Решил поучаствовать в одном конкурсе. Там рассказ про маму небольшой надо написать. Вот такое у меня родилось, слегка щемящее. Как всегда жду от вас комментов (не дождусь😂) или хоть каких-то реакций.
Кровиночка.
Холодный ровный свет и треск люминесцентных ламп. Больше ничего. Она видела спокойное и умиротворенное лицо своего сына через прозрачную переборку в отделении анестезиологии, реанимации и интенсивной терапии. Сквозь ровный гул в голове с какой-то тягучестью и неотвратимостью прорывались слова врача:
— Сильное повреждение, микронекрозы, фракция выброса менее 30%.
— Доктор, он будет жить?
В это утро они поссорились. В принципе, как и во многие другие дни последнее время. Алексей всеми силами старался сепарироваться от матери, а она всеми силами старалась его удержать, не в силах до конца осознать, что «мальчик» уже вырос.
Ольга набрала номер сына на автомате и дождалась ответа:
— Даа, мам? — Голос как всегда был с оттенком раздражения и усталости.
— Сынок, ты не занят?
— Что-то срочное?
— Нет, я просто хотела уточнить ждать ли тебя завтра в гости.
— Мам, ну я же ещё во вторник сказал, что заеду, ничего не изменилось, не надо названивать, я же работаю!
— Хорошо, хорошо. А к бабушке ты заходил?
— Чтобы что?! — Алексей срывался на истерику, — она в реанимации лежит, туда всё равно не пускают!
— И как она там?
— Ты сама прекрасно можешь позвонить в больницу и узнать, достала, блин! — он сбросил вызов и беззвучно выругался. Она в растерянности посмотрела на погасший экран смартфона и слеза рассекла щеку пополам.
Через пол часа Ольга услышала рингтон и обрадовано потянулась за смартфоном: «Остыл, сейчас помиримся!»
— Ольга Васильевна Кузнецова?
— Дда… А что вы хотели?
— Алексей Иванович Кузнецов кем вам приходится? Сын, верно?
— Да, сын, а в чем, собственно, дело?! Вы ещё скажите, что он в аварию попал и нужны деньги чтобы дело замять! — Опыт общения с мошенниками у Ольги уже был.
— В аварию он попал, — голос звонящего смягчился с канцелярно-холодного до сочувствующего, — сейчас он в реанимации в седьмой больнице, состояние тяжелое, выезжайте как можно быстрее.
Послышались гудки, и Ольга бессильно опустилась на диван, мысли отчаянным хороводом летели куда-то вдаль: «Авария, реанимация, он же на работе, может ошибка, седьмая больница, ехать, попал в аварию, да не он это, поеду, одеться, реанимация…»
— Шансы не велики, нужна пересадка сердца, а доноров подходящих нет, — Ольга поймала на себе странный взгляд врача.
— А если я подойду? — Фраза вырвалась из нее ещё до попыток мыслительного процесса, сама собой, как будто это вполне естественно.
— Ольга Васильевна, вы же понимаете, что это означает? — Голос реаниматолога был очень мягким, как те самые твидовые костюмы на психотерапевтах из американских фильмов, — если оно подойдет, и мы проведем операцию, то вы умрете.
— Да, да, давайте проверим, — Ольга зачастила как будто торопясь и боясь, что может передумать, — проверяйте быстрее, там мой мальчик, он умирает, ведь так?
— По сути да, пойдемте подписать необходимые формуляры, без этого никак.
Экспресс-анализы показали полную совместимость и Ольгу уже готовили к операции. Она вспоминала всё, что связано с Алёшенькой, первый зубик, первую улыбку, первый шажочек, первое «Я лублу тебя, мама», картинки сменяли друг друга калейдоскопом радостных событий. Выпускной из школы, первая девушка, которую сын привел домой, а последним, последним вспомнилась колыбельная. Уже в тот момент, когда анестезиолог попросил её считать от десяти до одного. И вместо счёта она запела: «Ты мой сынок, моя кровиночка, прольется с небес моя слезиночка, тебя омоет и защитит, от всех невзгод и от обид». Сознание бесшумно покидало её и последней мыслью стала строчка «И дождик теплый смоет все грехи, а ты люби, а ты живи»…
Сердце Алексея забилось вновь через три с половиной часа и ритм его казалось говорил «жи-ви, жи-ви» а в голове зазвучала знакомая мелодия той самой колыбельной, даже сквозь наркоз и забытьё.
Дар речи вернулся к Ричарду только через несколько минут, когда они спешно, преимущественно вдоль построек и контейнеров, создающих тень, двигались за насквозь пропахшим табаком немолодым мужчиной, представившимся старпомом, но нервный тик продолжал с наслаждением терроризировать его нижнее веко. Нет, ну в самом деле! Разве можно так людей пугать?! У него, может, до сих пор в груди ноющая пустота, потому что сердце ещё не успело вернуться из срочной командировки в пятки!..
Алекс, у которого нервы оказались не в пример железобетонней, сразу взял инициативу в свои руки, поздоровавшись с мусолящим во рту сигарету (да-да, настоящую, с табаком, свёрнутым в бумажную трубочку, словно из старого фильма) человеком. «Капитан ждёт, – просипел человек, выдыхая клуб сизого вонючего дыма. – Надо поторопиться, скоро дневная смена приедет». И вот они торопятся, чтобы успеть проникнуть на корабль до пересменки в порту.
Сухогруз, а конкретнее – контейнеровоз, оказался не слишком большим, но мы же знаем, что всё познаётся в сравнении, а потому и он сейчас, вблизи, казался нашему герою огромным. Палубу заполняли контейнеры; Ричард понятия не имел, сколько их может уместиться на данный корабль, но создавалось стойкое ощущение, что погруженное сейчас количество – это не предел. Да и парящая над водой ватерлиния, хорошо видная в свете прожекторов, недвусмысленно намекала на это же.
Втроём, следуя гуськом друг за другом, они по трапу прошмыгнули на корабль, Ричард при этом воровато оглядывался, опасаясь, что кто-то их может увидеть. И он хорошо понимал, насколько это выглядит глупо и подозрительно, но ничего не смог с собой поделать. Всё-таки сама обстановка, в которой они передвигались, задавала конспиративный тон поведению. Хотя, похоже, только его поведению, потому что двое мужчин впереди вели себя как ни в чём не бывало.
Оказавшись внутри надстройки, старпом сразу провёл их к довольно тесному лифту, который поднял их на пятый этаж и с удовольствием там выплюнул, потому что нечего пихаться втроём, да ещё с рюкзаками, в такое тесное пространство. Проведя гостей по коридору, мужик, успевший где-то избавиться от своей сигареты, остановился у одной из дверей и деликатно в неё постучался. «Да-да?» – донеслось изнутри и старпом, распахнув дверь, пропустил наших путников в каюту.
Взору товарищей открылся… явно, кабинет. Или переговорная. Или кабинет-переговорная!.. Короче, не спальня, это точно, – какое-то рабочее пространство. Справа стоял диван, слева – кресла, прямо напротив входа расположился стол, довольно широкий, с той стороны стола возвышалась чёрная кожаная спинка капитанского кресла. Место справа от кресла занял шкаф, заполненный какими-то папками, книгами и журналами. Над столешницей, а точнее – над проектором плоской плашки ноутбука, лежащего на столешнице, парил голографический экран, выводящий сейчас какую-то информацию на сторону, обращённую к гостям. Правда, сторону эту вместе со всей информацией загораживала широкая спина человека в форменном кителе и фуражке.
– А-а! – на мгновение обернулся капитан, снова уставившись в одному ему видимые строчки или картинки. – Ну что, крысы сухопутные, готовы к плаванию?
Ричарда слегка покоробило такое обращение, но он даже не смог возмутиться – от этого человека прямо-таки несло авторитетом и зашкаливающей уверенностью в себе. Он даже не стал дожидаться ответа на свой вопрос, продолжив:
– Надеюсь, вы не страдаете морской болезнью, энурезом или внезапным поносом! Если кто-то из вас загадит мою ласточку, – с неожиданной нежностью в голосе произнёс он это слово и тут же резко обернулся, глянув исподлобья прямо в душу нашим беглецам, – будет драить её всю!
Ричард то ли с перепугу (в голове так и билось продолжение «или пойдёт на корм акулам!»), то ли просто от неожиданности взмолился всем богам, чтобы ни одна из перечисленных капитаном болезней вдруг не сразила его. А тот тем временем спокойно смахнул движением ладони голоэкран, словно растаявший в воздухе, и с абсолютно дружелюбной улыбкой повернулся наконец к гостям.
И Ричард смог уже внимательно рассмотреть лицо этого человека – с прячущимися в уголках притаившегося за шикарными усами рта и в задорных морщинках у глаз смешинками. Капитан был не молод, но ещё далеко и не стар, ухоженная с рыжеватостью борода закрывала подбородок и шею, нос, с непоколебимой гордостью смотрящий на окружающих, имел лёгкую, но харизматичную горбинку, словно отражающую характер и статус своего носителя. Был капитан высок, на добрую голову выше Ричарда, и широк; в глазах плескалась недюжинная эрудированность, выдавая человека проницательного и далеко не глупого.
– А в остальном – добро пожаловать на борт, господа, – уже по-нормальному поприветствовал он новых пассажиров. – Меня зовут Давид, и я, как вы уже, полагаю, поняли, – а кто-то и знает, – капитан этого судна. Рон, мой помощник, – указал он рукой на старпома, статуей замершего сбоку от входа, – проведёт вас в каюты и расскажет правила пребывания на корабле. Я буду на мостике. Команда считает вас представителями компании, так что можете свободно общаться с ними, поспрашивайте, как им работается и всё ли их устраивает. А потом мне расскажете, чем они не довольны, – с хитрой улыбкой добавил он. – В ближайший же час я настойчиво не рекомендую вам высовывать из кают своих носов. Всё ясно? Замечательно! – И, разведя руки, двинулся на гостей, приглашая их проваливать из капитанской каюты.
Рон открыл дверь, и все они буквально вывалились в коридор под натиском широкой капитанской груди, сам обладатель сей мужественной части тела вышел следом, спокойно закрыл дверь и, не обращая более внимания на посторонних, двинулся по коридору.
– Не волнуйтесь, кэп, – бросил вдогонку Алекс, – вы о нас не вспомните ближайшие часов шесть! Минимум!
– Замечательно, – не оборачиваясь, порадовался Давид и скрылся, свернув в стену.
– Пойдёмте, – вежливо просипел Рон и двинулся в ту же сторону, где пропал капитан.
А пропал он, как оказалось, на лестнице, с верхнего этажа как раз послышался его глубокий зычный голос, что-то кому-то обещающий оторвать. Что и кому – осталось загадкой, навеки канувшей в анналах истории. Сами же путники вслед за старпомом спустились на один этаж, выслушивая его нудные (исключительно из-за нудящего стиля подачи) наставления, прошли по коридору, встретив одного азиата, с интересом стрельнувшего в них взглядом, и наконец остановились у одной из дверей.
– Вот эта и, – Рон ткнул пальцем в следующую дверь, – та каюты ваши. Завтрак в…
– Завтрак мы пропустим, будем спать, – перебил Алекс.
– Хорошо. Захотите меня найти, загляните в рубку или спросите у кого-то из команды.
– Понял. Спасибо, Рон.
Старпом коротко кивнул, развернулся на месте и быстрым шагом удалился. Алекс повернул голову и задумчиво посмотрел на Ричарда. Потом открыл дверь каюты и приглашающим жестом предложил попутчику войти первым.
– Ну, что скажете? – спросил он, закрывая дверь.
– Капитан, конечно, у них… внушает уважение, – снимая рюкзак и садясь на диван, ответил Ричард. И слегка смущённо добавил: – И желание подчиняться…
– Да уж!.. – засмеялся Алекс. – Мощный мужик. Скала! Ну а если серьёзно, нормальный вроде же персонаж, не похоже, что ему интересно плести интриги, чтобы завладеть нашими деньгами и не выполнять свою часть уговора. Да и Рон вроде ничего… молчаливый только какой-то, смурной.
– Да, но он как будто просто сам по себе такой – немногословный, а не из-за того, что замышляет что-то недоброе.
Алекс согласно покивал, обводя взглядом небольшое помещение каюты. Кровать, стол, стул, маленький диван, шкаф с зеркалом и дверь в санузел – вот и всё, в общем-то, убранство. Из зашторенного лёгкой полупрозрачной занавеской окна проникал в комнату еле заметными на столе и полу мазками лунный свет. Алекс встал и выглянул в окно.
– Хм… – невнятно прокомментировал он увиденное.
– Что там? – Ричард поднялся и с интересом подошёл к нему.
– Контейнеры, – освобождая место для спутника, ответил Алекс.
За окном и вправду были контейнеры, плотными ровными рядами уложенные почти до самого окна. И всё же поверх них можно было рассмотреть где-то впереди играющие с лунным отражением волны. Сбоку угадывались строения порта и дальше огни города. В общем, пока любоваться было особо нечем. Ричард отлип от окна и повернулся к попутчику.
– Ну что, – отреагировал тот. – Вы тогда оставайтесь здесь, а я пойду в соседнюю каюту.
– Хорошо, – обрадовался наш герой, ибо уже давно хотел лечь и отрубиться. – Желаю вам хорошенько выспаться.
– Ага, и вам… – рассеянно ответил Алекс и, уже ступив одной ногой в коридор, уточнил: – Но дверь на всякий случай подоприте. По традиции…
И вышел, захлопнув за собой дверь. Ричард подошёл, защёлкнул замок, услышал, как рядом тоже хлопнуло, подтащил стул и подпёр его спинкой ручку двери.
– Да-а, традиции нарушать нельзя, – наставительно бросил он в пространство.
Наконец-то можно было расслабиться. Ричард стащил с себя одежду, аккуратно развесив её по вешалкам в шкафу, и забрался под прохладное одеяло. Тело блаженно расслабилось, в голове разлилось умиротворение. Кровать показалась до того мягкой и удобной, что впору было усомниться в том, что она расположена в каюте грузового судна. «Ну наконец-то!» – родилось в уплывающем в нирвану сознании. Ещё несколько мгновений и внешний мир пропал, схлопнулся маленькой точкой в разлившейся тьме, уступая место безмятежности и новому миру – миру грёз и подсознательных видений.
А подсознательное решило подкинуть Ричарду очень занимательный сценарий и заодно тему «на подумать», если, конечно, он сможет её вспомнить после пробуждения.
Во сне, пришедшем нашему герою, не было ни штормов, ни пиратов, ни даже морской болезни, хотя, казалось бы, всё это, что называется, «о насущном». Ричарду приснился вполне мирный вояж на, правда, не совсем грузовом судне. Если честно, сложно вообще определить класс, к которому могло бы относиться это средство передвижения, тем более, что оно несколько раз кардинально менялось по ходу сновидения. Однозначно можно утверждать лишь одно – сие транспортное средство благополучно добралось до пункта назначения, оказавшегося даже портом или, во всяком случае, чем-то очень на него похожим.
И даже нет нужды описывать саму часть, непосредственно связанную с путешествием от условной точки А до вполне конкретной точки Б, поскольку была эта часть довольно сумбурной и не имеющей, по сути, никакой информационной или культурной ценности. А вот то, что произошло по прибытии, является очень даже интересным и заслуживает быть описанным отдельно и во всех значимых подробностях.
В порту (будем называть его так, чтобы не разводить путаницу) Ричард и его неизменный друг, даже имеющий вполне портретное сходство с реальным Алексом, разве что менее брутальный и находящийся явно на вторых ролях, в компании капитана ожидали обещанного им «своего в рею» таможенника. К слову, капитан был чертовски харизматичный: с чёрной повязкой на глазу, деревянной ногой, здоровой саблей за поясом и большой резной трубкой в жёлтых зубах (из каких глубин сознания Ричарду явился этот образ, вопрос остаётся открытым, возможно, из того самого старого фильма про пиратов, который он на днях вспоминал в разговоре с Алексом).
Капитан попыхивал трубкой и в трубу прокуренным голосом увещевал, какой же этот таможенник хорошая и надёжная крыса сухопутная. «Якорь мне в жопу, если я брешу!» – было, пожалуй, самым безобидным из приводимых эпитетов. И вот они дождались – серый невзрачный человек появился из-за какой-то постройки, словно просто часть тени отделилась от основной массы и двинулась в их сторону.
Путники напряжённо ожидали, когда тень приблизится достаточно близко, и вот она, блеснув невзрачными, ничего не выражающими водянистыми глазками, тихо и безэмоционально поздоровалась. На этом месте капитан смачно потребовал оплатить его своднические услуги и, получив сундук с золотом, отчалил. А путешественники остались один на один с этой подозрительной и неприятной со всех сторон таможенной селёдкой.
«Пройдёмте», – бесцветным голосом сказал таможенник, теперь и вправду сильно смахивающий на селёдку.
И они прошли вслед за ним – мимо каких-то серых, на вид заброшенных зданий, непонятной старой техники, очень странных статуй то ли вождей, то ли чертей, поездов, стоящих на разрушенных путях, и ещё множества уж совсем невнятных за пределами сна вещей. Шли долго. Зачем подсознание Ричарда так растянуло этот этап сна, не вполне ясно, возможно, дабы нагнать жути и натянуть нервы, но спустя бесчисленные мириады странных объектов и ужасающих вещей он закончился.
Закончился полутёмным амбаром без окон и, похоже, дверей (и не спрашивайте, как они туда попали), с высоким, теряющемся в подсвеченном тумане потолком и толпой вооружённых селёдок – точных копий той, что их сюда и завела. Селёдки, выстроившись в ровный круг, равнодушными рыбьими глазами наблюдали за обескураженными путниками, целясь в них круглыми чёрными провалами оружейных дул и остриями насаженных на них штыков.
«Вы арестованы! – гаркнула та, первая, селёдка с каким-то странным акцентом, делающим слова будто рублеными. – Сдавайтесь, вам некуда бежать! За нарушение законов и попытку проникнуть на территорию нашей страны вы будете преданы суду и безоговорочно казнены! Через повешение на специальной виселице на входе в порт!»
«Нет! О, Боже, нет! – возопил во сне Ричард. – Мы же не пираты! Вы не имеете права!!! – А его уже подхватили под руки и куда-то тащили, раскачивая из стороны в сторону. Ричард пытался брыкаться и вертеться, но обещанная виселица неумолимо приближалась. В ужасе он сделал последнюю отчаянную попытку и рванулся вбок что есть сил. – Не-е-ет!!!»
И упал. В поту и полном непонимании, где находится, разлепил глаза и уставился на… потолок. Просто белый потолок, озарённый ярким дневным светом, радостно бьющим сквозь прозрачную занавеску. Пол, на котором он имел счастье возлежать, плавно покачивался, совсем несильно, но было заметно. Где-то далеко, казалось, истошно вскрикивали бакланы. А может, это кричали люди.
– Какого чёрта?.. – попытался разобраться в произошедшем Ричард, но сон уже неумолимо таял, оставляя только какие-то смутные несвязанные образы, которые вскоре тоже окончательно поблекнут и ни во что конкретное уже не оформятся.
Встряхнув головой и с силой помяв лицо, Ричард поднялся, потёр ушибленное плечо, радуясь, что не треснулся снова затылком, и пошёл умываться. Прохладная вода окончательно смыла все смутные переживания, оставленные недавним сном, и прибавила бодрости. Покинув санузел, наш герой заправил койку, оделся и осознал, что очень хочет пить. Да и поесть уже вроде пора бы…
Но сначала пить, сушняк оказался просто пустынным! «Ха, какой забавный каламбур!» – решил Ричард, а мы, пожалуй, не станем портить ему утро и пытаться переубедить. Вспомнив, что Рон ночью говорил что-то о холодильнике, он пошарил взглядом по каюте и приметил подходящую под это описание тумбу. «Ага! – открыв дверцу и действительно увидев холодильник, обрадовался Ричард. – О, слава Посейдону, даже вода есть! Какие заботливые», – умилился он, с хрустом свинчивая крышку и припадая алчущими устами к живительному горлышку запотевшей бутылки.
Утолив жажду, наш герой с любопытством выглянул в окно, сдвинув невесомую занавеску вбок. Взору его предстала прекраснейшая картина: впереди, там, где заканчивались контейнеры, и по бокам простиралось синее море, точнее, конечно, Чёрное, но всё же лазурно-синее с белыми воздушными, словно зефир, гребешками волн. Ветер, довольно сильный, гулял на морских просторах, играючи забрасывая палубу раскачивающегося на волнах сухогруза россыпями мельчайших брызг, срываемых с верхушек этих волн. Но корабль – тяжёлый и могучий – словно и не замечал этих заигрываний природы, непоколебимо вспарывая морскую плоть и продвигаясь к своей цели.
Сразу захотелось выйти туда, на этот простор, вдохнуть полной грудью солёный воздух, ощутить прикосновение брызг на своём лице… Но на главную палубу нельзя – Рон вчера строго-настрого запретил туда выходить. Зато можно прогуляться на мостик, там тоже хорошо. И высоко, контейнеры не будут мешать любоваться морем.
«Интересно, проснулся ли уже Алекс?» – мелькнула в голове мысль и тут же за ней пришла вторая с вопросом, а сколько вообще времени. Ричард взял смартфон и охнул – цифры на экране утверждали, что в данный момент идёт уже второй час дня.
– Неплохо вздремнул, – выдохнул он слегка удивлённо в пространство и увидел иконку входящего сообщения в строке уведомлений. «Рич, как проснётесь, идите на мостик», – гласило послание, пришедшее уже полчаса назад. Проснулся, значит…
Ричард быстро набрал ответное «Вы ещё там?» и, допив воду и выкинув пустую бутылку, покинул каюту. «Да, но вы идите в столовую, скоро обед, – пришёл ответ от Алекса, заставив нашего героя замереть на месте посреди коридора, и через мгновение уточняющее: – В офицерскую!»
Где находится офицерская столовая, Ричард не имел ни малейшего представления. Впрочем, как и любая другая. Выход был один – вылавливать кого-то из членов экипажа. Искомый знаток корабельного быта обнаружился довольно скоро, когда наш герой вышел на лестницу. Чернокожий матрос мчался сверху вниз по своим делам и не сразу обратил внимание на вопрошающего к нему Ричарда, а когда обратил, резко затормозил и максимально вежливо (хоть и чувствовалось в голосе раздражение) попросил повторить вопрос.
Наверное, сыграл свою роль статус, которым капитан наградил неожиданных пассажиров, и не считай матрос Ричарда представителем компании, был бы он послан в дальнее и незабываемое путешествие, откуда точно не смог бы мешаться под ногами. А так они вместе спустились ещё на этаж, и там уже Ричард по довольно простому, но понятному описанию отыскал нужное ему помещение.
В столовой располагалось три стола, на одном из которых были расставлены блюда, а два других заняты экипажем. За ближним сидели капитан, старпом, Алекс и ещё двое незнакомых мужиков; Алекс, оживлённо о чём-то беседующий с Давидом, заметил Ричарда и призывно махнул рукой, указывая взглядом на пустующий рядом стул. Что ж, действительно – раз уж они представители компании-судовладельца, то и трапезничать им полагается за одним столом с капитаном.
Ричард меланхолично кивнул своему попутчику и, взяв тарелку, отправился накладывать себе еду. Всё-таки еда в первую очередь, именно за этим он сюда и пришёл. На не слишком длинном столе расположились два блюда с рыбой – на одном запечённая с картофелем и овощами, на втором красная рыбина горячего копчения, ещё одна широкая миска была занята тушёным в каком-то соусе мясом, стояли несколько тарелок с мидиями, варёными яйцами и котлетами, а на краю стола расположился небольшой салат-бар. Ричард непроизвольно облизнулся.
Откровенно говоря, попробовать хотелось всё, тем более что аромат от стола исходил просто потрясный, но наваливать себе полную тарелку, набирая всего понемногу и не будучи уверенным, что сможешь всё это съесть, показалось не очень приличным. Поэтому Ричард взял себя и свой голод в руки и ограничился куском от каждой из рыб (где, в конце концов, насладиться морепродуктами, как не на судне!), двумя ложками картофеля с овощами, половинкой яйца, питой и двумя небольшими порциями салатов, состоящих в основном из свежих овощей, зелени и заправки из каких-то соусов. И выглядит вполне скромно и насытиться этим не составит труда.
Запить всю эту кулинарную магию предлагалось водой либо каким-то то ли морсом, то ли компотом. Выбор нашего героя пал на воду, хотя он совсем бы не отказался от кружечки светлого или бокала красного, даже несмотря на время, если таковое нашлось бы на столе. Но что есть, то есть, а потому к столу Ричард подошёл с тарелкой и стаканом воды.
– Приятного аппетита, господа, – пожелал он, усаживаясь на оставленное ему место. Господа дружно, но сдержанно поблагодарили его и продолжили трапезу, а Алекс с хитрой улыбкой достал откуда-то с пола и поставил перед собой и Ричардом по банке «Гроссмастера».
– Откуда? – изумился наш герой, беря в руку и рассматривая, словно не до конца доверяя своему взгляду, запотевшую банку. – Ещё и холодная!..
– Да тут на корабле магазин свой есть, там всякие снеки, напитки, шоколад, печенье и другие вкусняшки. В том числе и пиво. А этим, холодным, капитан поделился из своего бара. Я ему потом компенсирую.
– Блин, Алекс, я вас сейчас ещё больше зауважал! Я вот прям только что думал, как мне не хватает сейчас чего-то либо такого, либо красного сухого.
Алекс, довольно ухмыляясь, с игривым «пшик» открыл свою банку и сделал первый глоток. Ричард тоже не стал подогревать пиво и последовал его примеру, отправляя в желудок пару глотков холодного аперитива. А дальше еда пошла как по маслу, а вернее – как по пиву.
Рыба была восхитительна! Что запечённая, что копчёная. Мягкая, таящая на языке белая рыбка так гармонично оттенялась картошечкой в овощах, что безудержно потянуло за добавкой, но потом в рот пошла копчёная и Ричард забыл про всякие добавки. Практически идеальная по соли, не сухая, но и не слишком жирная, мягкая и ароматная – о, да-а! Хорошо и правильно прокопчённая рыба была, пожалуй, любимым рыбным блюдом у Ричарда. Надо будет обязательно выразить своё восхищение местному коку.
За ублажением своего желудка Ричард даже не сразу обратил внимание на светские разговоры, вяло текущие за столом. Разговаривали в основном капитан, двое незнакомцев и Алекс, уместно и остроумно вставляющий свои реплики, Рон же, как и Ричард, только молчал и слушал. Разговоры велись максимально отстранённые, не привязанные к какой-то конкретной теме, – просто неспешная затрапезная беседа.
– А чего это вдруг компания решила озаботиться нашим бытом? – неожиданно спросил один из незнакомых мужчин, гладко выбритый, с щетиной коротких волос и явно перевалившим за полвека жизненным опытом. – Чем это мы привлекли внимание боссов? Неужели провинились где-то?
– Да нет, дело-то и не в вас вовсе, – начал вдохновенно врать Алекс под пристальным и слегка встревоженным взглядом капитана. – Нас с коллегой в Россию по рабочим делам отправили, а тут оказия с судном подвернулась, бесплатным, так сказать, транспортом, вот и приказали плыть. Заодно, говорят, посмотрите, поспрашиваете, как там люди работают, на что жалуются. – И подозрительно сощурив глаза, подался вперёд. – Жалуетесь на что-то?
– Упаси боже, – открестился собеседник. – Сейчас пожалуешься на что-то, а потом с работы вылетишь, знаем мы такую заботу.
– Тем более и жаловаться-то особо не на что, – вклинился второй незнакомец, краснощёкий, плотный и с жиденькой бородкой, но с добродушным лицом и приятным глубоким голосом. – Кормёжка хорошая, сами видите, досуг разнообразный, в общем, условия для работы ничем не хуже, чем у других. Не обижают, одним словом.
– Да, – подтвердил Давид, – Магнус прав, я пока жалоб от экипажа не получал.
– Ну и хорошо, – с довольным видом прикладываясь к банке, резюмировал Алекс, – так начальству и передам, оно будет радо.
Вроде гладко прошло, вон и капитан успокоился, заводя новую тему. Ричард про себя облегчённо выдохнул и приступил ко второму салату – первый он съел вприкуску с рыбой. После основных блюд салат показался просто вкусным, без восторженных эпитетов, был быстро съеден и запит остатками пива. В желудке царила приятная сытость, граничащая с обжорством, но не настолько, чтобы не было сил вылезти из-за стола и пойти прогуляться-таки на мостик.
Посетители столовой как-то быстро, небольшими группами по два-три человека, покинули помещение, последними удалились капитан со старпомом, что-то тихо обсуждая. Алекс повернулся к спутнику.
– Ну что, вы наелись?
– Вполне, – легонько похлопывая себя по животу, ответил Ричард.
– Куда теперь? Полагаю, вы хотите полюбоваться морскими просторами с верхней палубы?
– Если вы про мостик, то да, пойдёмте прогуляемся. Хотелось бы уже до него дойти.
Алекс кивнул, встал и, подхватив свою посуду, двинулся к выходу. Ричард выдохнул, собираясь с силами, и, сделав над собой титаническое усилие, тоже поднялся. Вслед за спутником он отнёс свои тарелку со стаканом на специально для этого выставленный выкатной столик, поблагодарил за обед выглянувшего мужчину лет сорока в белой шапочке, скрывающей волосы, и переднике и вышел из столовой.
Они молча прошли до лестницы, поднялись на последний этаж, прошли сквозь рубку (Ричард во все глаза рассматривал столы с кнопками, джойстиками, приборами и парящими над ними голографическими экранами, пестреющими разнообразными картами, схемами и цифрами) под пристальным взглядом капитана и мимолётным – Магнуса и вышли наконец на длиннющий балкон, уходящий далеко в обе стороны от рубки.
– Налево или направо? – разводя руки, поинтересовался Алекс.
– Да без разницы, – любуясь раскинувшимся во все стороны морским пейзажем, ответил Ричард. – Пойдёмте туда, – и двинулся налево.
Обдуваемый атакующими корабль ветрами, наш герой предпочёл ухватиться за поручень ограждения, опасаясь как бы не пришлось учиться летать, учитывая внушающую уважение высоту, на которой висел над морской поверхностью мостик. На самый край он решил не идти по той же причине, остановившись где-то в районе середины, но всё же ближе к казавшейся сейчас оплотом безопасности рубке.
– Красиво тут! – прижавшись к ограждению и держась за него обеими руками, восхитился Ричард, перекрикивая неожиданно налетевший порыв ветра. Повсюду, куда падал взгляд, было море, сверкающее и играющее в лучах яркого, но не жаркого солнца. Недалеко от левого борта судна – Ричард даже залюбовался – мелькали, то появляясь, то снова пропадая в толще воды, блестящие спины дельфинов, сопровождающих корабль.
– Не переживайте, Рич, – откликнулся Алекс, поглядывая на вцепившегося в ограду спутника. – Здесь установлено активное силовое поле. Если начнёте перевешиваться через ограждение, оно включится в этом месте и пнёт вас обратно. Не слишком приятные ощущения испытаете, но и полетать вам не грозит.
– О, это обнадёживающая информация, – слегка расслабляясь, но и не думая разжимать руки, ответил Ричард. – Но раз уж мы сейчас вдвоём и без свидетелей, может, вернёмся к нашим проблемам и секретам?
– Ох, Рич!.. – как-то сразу сник Алекс, понимая тем не менее, что отвертеться не получится. – Ладно, что вы там хотели узнать?
– Что на флэшке, – беспощадно отчеканил Ричард.
Его спутник отвернулся и будто в задумчивости уставился вдаль. Наш герой его не торопил, хотя и бродили в голове провокационные мысли, что Алекс сейчас в панике торопливо выдумывает красивую цветастую историю, не имеющую ничего общего с реальностью. Но профиль его был абсолютно спокоен, глаза щурились от ветра и яркого солнца, на губах застыла еле заметная отрешённая улыбка – он будто просто собирался с мыслями. И, похоже, так и было.
– Знаете, Рич, я ведь на самом деле уже в какой-то мере упоминал об этом, когда рассказывал о нас Хорхе, так что чего-то принципиально нового вы не услышите, – начал неохотно Алекс, по-прежнему рассматривая горизонт. – На флэшке секретная информация. Настолько секретная и, видимо, важная, что завладеть ею хотят, как видите, очень сильно и, похоже, многие. И даже не спрашивайте, что там! – предвосхитил он уже практически срывающийся с губ спутника вопрос. – Я эту флэшку не открывал. И вряд ли смогу открыть.
– Почему? – незаданный вопрос щекотал горло и требовал выхода, поэтому Ричард с наслаждением спросил первое, что пришло в голову.
– Такие данные, как правило, хорошо защищаются. Там как минимум должен быть пароль, а то и ИИ-защитник.
– Я-асно, – несколько разочарованно протянул Ричард. Он-то надеялся наконец раскрыть эту тайну, узнать всю правду о делишках Алекса. – И что же она делает у вас?
– Я выкрал её у американского шпиона, который, в свою очередь, сам её у кого-то выкрал.
– И что стало с тем американским шпионом? – с неподдельным интересом спросил Ричард.
– Ничего хорошего, Рич! – с раздражением повернулся к нему Алекс. – Мне кажется, мы уже разобрались с беспокоящим вас вопросом.
– Ладно-ладно! – примирительно поднял ладонь Ричард. – Последний вопрос: на кого ВЫ работаете?
– Не знаю. Меня нанял человек, он дал мне задание и заплатил. Всё? – недовольно буркнул Алекс, снова отвернувшись, на этот раз – к дельфинам.
У Ричарда не возникло ощущения, что Алекс его обманывает, но и иллюзий, что этот человек рассказал ему всё, он не питал. Как бы то ни было, этот разговор уже серьёзный шаг вперёд, дающий надежду, что со временем секретов будет становиться всё меньше и, возможно, в скором будущем их не станет вообще.
– Всё, – вздохнул он. – Так что же, выходит, за нами охотится ЦРУ?
– Как минимум, – помолчав, ответил Алекс уже нормальным голосом. – Но мне кажется, в Европе были и местные разведки.
– Почему вы так решили? – поинтересовался Ричард, радуясь под очередным порывом ветра тому, что надел свитер, когда покидал каюту.
– Чисто мои ощущения, – пожал плечами спутник. – У ЦРУ вполне достаточно возможностей держать в Европе большую группировку агентов, чтобы те присутствовали во всех странах, и, думаю, так и есть, но почему-то мне кажется, что мотоциклист и, например, напавшие на нас в Вене – из разных тусовок, так сказать.
Ричард поёжился то ли от ветра, то ли от этих разговоров, отцепился от поручня, обхватив руками плечи, и решил сменить тему:
– Может, ещё по пиву раз уж здесь и сейчас нам точно ничто не угрожает? А то этот ветер уже выдул из меня весь алкоголь.
– С удовольствием! – улыбнулся Алекс, сразу же направляясь к рубке.
Не знаю, что я себе вколол и почему меня всасывает кресло, но я оказал сопротивление, не-то подумав, не-то сказав вслух: «Эй, злоебучее кресло, тебе меня так просто не втянуть». Мебель оказалась непреклонной, и я продолжаю увязать всё глубже и глубже. Может быть, всё не так и кресло — это я, просто на стадии трансформации? Почему именно кресло? А не, например, стул, табурет или там диван? Незнакомая пучина продолжает меня поглощать.
Этот приход неизвестного вещества, совсем не такой, как был до этого, сходство лишь в том, что я снова в темноте небытия, я здесь один и меня бесконечно много, под ногами моей основной оболочки появляются искры, которые плетут толстую нить золотого цвета, устремившуюся в пустоту, где она образует островок света и витиеватую линию, напоминающего не то ветви увиденного ранее дерева, не то родословную схему. Неподалёку появился коренастый человек преклонных лет, с большой бородой и усами, одет в одежду с большим количеством древних узоров-оберегов. В его ауре было что-то такое, что не оставляло никаких сомнений в его высоком статусе, возможно, древний княжеский род, возможно, мудрый старейшина с непоколебимым авторитетом, я бы пиздец как удивился, если бы он лаптями щи хлебать начал. Из него выходит женщина, из неё выходит мужчина, и старец произносит:
— Я Гостомысл, это дочь моя Умила, а это, — мне с боку в челюсть прилетает прямой удар от архитипичного викинга, — внук мой Рюрик.
— Пацаны, не с того базар начинаете.
Все трое растворились во тьме, на месте женщины осталось большое, плодовитое дерево. Трогаю место удара рукой и ощущаю острую боль. И что это за хуйня, почему больно? Подайте мне жалобную книгу наркоманов, я буду жаловаться на этот приход, и передо мной из ниоткуда появились ещё два викинга, интересуюсь:
— По-братски, чё вам надо? Мелочи на семечки или сигаретами поделиться?
Головы слетели с плеч, от удара мечом крепкого и статного воина в кольчуге, с ребёнком на руках.
— Туда их! — Радостно кричу я.
— Я Олег Вещий, а это Игорь Рюрикович. — Ребёнок с головы ударил мне в переносицу, а его мощный спутник сильно ударил нижней частью кулака сверху головы, словно хотел меня в землю вбить. — Чтобы ты себя не мучил догадками, почему так происходит, скажу сразу, за безответственное отношение к наследию предков.
Поверх путеводной нити на генеалогическом древе, появилась карта Евразии, без границ территорий, мелькнула надпись Ладога и засветился Новгород, но и он померк, сразу, как загорелся Киев. Перевожу взгляд на Олега, рядом засветилась надпись: «Путь из Варяг в Греки», а от него исходит свечение территорий от Балтийского до Чёрного моря, вдоль реки Днепр, сопровождаемое названиями племён: словене, кривичи, полочане, дреговичи, древляне, вятичи, радимичи, северяне, волыняне, хорваты, дулебы, уличи, тиверцы… Мне это как будто бы объясняет, почему русский человек может выглядеть очень по-разному, что слово «русский» так же обобщающе-собирательно, как и «россиянин», но в чём тогда разница? Мои рассуждения прервала птица, которая села на плечо с какой-то тлеющей хернёй, и я тут же воспламенился, следом меня заживо засыпало землёй, и как только я выбрался, предо мной предстала женщина с кинжалом у моего горла. Не успев толком понять, что происходит, меня отбросило далеко назад от наиебейше мощного удара в грудь с ноги от мускулистого, чубато-усатого молодца, угрюмо-диковатого вида.
Загорелись надписи: Ольга. Святослав Игоревич. Озарило светом, большинство территорий таких рек, как Дон, Ока, Волга, часть Азовского и Каспийского морей, Дунай в месте, где впадает в Чёрное море. А я вместо изучения подробностей на карте, жду, кто же меня ещё отпиздит. Тем временем территория разделилась на три части, две из которых хуячатся между собой. В пространстве, из третьей не враждующей части появляется человек, которого я его уже видел во сне, на лобном месте, в обсуждениях, кто более достоин находится в центре России, это тот самый человек, что кланялся и старым Богам, и новым, это Владимир, что Русь крестил, он святой и вряд ли меня бить станет, и Владимир меня примарафетил ударом наотмаш, а после отправился убивать победителя междоусобной схватки. Территория перестала быть племенной и приобрела границы государства, что расширилось в разные стороны, разместив Киев в относительно равном удалении от окраин.
— Только что на твоих глазах по законам кровной мести отомстил за убитого брата и убил другого брата.
— Типа вставил телик в телик, чтобы смотреть телик, пока ты смотришь телик?
— Нет. — Посмотрел на меня как на идиота. — Чтобы это ни значило. Братья убивают братьев чаще, чем ты думаешь, в конечном итоге всё всегда решает только сила. Чтобы побеждать, нужно воевать, а для этого нужно не торопясь всё тщательно продумать, хорошо подготовиться, затем бить и бить беспощадно.
— Ты же вроде святой и не должен так говорить.
— Прежде чем стать Святым… Я многое успел и всегда получал всё, что хотел. Я избранник Богов, мной гордились за мощь, за размах. Я был лучшим во всём, чем занимался, о моих пирах, войнах, женщинах и многом другом слагали легенды, даже действия былин о подвигах богатырей обычно происходят в моём времени.
Я только поднял бровь и слегка выпятил нижнюю губу, как Владимир распался на несколько частей с именами сыновей, которые, разместились поверх названий городов: Ярослав Мудрый — Новгород, Изяслав — Полоцк, Всеволод — Владимир-на-Волыни, Судислав — Псков, Станислав — Смоленск, Мстислав — Тмутаракань, на этом фоне Святополк — Туров, убивает своих братьев Бориса– Ростов, Глеба — Муром, Святослава — земля древлян и начинает пользоваться поддержкой какого-то дядьки, находящегося с другой стороны западных границ, раздувает канитель с Ярославом Мудрым, но получает отпор от и убегает на запад.
Снова у братьев движуха, им снова не до меня, заебундер, и было дело потянул лыбу, как передо мной оказался Ярослав и резко, локтём правой руки, пизданул мне в челюсть, думать о том, чтобы улыбнуться, я чёто перестал, но слышал, как он оглашает завещание, повелевая не разжигать борьбу меж братьями, слушаться старшего Изяслава, в завершении он, как и Владимир, распался на несколько имён и княжеств. Изяслав — Киев и Новгород, Святослав – Чернигов, Рязань, Тмутаракань и Муром, Всеволод — Переяславль и Ростов, Вячеслав – Смоленск, Игорь — Волынь.
Хорошие ребята были, душевные, наверное, но точно, что на волю отца им было по хуй, они пиздец как увлечены разборками между собой, выясняя, кто главный, вряд ли им до меня есть дело, тут же мне снизу в челюсть прилетает коленом в прыжке, Я — Всеволод Ярославович, первый, кто примерил на себя титул князь всея Руси. Сбоку по колену прилетает, короткий хлёсткий удар от продолжения Изяслава с именем Святополк. Продолжаю стоять в ожидании новых избиений. Мелькнул Всеволод, и на его месте появился другой мужчина, судя по всему, его сын. Подсматриваю на место, где обычно отображаются территории, вижу, что они перестали враждующе мерцать и начали расширение, плюсанув местность, территорией, где сейчас Беларусь.
Загорелась надпись Владимир Мономах, и внутри моего живота оказывается его кулак, меня согнуло пополам, но желание посмотреть на шапку Мономаха меня вынудило приподнять голову, и забавно получилось, но нет этой шапки на нём. Боковое зрение фиксирует изменения надписи, теперь мой оппонент Мстислав, который наносит удар ногой, пяткой сверху и попадает в область лопатки, я выставляю перед собой руку, как точку опоры, чтобы не упасть, и вижу, что у него тоже какие-то тёрки с двумя близкими родственниками, тем временем государство распадается на множество княжеств разного размера.
Пока они меряются письками в борьбе за Киевские угодья и напрочь игнорируют Русь, как государство. Проходит время, и организм успевает отойти от ахуя и боли в побитых местах. Теперь болит не тело, а душа… Чувство, будто бы я сам готов идти их пиздить руками, ногами, головой, подручными предметами, похуй чем, лишь бы образумить эту кучку упоённых личной властью распиздяев, которые не смогли смирить гордыню и назначить главного на Руси, проебав момент появления Орды, которая передавила их всех по отдельности. Столичный свет Киева гаснет и переносится во Владимир. Внутренние распри продолжаются, на Неве какое-то сечево, наши вроде победили, но гаснет весь свет карты.
Душа и без того болела, но теперь внутри что-то оборвалось, в груди защемило, из меня словно выдернули сердце и заменили его на кусочек обжигающего льда. Чувство, словно потерял кого-то очень близкого, чьё присутствие всегда для меня было чем-то естественным и обыденным, как часть моего тела, рука, язык… Где? — неистово кричу я в пустоту. — Где Россия? Где Русь? Где? — К глазам подбираются слёзы, мысль о том, что России больше нет, меня сломила больше, чем я думал.
Я никогда не был урапатриотом, не ходил на выборы, не топил за Родину и её будущее, ничего такого внутри не было, я всегда был равнодушен ко всем властям и настроениям общества, вообще всё воспринимал, как отдельное от меня и само собой разумеющееся, но вот сейчас, на моих глазах моей страны не стало и с моих глаз вот-вот польются слёзы…
Загорелась надпись Москва, мне полегчало. Я уж было подумал, что это шутка и сейчас появятся прежние территории Руси, но нет. Жду ещё. Вокруг по-прежнему темно, на карте светится лишь маленькая Москва. Очередной приступ слёз, с надеждой вглядываюсь в пустоту, как вдруг снова начали появляться имена: Иван I Даниилович Калита, Симеон Иванович Гордый, Иван II Иванович Милостивый, Дмитрий Константинович Суздальский, Дмитрий Иванович Донской, Василий I Дмитриевич, Юрий Дмитриевич Звенигородский, Дмитрий Юрьевич Шемяка, Василий II Васильевич Темный, многие из них появлялись по несколько раз, и было понятно, что там снова происходят переделы власти и территории, которая, к слову сказать, медленно, но верно расширялась, и я успел заметить такие города, как Владимир, Углич, Галич, Калуга, Ржев, Нижний Новгород, Муром, Устюг, Вологда, Суздаль, Тула.
Бам. Прилетает сильный удар голеностопом, под рёбра справа, меня сгибает пополам и откидывает влево, в глазах темнеет, а по организму расходится сильнейший болевой спазм, от удара в печень, снова накатывают слёзы, но уже ни хуя не от эмоций, и даже не от боли, это чисто физиологический рефлекс. Слегка пришёл в себя и вижу образ, что слегка сутулится, сосредоточился и увидел напротив высокого худощавого мужчину средних лет, с крупными чертами лица, бородой и большим носом, одетого во что-то наподобие меховой куртки. Надпись позади: Великий князь Иван III Васильевич. Я, конечно, рад, что по России вопрос нормально порешался, но совсем забыл о том, что великим князьям нравится меня пиздить, появляясь в пространстве из ниоткуда, пеньята, блядь, для бывшего высшего руководящего состава. Засветились города Елец, Ростов, Ярославль и тёрки с Новгородом, не тем, что нижний и уже в составе, а с тем, что раньше был столицей. Битва двух столиц? Серьёзно? Чё, с Ордой уже порешали? Или мы всегда простых путей не ищем и порамсить со своими успеваем?
— Эй, Ваня, меня отпиздить ещё успеешь, иди разберись там со всем. — Вымолвил я, Иван III посмотрел на меня и сказал:
— Уже порешал этот вопросик, не мороси, нормально сделал, нормально будет. — И подмигнул мне, а на севере карты, можно даже сказать, за севером карты, появляется золотой двуглавый орёл с закрытым ртом и крыльями, готовыми ко взмаху, на головах которого воцарились короны в виде венков.
Иван согнул руки в локтях и приподнял их кверху, на карте отобразились изменения, к территориям примкнули Великий Новгород, Рязань, Тверь, Удмуртия, западные владения также расширились и пополнились верховьями таких рек, как Ока и Днепр, в частности такими городами, как Брянск, Чернигов, Гомель, Новгород-Северский. Из воплощения Ивана Третьего появляется, «шапка Мономаха», а под ней Василий III Иванович.
— Эй, Уася, шапочка-то не жмёт, не трёт? На должном всё?
Поднятые вверх руки, ещё Иваном Третьим, продолжают браваду, Василий в два прыжка настигает моё месторасположение и в полёте бьёт меня под глаз, одной из них. Я в ахуе. Кое-как стою на ногах и настраиваю фокус во взгляде и вижу Псков, Смоленск, а на груди орла образовался щиток-броня, поверх которого изображён обращённый вправо всадник с копьём, пробивающим голову дракона у ног его коня. Тот самый, что не то Перун, не то Георгий Победоносец. Мерцание, словно сбой в системе, и у орла вдруг одна голова, а на груди мелькнул единорог, изображение вернулось к формату двуглавый орёл и ездец на груди, дополнив происходящее открытыми ртами птицы и одной большой короной поверх голов, украшенной сверху голгофским крестом.
Человек под шапкой сменился, к территории прибавились Среднее Поволжье, Урал, Казанское и Астраханское ханства. О! Я знаю того, кто брал Казань и Астрахань, интересно, как он меня карать будет, но Иван Васильевич Грозный появился слегка поодаль, и пронзительно смотрел на меня, во взгляде чувствовалось некоторое снисхождение, возможно, даже понимание, хотя, признаться честно, я ожидал, что именно он, меня очень сильно уебёт. Рядом появился ещё кто-то, Иван IV произнёс:
— Не мне, тебя учити и наказати, сам погряз я в скверне, во злодействе всяком, но вот те крест, не держал я зла и гнева на народ, лишь на бояр, заговорщиков, предателей… и он, — кивает в сторону того, кто рядом. — Моим хотеньем, а не Божьим повеленьем царь, чуть-чуть, был. Знай. Зверю — берлога, страннику — дорога, женщине — лукавить, царю — править. Аз есмь Царь!
На месте Ивана IV теперь находится пухловатый добрячёк, который, наверное, его сын, но именно то проявление, которое максимально не похоже на отца. Надпись: Фёдор Иванович. Позади появляются мужчина и женщина, а рядом труп мальчишки, что унаследовал Русь от Ивана Грозного… Мужчина, что позади, как-то странно на меня смотрит, и не очень похоже, что, будет наносить удар, кто это вообще такой? Тем временем орёл меняет вид, крест увеличился в размере и соединяет шеи орла, на каждой из голов теперь находится по короне, пухляш исчез, нить, что шла поверх родового древа, меркнет, оставляя после себя едва заметную надпись: Годуновы. Женщина облачается в монашку, к её паре с супругом прибавился подросток, которого тут же принялся душить низкорослый крепкий человечек, с рыжими волосами и круглым лицом, украшенным, двумя бородавками, затем душит мать и кидает бутылёк с надписью: яд. Мужик, косящий под царя, схватился за сердце и исчез, а новоявленный хер пойми кто подошёл ко мне и одобрительно похлопал по плечу.
Без нити всё приобрело смутные очертания, становясь всё мрачнее и мрачнее, на западе территории уменьшаются, острее ощущаются раздробленности, невооруженным глазом видно, что даже плохого хозяина у земель нет, только какой-то самозванец. Похоже, что предо мной Лжедмитрий, тут же надпись: Лжедмитрий I.
Уведомление на телефон: 331 день правил Лжедмитрий первый, остальные: Самборский Лжедмитрий, Тушинский вор Лжедмитрий, а также псковский и астраханский воры Лжедмитрии, только претендовали на власть. В разное время на престол претендовали разные самозванцы, одним из наиболее известных был Емельян Пугачёв, выдававший себя за Петра III, мужа Екатерины Великой. Пугачёв, имевший внешние сходства с царём, выдавал следы на теле от перенесённой ранее болезни, как следы от покушения на царя, тем самым убеждая людей в верности его слов. Хотел было сразу дочитать, но боковым зрением заметил какой-то экшен и, сместив фокус внимания, увидел, как тип, одобрительно похлопавший меня по плечу, уже лежит аккуратно порубленным на кусочки, утрамбовывается в «Царь-пушку» и вылетает оттуда.
Путеводная, по правителям, нить, подала некоторый признак жизни, и вспыхнула надпись: Василий IV Шуйский, но вместо человека появилась большая клетка, которая сразу начала уменьшаться в размере, оказавшись на западе. Тем временем орёл имел очень тусклый вид, настолько тусклый, что поверх него стал проглядываться герб Речи Посполитой, тот, что с белым польским орлом, смотрящим налево, и всадником-рыцарем, именуемым литовской погоней, очертания чужих государственных атрибутов проявляются всё сильнее, и чёт мне не нравится ни хуя такая тенденция.
Помню только жар, дым и то, как привычный запах дома сменился едкой гарью. Когда всё закончилось, я остался на месте, но на прежнего себя уже почти не был похож: светлая шерсть потемнела от копоти и сажи, а запах дыма въелся так глубоко, что, казалось, останется со мной навсегда.
Наверное, в таком состоянии плюшевые мишки обычно отправляются совсем не в химчистку. Но со мной решили попробовать иначе и привезли в «Дулито». Сначала мастера осторожно убрали копоть и сильные загрязнения. Постепенно из-под серого слоя снова начала появляться светлая шерсть, и в какой-то момент я почти стал похож на себя прежнего.
Казалось, самое сложное позади. Но оставался запах. Он оказался упрямее копоти: можно вернуть шерсти цвет и мягкость, но если игрушка всё ещё пахнет пожаром, история ещё не закончена. Со мной продолжили работать. И однажды запах исчез. Тогда стало понятно: получилось. Перед мастерами снова сидел большой светлый мишка — чистый, пушистый и совсем не похожий на того, кого когда-то привезли к ним после пожара.
Скоро я вернусь домой. Снова буду сидеть на своём месте, попадать в объятия и пахнуть не дымом, а просто домом. Наверное, именно ради таких возвращений и стоит иногда пробовать спасти то, что кажется безнадёжным. Если рады за мишку — оставьте ему ❤️
Купила я этим летом шикарную двойку из Китая: серое платье с принтом из роз + черное болеро с тесемками и длинными рукавами. Этот костюм в августе стал моим топчиком. В нем еще и не холодно даже в +10 без колготок (ну при условии, что косуха надета конечно, моя знаменитая с шипами и цепями).
Так вот, постирала я платье, как обычно, в 3:20 собираемся с мужем на вокзал, платье я надела уже, а болеро куда-то делось! Дима ищет его - не находит. Уже и украшения надела, а болеро нигде нет. Я начинаю нервничать:
- Я когда сняла его, куда ты его дел???
А Дима нервничает еще больше:
- Я не помню!!!
- Посмотри в постиранном на сушилке и в грязном!!
Дима приперся в спальню с кипой одежды. Сиреневая тройка, фиолетовая футболка... Дима как костюмер в театре предлагает варианты. Причем в театре за 2 минуты до выхода на сцену! Весь завешан одеждой, сам растрепан, а актрисулька в гримерке капризничает:
- Я не буду переодеваться!! Я уже это платье надела! И без болеро никуда не поеду!!! Ищи!!!
- Ты ебнулась??? Ты точно ебнулась. Хорошо: вместо выхода на вокзал ищем сраное болеро!
- Под кроватью посмотри!
- О! Не болеро ли это? - Дима достал что-то черное из под кровати и начал обнюхивать. - Болеро! Не обоссано котами? Вроде нет!
Я почувствовала себя спасенной. Спускаемся по лестнице, Дима говорит:
- Не понимаю, как в одночасье ты превратилась в тупую бабеху?!
Самое интересное, что даже не поздно приехали к поезду! Я экстренно втопила на велике.
А у платья лямки символические! Без болеро оно не носится!!! А переодеваться было лень. И никакая я не тупая бабеха!!!
Я вот очень хорошо помню, как в мои лет 8-9, я безумно радовалась тому, что меня берут в лес, собирать землянику... Маленьких по блату только брали, чтобы не мешали, не ныли, еду не просили...
Я обещала, что буду много собирать, молчать в тряпочку...
С самого раннего утра, часов с пяти, до четырёх примерно, мы с бабушкой, тётей и мамой ходили в раскоряку и собирали эти мелкие ягоды... Спина болит, ноги искусаны, охота есть, но счастья - полные штаны... И ведь я вносила вклад, не просто шарахалась по лесу, ведра два от меня точно пользы было... И молчала, потому как если ныть начну, бабушка меня обматерит...
Потом еще и дома продолжение - надо эти ягоды почистить от зеленых штучек...Опять же, довольная, помню, сижу, чищу...Еще хвасталась брату, мол, тебя не взяли, а меня взяли!!! Он обижался конечно же...Говорил, вот вырасту, буду сам ходит в лес и собирать ягоды бочками...
Потом уже, годами позже, лет 15 нам, чтобы нас отпустили на дискотеку, мы с сестрой таскали воду в баню, в дом, по два ведра(большие, эмалированные), из колонки, что за метров 200 была от дома. По десять- пятнадцать раз, туда обратно. Еще полы в бане и дома мыли. А если еще и поливать огород, то все тридцать раз....А если пора картошки, то еще перед баней, на поле картофельном часика два. Там либо окучивать, либо жуков собирать...
А попробуй хоть лёгкой ноткой грусти покажи, что ты недовольна, то сразу - ну всё, тогда дома сиди, никаких дискотек...
Конечно же, все дела мы с сестрой делали с невероятным счастьем на лице, чтобы родители увидели, как мы рады им помогать...
И, главное, в душе радость такая необъятная, что вечером, в 9 часов, в клуб пойдем, на дискотеку... Уже и пиво купили тайком, две баночки, балтику девятку....Сигареты припрятали, Балканскую Звезду(в деревне их поштучно продавали, нам, подросткам)
А сейчас дети даже поездке заграницу так не радуются почему-то... Хотя они дома вообще не делают ничего..
На днях, мальчик сосед, лет тринадцати, обласканный, залюбленный, все пушинки с него сдувают, какой там - заставить работу какую-то делать... И вот, ходит он возле ворот своих, чемодан пытается впихнуть в багажник отцовской машины небрежно. Мы в это время, у себя плитку с мужем кладем тротуарную. Спросили его, мол, ты чего такой хмурый? А он чуть не заплакал..Рукой махнул...
-Ай, В Эмираты летим...На 10 дней... Каждые каникулы куда-то... Надоели уже...
А мы знаем, они купили на 10 дней путёвку в Фуджейру, пять звёзд, ультра всё включено... Еще планируется две вылазки в Дубай для развлечения...
А мальчику очень грустно от этого... Но наверное его тоже можно понять... Он, наверное, хочет на велике по посёлку целый день гонять, возле магазина вечером с товарищами тереться, материться с ними, девочек кошмарить... Дарться с городскими ребятами, что иной раз приезжают в посёлок... Полазать на месте, где сгорел старый дом на окраине...
— Саша, а давай зарабатывать деньги, — предложила Маша.
— Как это? — заинтересовался Саша.
— А вот так.
Маша поманила его пальцем поближе. Они встали посреди двора и принялись что-то оживлённо обсуждать, поглядывая по сторонам так, словно собирались ограбить банк.
В субботу они уже стояли на парковке возле ресторана быстрого питания «Вкусная точка». Середина июля. Жара была такой, что асфальт казался мягким. Ещё немного и на нём начнут оставаться следы от кроссовок.
Каникулы давно вошли в свою ленивую фазу. Все интересные игры были переиграны по нескольку раз. Большинство друзей разъехались по бабушкам, лагерям и дачам. Поэтому идея заработать собственные деньги казалась невероятно взрослой.
Вооружившись двумя тряпками, пластиковой бутылкой воды и предпринимательским оптимизмом, дети заняли позицию на парковке.
План был прост. Мыть машины. Получать деньги. Покупать мороженое.
План выглядел безупречно. На практике за несколько часов не произошло ничего. Парковка пустовала. Солнце припекало. Тряпки сохли быстрее, чем успевали намокнуть.
— Наверное, все на дачи уехали, — вздохнул Саша. — Пошли домой.
— Ещё пять минут, — сказала Маша.
Это были самые важные пять минут в их маленькой предпринимательской карьере. Именно в этот момент на парковку медленно въехала большая зелёная машина.
Из машины вышел мужчина в красной майке и синих шортах. Подходить было страшно. Очень страшно. Одно дело строить бизнес-планы во дворе. Совсем другое разговаривать с настоящими взрослыми людьми.
— Может, спросим? — неуверенно предложил Саша.
— Конечно спросим. — Маша решительно направилась к машине.
— Дяденька, дяденька, а можно мы вам фары или диски протереть?
Мужчина посмотрел сначала на Машу, потом на Сашу, потом на их тряпки. И улыбнулся.
— Ну давайте попробуем.
Через секунду добавил:
— Только у меня наличных нет.
Дети переглянулись. В их бизнес-плане такого пункта не было.
— Ничего страшного, — неожиданно нашёлся Саша. — У меня мамина карта есть.
Мужчина засмеялся.
— Ну вы точно современные предприниматели.
Телефон звякнул. Саша посмотрел на экран. Потом ещё раз.
— Пятьсот рублей! — заорал он так громко, что несколько голубей, разморённых жарой, взлетели с соседнего фонаря.
Мужчина уже шёл к выходу с парковки и только махнул рукой не оборачиваясь. Работа закипела. Точнее, закипела настолько, насколько она может кипеть у двух детей ростом чуть выше капота. До крыши они не доставали. До середины лобового стекла тоже. Зато фары были натёрты до блеска. Колёсные диски сияли так, словно автомобиль готовили к выставке. Пару раз они даже поспорили, какой диск блестит сильнее. Минут через двадцать работа была закончена. Дети отошли на несколько шагов и критически осмотрели результат. Зелёный внедорожник выглядел примерно на пятьсот рублей чище. А может быть и на все шестьсот.
Спустя полчаса Саша и Маша сидели во «Вкусной точке». Перед ними стояли картошка фри и два молочных коктейля. Маша выбрала клубничный. Саша шоколадный. Они много раз бывали здесь раньше, с родителями. Сидели за этими же столиками. Ели такую же картошку. Пили такие же коктейли.
Но сегодня всё было другим. Картошка казалась вкуснее. Коктейль гуще. Даже музыка играла как будто лучше. Саша старательно растягивал удовольствие, откусывая маленький кусочек от каждой соломки картошки. Маша улыбалась так, будто только что открыла собственную корпорацию.
А на парковке под солнцем стоял зелёный автомобиль. И его фары, казалось, тоже блестели. От счастья.
Нет, не туда, куда уходят пожилые люди. Жива, слава богу, жива. Хотя такая же старая и больная, как и сам старик.
Ушла к своей единственной дочери и внуку. В далёкий город.
Долго собиралась. Много вещей брать было неудобно. Прощаться старались без слёз. Провожать было некому.
Своих общих детей у них не было. Эта дочь — её единственный ребёнок.
Такси приехало вечером. Перед самым приездом машины позвонила дочь:
— Мама, не опоздай. Самолёт у тебя уже через три часа.
Они обнялись. Оба знали, что, скорее всего, в последний раз.
Она погладила его по щеке и молча ушла.
Старик остался стоять в прихожей. За дверью ещё слышались её шаги. Потом хлопнула дверь подъезда. Через несколько минут под окном заработал двигатель.
Он подошёл к окну и долго смотрел вслед красным огонькам.
Она оставила ему записки на бумажках. Заклеила их плотно скотчем. Хороший клей весь потратила на эту последнюю свою заботу о нём.
Теперь по всему дому белели её послания:
«Не забудь выключить».
«Закрыть».
«Выпить таблетки».
«Масло в холодильнике».
«Крупы здесь».
Не хватало только одной записки.
Чтобы на входной двери висел самый главный плакат. Большой, почти во всю ширину двери. И на нём, её крупным почерком, чтобы было всего несколько слов:
«Меня тут больше нет».
Чтобы каждое утро было всё понятно.
И хотя такого плаката не было, старик видел его отчётливо. А потом достал рулон обоев из кладовки, отрезал лист в ширину двери и плотно приклеил его на дверь. Потом принёс чёрный маркер из ящика стола и написал. Теперь всё стало на свои места.
Первую неделю он вздрагивал от каждого шума в квартире. Ему всё казалось, что она стукнула чашкой на кухне или в ванной зашумела вода.
Иногда он даже спрашивал:
— Нина, ты там?
И только потом вспоминал плакат на двери.
С плакатом верилось, что да, это правда: её тут нет и больше не будет.
По утрам он просыпался и аккуратно, по привычке, заправлял постель. Сначала свою половину, потом её. Подушку поправлял особенно тщательно, будто вечером она могла зайти и заметить, что он опять заправил кое-как.
Потом шёл на кухню и готовил еду. Готовил, потому что на дверце шкафчика было написано:
«Крупы и консервы здесь».
Он послушно доставал крупу и варил кашу.
Но бумажки, на которой было бы написано: «Садись, ешь», не было.
Поэтому поначалу он и не ел.
Не привык один.
Ставил перед собой тарелку, садился за стол и ждал. Сам не понимал чего. Потом каша остывала, покрывалась сверху тонкой плёнкой, и старик убирал её в холодильник.
Из дома он выходил вечером. Когда уже совсем темно.
Чтобы соседи, которых он помнил ещё младенцами в колясках в этом дворе, не спросили:
— А где Нина Аркадьевна?
Говорить правду он не хотел, а врать за всю жизнь так и не привык.
Однажды выйти незаметно не получилось.
У соседнего подъезда он встретил Ивана Петровича. Такого же старика, как и он. Три месяца назад тот похоронил жену.
Ещё недавно Иван Петрович был крепким пожилым мужчиной. Пускай с сединой. Но даже в старости ходил быстро, первым здоровался и любил остановить кого-нибудь во дворе и что-то весело или нервно обсудить.
Теперь он стоял у подъезда, тяжко опираясь на трость, которой ещё недавно у него не было.
Они увидели друг друга одновременно.
Старик хотел перейти на другую сторону двора, но остановился.
— Добрый вечер, — сказал Иван Петрович.
— Добрый.
Оба замолчали.
Иван Петрович посмотрел на него, потом отвёл глаза.
— Один теперь? — тихо спросил он.
Старик не сразу ответил.
— Уехала.
— Надолго?
— К дочери. Внук болен.
Иван Петрович кивнул. Он всё понял, хотя старик больше ничего не объяснял.
— Если что, заходи, — сказал он ему. — Просто так. Чай попьём.
— Спасибо.
— У меня чай всегда свежий. Только пить его не с кем.
Старик посмотрел на него и впервые заметил, как сильно тот изменился за эти три месяца.
Лицо осунулось, щёки провалились. Спина согнулась. Пальто висело на нём так, словно снято с чужого человека.
Иван Петрович не просто постарел.
Он одряхлел за три месяца на много лет.
Старик испугался этого лица. Испугался, что увидел в нём себя через несколько месяцев.
Поэтому больше не смотрел соседу в глаза.
— Ну, я пойду, — сказал он.
— Иди.
Они неспеша разошлись в разные стороны.
Старик шёл по знакомому двору и смотрел под ноги. Споткнуться было нельзя.
Теперь нельзя.
Раньше у него были свои руки и ноги и ещё две дополнительные пары дома — всегда готовые прийти на помощь.
Сейчас остались только эти.
Магазин был круглосуточный и всегда с покупателями.
Старик выбрал его потому, что раньше, когда они ходили вдвоём, это была, наверное, единственная торговая точка в округе, куда они заходили крайне редко.
Значит, никто не задаст вопрос, которого он боялся и который снова ударил бы куда-то в грудь:
— А где ваша бабушка?
Он покупал сахар кусочками, белый хлеб и чай.
На витрины с вкусно пахнущими копчёностями смотрел равнодушно.
Единственное, что он хотел себе из прошлой жизни, — молоко.
Но не свежее, а сгущённое.
Две банки.
Чтобы не ходить часто. Про запас.
В конце месяца принесли пенсию.
Почтальон была единственной, кто знал, что выплату сюда теперь нужно приносить одну. Вторую начисляли уже где-то в другом отделении, в далёком городе.
— Как вы тут? — спросила она.
— Нормально.
— Нина Аркадьевна звонит?
— Звонит.
Это была правда.
Жена действительно звонила. В первый раз сказала, что долетела хорошо. Во второй спросила, пьёт ли он таблетки и не забывает ли закрывать газ. Потом звонки стали реже и короче. Её дочь сказала, что звонок по межгороду дорогой.
О себе она почти ничего не рассказывала.
На заднем плане иногда кто-то тяжело дышал или плакал.
Наверное, внук.
Старик сказал:
— Ты не переживай. У меня всё хорошо.
Она ответила:
— Я знаю. Я не переживаю.
И они оба поняли, что врут друг другу.
На второй неделе старик вспомнил, что есть телевизор.
В новостях говорили о незнакомых событиях и людях. Показывали города, в которых он никогда не был, политиков, которых он не запоминал, и войны, причины которых он уже не пытался понять.
Старик вдруг осознал, что совсем выпал из жизни.
Последние годы единственным окном в мир была она — его жена.
Она рассказывала, что подорожало, кто умер, кто женился, кто из соседей заболел и почему нельзя покупать масло в больших бутылках.
Теперь она далеко.
Ухаживала за своим внуком — сыном дочери, которую родила тридцать семь лет назад, ещё до знакомства с ним.
Внук был болен тяжёлой болезнью. Ему требовался постоянный уход.
Дочь сама не справлялась: одна, в чужом краю, да ещё и, видимо, прошлая тяга к спиртному до конца не ушла. Потому, наверное, и родила больного сына.
После первой поездки к дочери жена сказала старику:
— Отдать внука в интернат для инвалидов — всё равно что убить. Только не сразу. Пока хватит сил, буду ухаживать за ним. Ты сможешь прожить без меня, а он — нет.
Старик тогда ничего не ответил.
Он и сейчас не знал, обидела его эта фраза или просто оказалась правдой.
Продать квартиру и уехать всем в тот город — так было бы правильно.
Но старик там не выживет.
Слишком жарко, а у него гипертония и еле-еле стучащее сердце после череды инфарктов.
Оставалось дожить последние свои дни здесь.
В родном городе.
В доме, в который он въехал пятьдесят лет назад. В только что построенный тогда микрорайон с одинаковыми пятиэтажками-хрущёвками.
Он помнил, как они были счастливы этой новой квартире. И такое же счастье было за каждым окном этого нового дома. Как было уютно вечером на кухне, если здесь выключить свет, а в ванной — включить.
Через небольшое окошко под потолком ванной свет, как ночник, освещал стол и их двоих, сидевших напротив друг друга. Они сидели и тихонько мечтали о счастливом будущем.
Но, видимо, правда, что счастье похоже на клавиши пианино: белые чередуются с чёрными, диезами и бемолями.
Такое счастье бывает только раз в поколение.
Детям достались времена перемен, а внукам — последствия.
Старик снова начал выходить днём.
Просто понял, что ночью стал хуже видеть и однажды едва не упал возле магазина.
Соседи всё-таки останавливали:
— А где Нина Аркадьевна?
Он отвечал:
— У дочери.
И сразу шёл дальше, чтобы не пришлось объяснять.
С Иваном Петровичем они больше не встречались.
Через несколько месяцев скотч начал отклеиваться.
Бумажки одна за другой падали на пол.
Старик каждый раз молча поднимал их и приклеивал обратно. Купил в магазине новый рулон скотча. Разглаживал каждую записку ладонью, чтобы держалась крепче.
Пока они висели на стенах, ему казалось, что она просто вышла ненадолго.
В тот вечер он долго сидел на кухне.
Выключил свет, а в ванной опять оставил.
Через маленькое окошко под потолком мягкий свет падал на стол, как и много лет назад, когда они сидели здесь вдвоём.
Теперь будущее уже прошло.
Перед сном старик обошёл квартиру.
Проверил газ.
Закрыл окно.
Выпил таблетки.
Всё сделал так, как она написала.
У входной двери остановился.
Большой лист всё ещё держался крепко:
«Меня тут больше нет».
Старик провёл по нему ладонью и тихо сказал:
— А я пока здесь, Нина. Пока здесь.
Он лёг на свою половину кровати.
Её подушку, как всегда, поправил и укрыл краем одеяла.
