Его привезли на третий день после того, как город накрыло первой волной.
До этого пытались справляться подручными средствами: пожарные машины поливали улицы водой, сбивая белые хлопья в грязную кашу, но каша тут же высыхала на июньском солнце и снова взлетала в воздух. Военные предлагали сжечь тополя напалмом, но кто-то из Института запретил — дескать, при горении споры только активнее распространяются. В городе уже было неспокойно: на четвёртый день заколотили окна в школе No 3, потому что учительница географии набросилась на завуча и откусила ей мочку уха. По ночам в районе общаг выли, и вой этот был не собачий, а какой-то плоский, резонансный — будто сам воздух вибрировал в лёгких у тех, кто надышался.
И вот двадцать пятого июня на центральную площадь Озерска-16 вползло оно.
На первый взгляд — обычный гусеничный тягач, что-то вроде «Урала», но с огромным раструбом спереди, похожим на глотку доисторической рыбы. Раструб был окантован жёлтым резиновым уплотнителем, уже потрескавшимся по краям. На борту белела надпись по трафарету: «ПУХ-1М», а ниже помельче — «опытный образец». Солдаты из военизированной охраны, курившие у КПП, оживились.
— Гляди, Колян, пухосос пригнали, — хохотнул кто-то. — Теперь заживём.
Механик-водитель, молодой парень Серёжа Гаврилов, двадцати трёх лет, вылез из кабины, сладко потянулся и первым делом закурил «Беломор». Он был горд — ещё бы, доверили управлять секретным изделием, собранным в подмосковном НИИ специально для ликвидации биологической угрозы. Машина действительно внушала: дизельный двигатель в четыреста лошадиных сил, циклоны-сепараторы, система принудительной сушки и прессовки собранного пуха в аккуратные брикеты. Брикеты предполагалось потом сжигать в специальных печах при температуре, гарантирующей уничтожение спор.
— Работает как пылесос, только большой, — объяснял Серёжа сбежавшимся инженерам из заводоуправления. — Всасывает всё подряд. Главное, фильтры менять вовремя и перегрев не допускать.
Первый запуск состоялся в шесть вечера на площади Ленина. Серёжа включил зажигание, дизель довольно заурчал, и громадный вентилятор внутри раструба начал набирать обороты. Сперва тихо, потом громче, и вот уже воздух вокруг задрожал, завихрился, потянуло сквозняком с окрестных улиц. Белые хлопья, кружившиеся в закатном солнце, словно передумали падать — они потянулись к раструбу, сначала нехотя, а потом всё быстрее, целыми облаками. Толпа немногочисленных зевак (все в марлевых повязках, выданных со склада ГО) одобрительно загудела.
— Глотает! — крикнул кто-то. — Гляди, как глотает!
Серёжа улыбался в кабине, поглядывая на датчики. Давление в норме, температура в бункере — семьдесят градусов, как и предусмотрено. Собранный пух спрессовывался в твёрдые серо-белые цилиндры и аккуратно падал в приёмный лоток. Через час работы лоток был полон. Содержимое брикетов напоминало спрессованную вату, только пахло почему-то не тополем, а чем-то сладковатым, тошнотворным — как старые лилии, забытые в вазе с водой на неделю.
— Норма, — сказал по рации начальник караула. — Продолжай.
Второй час работы прошёл спокойно. Затем Серёжа заметил странность: стрелка температуры в бункере медленно, но неуклонно ползла вверх. Восемьдесят, восемьдесят пять, девяносто. Он доложил. Ему ответили: «Не дрейфь, по инструкции допуск до ста двадцати». Он кивнул сам себе и прибавил обороты вентилятора — пух повалил гуще.
В кабине запахло палёным. Сладковатый лилейный дух смешивался с вонью горелого металла. Серёжа вытер пот со лба и включил принудительную вентиляцию кабины. Лучше не стало. Ему показалось, что воздух вокруг раструба не просто засасывается — он как будто сгущается, становится видимым, маслянистым. Белые хлопья больше не летели поодиночке, они слипались в клочья, напоминавшие обрывки марли, пропитанной чем-то органическим.
Внезапно пухосос чихнул. Именно чихнул — по-человечески, громко, с резким выхлопом из дренажного клапана. Облако серой пыли вырвалось из-под днища и поплыло в сторону казармы. Серёжа выругался, заглушил двигатель, выскочил наружу.
— Фильтр грубой очистки забился, — сказал он подбежавшим техникам. — Я же говорил, надо чаще менять. Сейчас прочищу.
Он открутил крепёж и снял решётку. Внутри было нечто странное: вместо спрессованного пуха — влажная, пульсирующая масса, похожая на серую замшу, пронизанную тонкими жилками. Она слабо сокращалась, как лёгкое только что убитого зверя. От неё поднимался пар. Серёжа отшатнулся, но тут же взял себя в руки — ему показалось, что это галлюцинация от переутомления. Он велел солдатам принести лопату и вычистить бункер.
Солдаты, двое молодых срочников из караула, приблизились с явной неохотой. Один, рыжий детина, попытался подцепить массу штыком лопаты. Масса издала влажный чавкающий звук и внезапно развернулась, выбросив в воздух фонтан белых спор. Рыжий вдохнул и тут же закашлялся, хватаясь за горло. Второй побежал прочь, но споткнулся и упал лицом прямо в белую кашу, которая уже растекалась из бункера, будто дрожжевое тесто.
Через минуту оба встали. Глаза у них были белые, как варёные яйца, и на губах пузырилась розовая пена. Они не набросились на Серёжу — вместо этого они развернулись и, не сговариваясь, полезли обратно в бункер. Голыми руками принялись запихивать разбухшую массу обратно в фильтр, помогая ей утрамбоваться. Серёжа смотрел, парализованный ужасом. Масса благодарно вздохнула и втянулась в механизм, увлекая за собой солдат. Раздался хруст — это перемалывались кости, но пухосос только сыто заурчал, как огромный кот, и снова чихнул, на этот раз выбросив в воздух уже целенаправленную струю белого дыма в сторону жилых кварталов.
Серёжа бросился к кабине, заперся на защёлку и судорожно схватился за микрофон рации.
— База! База! Объект вышел из-под контроля! Повторяю...
Но в динамике уже звучал только белый шум, перемежаемый каким-то далёким, ритмичным шёпотом. Шёпот сливался в слова: «Дыши... Это просто снег...»
Он с ужасом осознал, что шёпот доносится из динамика внутренней связи — той самой, что соединяла кабину с бункером. Там, внутри, в темноте и влажном тепле, что-то говорило с ним голосами тех двоих солдат.
А снаружи, на площади, уже творилось невообразимое. Жители окрестных домов, те, кто выжил за последние дни, услышали шум двигателя и вышли посмотреть. Они шли к пухососу, пошатываясь, с блаженными улыбками на лицах, и сами залезали в раструб, помогая друг другу. Всасывающий вентилятор перемалывал их с мокрым хрустом, но машина не глохла — напротив, обороты росли. Из выхлопной трубы повалил густой белый дым, оседавший на крышах, на проводах, на лицах тех, кто ещё оставался людьми.
Серёжа в отчаянии рванул рычаг ручного газа, пытаясь заглушить двигатель, но тяга сломалась. Дизель взревел, пухосос вздрогнул и, никем не управляемый, двинулся вперёд — медленно, но неотвратимо, втягивая раструбом всё на своём пути: окурки, листву, детские игрушки, одинокую коляску с куклой. За ним оставалась идеально чистая, вылизанная до асфальта полоса, с которой тут же начинала подниматься тонкая белёсая плёнка, похожая на паутину.
В бункере, в тёплой органической тьме, споры грибка «Тишина» нашли идеальную среду. Под давлением, в тепле двигателя, при постоянной подпитке человеческой плотью, они мутировали. Теперь это была уже не колония, а единый организм с зачатками коллективного разума, воплощённого в металле и плоти. Пухосос больше не собирал пух — он его производил. Каждые полчаса из его дренажных отверстий вырывались струи спор, густые, как молоко, и город погружался в это молоко, как в туман.
Командование из бункера под администрацией наблюдало за происходящим через камеры наружного наблюдения. Штатский из Института, тот самый, что давал рекомендации, долго молчал, потом снял трубку красного телефона.
— Объект трансформировался, — сказал он бесцветно. — Машина стала инкубатором. Рекомендую немедленную эвакуацию личного состава и тотальную зачистку сектора. Температура горения — не менее двух тысяч градусов.
— Изделие «ПУХ-1М» подлежит восстановлению?
Штатский посмотрел на экран, где пухосос, уже полностью затянутый белой пульсирующей плёнкой, вползал в ворота завода, волоча за собой шлейф из человеческих тел, вцепившихся друг в друга.
— Нет, — сказал он. — Изделие подлежит забвению. Вместе с городом.
Он положил трубку и закрыл глаза. Наверху, в мёртвых квартирах, в цехах, на детских площадках, июньский вечер переходил в ночь, и только белый пух, смешанный с пеплом, всё летел и летел, накрывая закрытый город, которого больше не было ни на одной карте.
А в гулкой тишине заводского цеха, куда заполз пухосос, всё ещё работал двигатель. Он урчал тихо, довольно, и из его раструба капало что-то тёплое, формируя на бетонном полу новые, аккуратные брикеты, которые слабо шевелились и открывали крошечные белые глазки.
