Глава 1. «ПУХ»
В закрытом городе Озерск-16 никогда не было тополей.
Их высадили в пятьдесят восьмом, вместе с первой волной вольнонаёмных — быстрорастущие пирамидальные тополя, которым было всё равно, что под ними: радиоактивная пыль, остатки секретных захоронений или просто мёртвая, спекшаяся от секретности земля. Они росли как бешеные, вытягивая из почвы всё, что там оставалось. И каждый июнь город накрывало белым.
В то лето пух повалил особенно густо. Снег в аду — вот как это выглядело. Он лез в глаза, забивал решётки вентиляции в заводских корпусах, оседал жирным слоем на ржавых «жигулях» у общаги номер четыре. На КПП-3 сержант Кулешов матерился, вычищая пух из автоматного ствола.
Двадцать первого июня Лёнька Зуев, слесарь пятого цеха, вышел покурить на бетонный пандус, вдохнул облако пуха и через пять минут перекусил горло своему сменщику. Просто взял и перекусил. Когда приехала военизированная охрана, Лёнька сидел на корточках, выплёвывая пух изо рта, и тихо, утробно смеялся. Глаза у него были абсолютно белые, будто закатившиеся, но он всё видел. И двигался рывками — слишком быстро для человека.
Его застрелили сразу.
Врач городской больницы No 2, пожилая армянка Рипсимэ Ашотовна, первой обратила внимание на странность. Когда санитары привезли тело Лёньки, она заметила, что бельма на глазах — не катаракта. Это была тонкая, будто паутина, мембрана сероватого цвета. И она всё ещё росла, оплетая глазное яблоко сосудиками толщиной с конский волос. Под микроскопом это напоминало мицелий. Грибницу.
К вечеру сошли с ума ещё трое. Начальник смены — бросился в чан с охлаждающей жидкостью, предварительно столкнув туда же молодую лаборантку. Дворник из ЖЭКа напал на детскую коляску. И старуха-почтальонша, которая разносила пенсию, выцарапала глаза собственной дочери. Их всех связали, упаковали в изолятор. Они выли. Они не говорили ни слова, только выли на одной ноте — резонансной, от которой вибрировали стёкла в рентген-кабинете.
В Озерск-16 не вызывали милицию. Здесь вызывали людей из Института.
Они приехали на сером «рафике» без номеров — двое в костюмах химзащиты и один в штатском. Штатский долго ходил по территории больницы, разглядывал образцы под микроскопом, хмурился, жевал губами. Потом приказал сжигать тела в печах четвёртого цеха. Не в крематории — в промышленных печах. При температуре выше тысячи градусов.
— Что это? — спросила Рипсимэ Ашотовна. — Это не похоже на отравление.
Штатский посмотрел на неё стеклянными, безразличными глазами человека, который знает больше, чем говорит.
— Это не отравление, — сказал он. — Это колония.
Он объяснил. Ещё в тридцатых годах в рамках проекта «Тишина» (он так и сказал — «Тишина», и у Рипсимэ Ашотовны похолодели пальцы) была выведена особая культура плесневого грибка, способного существовать в симбиозе с тополиной пыльцой. Задача — создание биологического оружия, поражающего центральную нервную систему, превращающего человека в агрессивный организм-носитель. Проект закрыли в сорок шестом, носителей уничтожили, образцы захоронили в бетонных саркофагах на глубине тридцати метров. Но кто-то не учёл, что тополиные корни уходят на тридцать пять.
— И сейчас, — сказал штатский, глядя в окно на кружащийся за стеклом белый пух, — все эти деревья в городе — одна большая ретрансляционная система.
Ночью город закрыли полностью. Перестали ходить электрички до Кыштыма, на КПП подняли шлагбаумы и выкатили пулемётные гнёзда — теперь против тех, кто хотел выйти. По громкой связи, висевшей на столбах ещё с учений гражданской обороны, объявили: «Граждане, соблюдайте спокойствие. Не выходите из помещений. Не открывайте окна. Не вдыхайте уличный воздух».
Люди сидели в квартирах, заклеивали щели скотчем, затыкали вентиляцию мокрыми тряпками. Но пух проникал всюду. Он сочился сквозь микроскопические трещины, оседал на занавесках, плавал в кастрюлях с борщом.
Вадик Спицын, сын начальника смены, проснулся среди ночи от того, что мать стояла над его кроватью и улыбалась. Рот у неё был забит тополиным пухом, белым и пушистым, как вата из старого матраса. Она наклонилась и прошептала:
— Дыши, Вадик. Это просто снег.
Он закричал, но крик получился глухим — пух уже оседал у него в горле.
К утру двадцать второго июня живыми (или хотя бы людьми) осталось меньше половины населения. Остальные бродили по улицам — странные, дёрганые, с белыми бельмами на глазах и пеной у рта. Они уже не выли. Они распространяли пух. При каждом выдохе из их ртов вылетали маленькие белые парашютики, и ветер нёс их дальше, к соседним домам.
Штатский из Института сидел в бункере под городской администрацией. У него был пистолет и одна-единственная красная телефонная трубка прямой связи. Он смотрел на серый монитор, где камера наружного наблюдения показывала главную площадь. Люди-пушинки собирались в круги, будто для хоровода. Стояли, покачиваясь, задрав головы к небу. И было видно, как из их разинутых ртов поднимаются в небо белые нити, как будто души покидают тела.
Впрочем, подумал штатский, никакие это не души. Это споры.
Телефон зазвонил. Он поднял трубку и услышал сухой, бесстрастный голос из Москвы:
— Объект «Озерск-16» перешёл в пятую фазу. Рекомендации?
Штатский посмотрел на карту города. Тополя росли везде. Вдоль улицы Ленина, вокруг Дома культуры «Маяк», у школы, у детского сада «Ромашка». Миллионы корней переплелись под землёй, связывая город в единый организм. Колония проснулась. Колония хотела расширяться.
— Сжигать, — сказал он в трубку. — Всё. Термическим способом. До грунта.
Он помолчал и добавил:
— И проверьте другие города. Везде, где сажали эти тополя.
Наверху, на поверхности, июньское солнце освещало белые улицы мёртвого города. Где-то в районе общаги номер четыре сквозь слой пуха пробивался детский смех — но это смеялся уже не ребёнок. Это смеялось то, что им стало, качаясь на старых качелях, взлетая всё выше и выше, к кронам тополей, с которых не переставая летел и летел пух — бесконечный, белый, ласковый июньский снег.