли Семеновна была на районе не последним человеком, да и муж ее, Валерий Владимирович, царствие ему Небесное, служил в органах, поэтому после суда удалось кой-какими правдами и неправдами получить доступ к делу Прокудина. Среди материалов дело была и его тетрадь, исчерканная пентаграммами, цитатами из Откровения Иоанна и его собственными заметками. Некоторые из них она переписала себе в специально купленный для этого ежедневник. Также из заключения патологоанатома выяснилось, что тератому отдельно никто не вырезал, и ее похоронили вместе с дочерью.
– Только вот никакая это не тератома была, Шурик.
Из заметок Прокудина она вычитала следующее:
«Как ясли растят живого Спасителя, так мертвая утроба растит потуземного Антихриста. И как молоко матери питало Христа, так семя отца пропитает и Зверя.»
Дальше Нелли переключилась на скучную медицинскую лексику, будто пытаясь спрятать за казенными словами богохульную суть своих действий. Из записей Прокудина и практики выходило следующее: Ларискино отродье требовалось подкармливать и подпитывать. Днем он лежал под землей, в мертвой утробе своей матери, а по ночам пробирался в родной дом, чтобы искать себе пропитания. И с каждым своим визитом становился чуть крупнее, крепче – рос быстро, как и положено расти младенцам; Нелли Семеновна даже отметки на дверном косяке делала.
– Крохотный сперва был, едва с кулачок, а сейчас знаешь, как вымахал?
Через несколько месяцев он уже перестал умещаться в своем любимом месте для пряток – под тумбой в коридоре, и Нелли Семеновна то и дело натыкалась на торчащую наружу бледную младенческую попку. Обычная еда чертеныша не интересовала, для росту ему требовалось мужское семя и родная кровь. Семя он добывал известным способом – где-то что-то капнуло, присохло, вытекло, налипло на трусах, а он, знай себе, только причмокивает. А вот с кровью Нелли Семеновна сообразила не сразу: чертеныш засыпал и присасывался к бабкиной груди, а наутро на простыне и сорочке оставались крошки кладбищенской земли.
– Так он мне одну грудь и отжевал совсем. Видать, что-то мне из него тоже передавалось. Сообразила я, да поздно, пришлось совсем оттяпать. А, может, и не виноват он вовсе, а совпало так.
Половая жизнь после болезни у Нелли Семеновны пошла под откос, да и муж сильно сдал, и пока супруга разъезжала по онкологическим центрам, сам тихо и почти бессимптомно сгорел от рака щитовидки. Винить ли в этом чертеныша, или и нет, Нелли Семеновна не знала, но на всякий случай никаких больше знакомств с мужчинами не заводила, да и много ли их заведешь – с одной-то титькой, да еще когда «ягодкой» последний раз была лет десять тому назад? Однако, «внучек» продолжал являться. Оставшись одна, Нелли Семеновна даже как-то прикипела к нему, все-таки – родная душа, даром, что окаянная. Прозвала «Сенечкой». Но кровь стала на всякий случай оставлять в блюдце; однако, «Сенечка» по ночам колобродил, гремел тарелкой и все равно норовил залезть под одеяло – уже ко второй сиське. Пришлось снова обратиться к записям Прокудина, где тот весьма подробно описал, как обращаться с растущим Антихристом. И пока другие бабки читали живым своим внучатам какие-нибудь русские народные сказки, Чуковского и Сутеева, Нелли Семеновна садилась у могилки дочери и принималась бубнить задом-наперед Священное Писание. После – надрезала палец и капала кровью прямо в землю. А икону Богородицы клала ликом вниз, чтобы, значит, скрыть от небесного воинства этакое свое потомство. Пока Шурик в ужасе пучил глаза, Нелли Семеновна глядела куда-то не то себе под ноги, не то на щель под шкафом. Поймав вдруг взгляд своего полюбовника, пожала плечами:
– Раз уж внучек такой, как мне с ним еще? Не смесью ж кормить?
Однако, второго компонента рациона чертенышу явно не хватало. Раздавалось по ночам в пустой квартире скрипучее «Баба, дай! Баба, дай!» А Нелли Семеновна и дала бы, да кому? Одна пожеванная титька, зубные протезы, опущение матки – загляденье, а не невеста. Уж какими правдами и неправдами ей, бывало, удавалось добыть каплю-другую – аж вспоминать противно. Все-таки мужчине платить за это самое как-то естественнее, а когда платит женщина… В общем, решилась она на такую стыдобу всего-то один раз, и потом долго ела себя поедом. А рядом, незримой тенью, бледным комком на периферии зрения, скрипучим ревом из-под шкафа заедал ее остановившийся в росте внучок. И вот, получив смертельный диагноз, Нелли Семеновна даже уже в своем роде смирилась, что внучек после ее смерти так и останется на всю свою «жизнь» недоразвитой нечистью под шкафом, будет пугать жильцов и хорониться от экстрасенсов, а, может, и вовсе перестанет приходить в квартиру, когда Нелли Семеновну положат рядом с дочерью. Но вот, от Ирины Павловны дошли до Нелли Семеновны слухи о Шурике. И та решила попытать счастья.
– И не зря решила, Шурик. Я за всю жизнь так счастлива не была. И внучек подрос, семя-то у тебя крепкое, вязкое, да хлещет как из шланга пожарного – только успевай высмаркивать.
За дверью Ларисиной комнаты что-то поскреблось. Раздалось что-то скрипучее, похожее не то на «Бодай», либо на «Бабай». Шурик было дернулся, но Нелли поймала его за подбородок:
– Ты меня слушай. Я умру скоро. За Сенечкой присмотреть-то некому будет. Один совсем останется, никого у него больше нет. И у меня никого, один ты, Шурик, моя родная душа. Все имущество свое, квартиру я тебе оставляю, завещание я уже оформила.
Шурик было запротестовал, вспомнил про какую-то племянницу из Брянска, про которую рассказывала Нелли Семеновна, но та заткнула ему рот пальцем.
– Ша! Я все решила. Ты, Шурик, мой единственный родной человечек! Племянница эта – сбоку припека, от нее уже лет пятнадцать ни слуху, ни духу. Она в наследство вступит, квартиру продаст, и поминай как звали, сюда чужие люди придут. А это дом мой, Ларисоньки, внучка нашего. Пообещай мне, Шурик, что не бросишь его. Документы, завещание – вон все в тумбочке. Только выкорми Сенечку, поставь на ноги. Ему много-то не надо, так, пару капель. Могилу я тебе показала, что делать, ты уж тоже, поди, догадался, а если забудешь чего – я тебе в тетрадку записала.
Шурик слушал все это и все крепче убеждался в мысли, что метастазы, похоже, дошли у его Нелли до мозга. Завещание-то черт с ним, оспорит, скажет, бабка не в себе была, отдаст хату Брянской племяннице, ему чужого не надо. А вот на Нелли в таком виде ему смотреть было тяжело. Хотел было позвонить фельдшеру, чтобы тот приехал, сделал ей какой-нибудь укол, осмотрел; хотел было Шурик уже встать с дивана, как вдруг получил укол сам. Удивленно воззрился на Нелли, а та улыбнулась ему голыми деснами, вынимая из его бедра морфиновую иглу.
– Не дергайся, Шурик. Я хочу вас познакомить, пока жива.
Шурик выругался, хотел было вскочить на ноги, но разлившийся по сосудам дурман уже накинул на него сверху тяжеленное свинцовое одеяло – любое движение казалось непосильный и бессмысленным, а мозг погружался в вязкий бульон коровьего безразличия.
– Вот так, мой хороший. И тебе поспокойнее будет, и сам Сенечку не испугаешь. Пойдем. Вот так, за ручку, идем-идем. Осторожно, тут порожек.
Нелли Семеновна открыла ключом комнату Ларисы, куда сама Шурика обычно не пускала. Не включая свет, отбросила простыню с того, что оказалось младенческой колыбелькой с провисшей сеткой. На подвесной карусельке вместо зверушек болтались вверх ногами иконы с расцарапанными глазами. А внутри колыбельки лежало то, что в пробивавшемся через окно неровном свете фонаря Шурик принял за свернутую груду тряпья. Но вот груда тряпья пошевелилась, разогнулась и стала похожа на нечто антропоморфное. Под желтой кожей темнели вросшие волосы. Один мокрый глаз находился у виска, второй зарос прозрачной пленкой на щеке. Из живота тянулась тонкая серая пуповина, исчезавшая в кучке земли на полу. Рот уходил к уху и был набит неровными зубами, которыми создание эту самую пуповину увлеченно грызло. И, пожалуй, если бы не конская доза морфина, Шурик бы уже давно бежал по улице, не переставая визжать от ужаса, но сейчас получалось только тупо пялиться на чертеныша – как баран на новые ворота. Заскрипело, будто дверь несмазанная:
– Баба, дай!
– Сейчас-сейчас, Сенечка…
Нелли Семеновна взяла бутылочку с соской, раскрутила и сперва выдавила в нее полный шприц Шурикова семени, а потом, осторожно надрезав себе ладонь – несколько капель крови. Пояснила:
– Лучше сам, а то ходи потом в синяках, как забулдыга какой… Ну, иди сюда, маленький, с дедушкой познакомлю.
Существо неожиданно ловко для своего младенческого вида вскочило на край кровати, а потом, подобно обезьянке, прыгнуло на бабкино плечо и воззрилось своими асимметричными глазами на Шурика, так и не выпустив пуповины из зубов. Оно сгруппировалось, приготовившись к прыжку – видимо, теперь на плечо самому Шурику.
Тут-то Шурик свой якобы забытый разводной ключ и нашел, когда отступил в ужасе на шаг и под ногой что-то звякнуло. Рефлексы оказались сильнее морфинового дурмана. Одним движением схватив ключ, он отбил чертеныша в прыжке – будто бейсболист американский. Тварь с писком улетела в стену. Тут на него с визгом набросилась Нелли Семеновна, вцепилась голыми деснами в руку. Шурик без труда сбросил с себя любовницу, страх гнал его вперед – прикончить неправильное, уродливое, дохлое существо, высосавшее жизнь из его любимой женщины. Он ринулся с разводным ключом наперевес за детскую кроватку, куда после удара должен был приземлиться чертеныш. Шурик наклонился, заглянул – но у стены ничего не было. Вдруг на шее затянулось что-то тонкое, склизкое, в ухо вцепились мелкие зубки. Пуповина почти скрипела от натяжения, и Шурик чувствовал, как кадык едва ли не проваливается в трахею. Он махнул разводным ключом куда-то за спину, наугад. Ключ ткнулся во что-то твердое, но легче дышать не стало. Тогда Шурик ударил снова и снова. Раздался грохот, а стягивавший шею шнур ослабил хватку и сполз. А когда Шурик повернулся, на полу лежала его Нелли с пробитой головой. Черные глаза печально сверлили потолок, беззубый рот будто что-то силился сказать. Никакого чертеныша нигде видно не было.
Шурик сам вызвал скорую и полицию, дождался их там же, в комнате, баюкая пробитую голову своей Нелли. Свет в комнате развеял морок: никакая не кладбищенская земля, а опрокинутый горшок с рассадой; вместо пуповины – шнур от пылесоса, а в детской кроватке и правда валялась груда старых шмоток.
Шурика долго допрашивали, хотя следствию картина была предельно ясна: обнаружили и шприц с остатками морфина, и препарат в крови, и завещание Нелли Семеновны, и окровавленный разводной ключ с налипшими волосами. Те же бабки, которых раньше охаживал Шурик, то ли от обиды, то ли от страха, принялись в один голос свидетельствовать, мол, «охмурил несчастную вдову ради квартиры». Да и в РЭУ подтвердили, что Шурик имел привычку втираться в доверие к пожилым одиноким женщинам. Никакая квартира ему, конечно, была не нужна, и претендовать на нее он не планировал: пусть забирает Брянская племянница. А россказни Шурика о демоническом младенчике, которого Нелли Семеновна подкармливала кровью и семенем списали на спутанность сознания вследствие употребления наркотических препаратов. Записи же самой Нелли сочли следами многолетнего религиозного бреда. Светило Шурику минимум лет восемь по сто пятой УК РФ с отягчающими, но после психиатрического освидетельствования пришлось признать его невменяемым: подсудимый демонстрировал явные признаки бреда, психоза, и регулярных галлюцинаций. Помещенный на принудительное лечение, Шурик быстро отупел от бесконечных таблеток и уколов, однако продолжал демонстрировать склонность к аутоагрессии и компульсивной мастурбации, ввиду чего большую часть времени он проводил либо на вязках, либо в изоляторе. А бедный Шурик, метался, скованный по рукам и ногам, неспособный заткнуть себе уши, в которых непрестанно скрипело:
– Деда, дай! Деда, дай! Деда, дай!
***
Автор - Герман Шендеров
