Серия «Без подгонки под результат»

Глава пятая, «Танцы в Доме учёных», вторая половина: безалкогольная свадьба с самоваром, лесная избушка, защита в минус двадцать два — и письмо про платье спустя тридцать восемь лет.

— — —

V

Свадьба была безалкогольная.

Проводил её в жизнь Слава Дронов, наш комсорг, тот самый, который опознал в моей теории аппарат самогонщика: «Есть мнение. Ты же понимаешь». В субботу, в красном уголке общежития, под портретом Генерального секретаря, на сдвинутых столах под простынями стояли «Буратино», «Байкал» и «Дюшес», ваза с яблоками, «Наполеон», который пекла Света Лаптева, теперь уже Аветисян, и кастрюля Гургеновой долмы.

И самовар.

Тот самый, тульский, принятый когда-то в порядке дня между взносами и пьянством. Два года он стоял на шкафу невключённым. Теперь Слава принёс его как символ трезвого быта и поставил во главе стола.

В самоваре был спирт.

Кто его туда налил, так и не выяснилось. Галя потом оценила крепость в тридцать восемь градусов: недоразвели. Чай подавали через краник, и после первого тоста над столом стало тихо. Слава Дронов отпил, подержал во рту, проглотил. Посмотрел на самовар. Посмотрел на нас.

— Крепкий чай, — сказал Слава.

— Крепкий, — согласился Толя.

— Индийский, — сказал Гурген.

— Есть мнение, — сказал Слава, подумав, — считать это чаем.

— Кто за? — спросил Толя.

Подняли все. Слава по привычке внёс это в протокол на обороте открытки с голубями: «Свадьба В. П. и Г. С. Чай — крепкий. Принято единогласно».

Последним встал мой научный руководитель, Герман Ильич Брусницын, заведующий отделом, — большой, медленный, говоривший так, будто каждую фразу поднимал по лестнице на пятый этаж. Он постучал вилкой по стакану. Он сказал, что за сорок лет в науке видел много соединений, и что при нагревании одни распадаются, а другие только крепнут. И что он желает нам быть соединением второго рода.

— При любой температуре, — сказал Герман Ильич и выпил чаю. — Ух. Крепкий.

Галя стояла рядом со мной в платье из трёх метров крепдешина и одной бессонной ночи, с маленьким букетом ландышей, которые Антонина Павловна привезла в банке из Заречья, и смотрела на гостей так же, как когда-то на люстру в Доме учёных: внимательно, чуть прищурившись.

И я понял, что сейчас заплачу.

При всех, при маме, которая сидела с краю, прямая, как отвес. Защипало в носу, задрожал подбородок, и я сделал единственное, что умел.

Я стал считать.

Я считал, сколько электронов отражают свет от её платья. Крепдешин — шёлк, белок, фиброин; на квадратный сантиметр столько-то молекул, в каждой столько-то внешних электронов; площадь — три метра на ширину полотна, минус обрезки. Я считал в уме, порядок за порядком: десять в восемнадцатой, в девятнадцатой, в двадцатой. Галя не знала, что я делаю. Я дошёл до двенадцатого порядка от начала счёта и сбился: она повернулась ко мне и поправила мне волосы. Пробор слева. Расчёской с отломанным зубцом.

Я не заплакал: в голове само шло умножение, и я держался за него, как за перила на обледенелой лестнице. Так и не сказал ей в тот день, что она красивая. Стоял и умножал. Вышло много.

Когда разошлись и Слава унёс пустой самовар под мышкой, как трофей, мы с Галей вышли на крыльцо. Было около полуночи. С той стороны, где за соснами лежал город, донёсся звон — далёкий, тонкий, с промежутками: к тысячелетию крещения в городе звонили в тот год открыто, на нашей памяти — в первый раз.

Пальцы на моей свободной руке сами начали загибаться — один, другой, третий. Галя взяла эту руку в свою и, ничего не говоря, стала разгибать мне пальцы обратно, по одному, не торопясь, как разглаживают замятый уголок страницы. Разогнёт один — я загну следующий, она и его разогнёт. Так мы и стояли, пока звон не кончился, и кто кого переупрямил, я не знаю до сих пор.

— Это нам, — сказала она потом.

Рука у неё была горячая и пахла ландышами из банки.

VI

Избушку мы нашли в сентябре, в первую нашу общую осень, за грибами. Пошли на север, за опытное поле, туда, где кончались отцовские сто сорок семь и начинался лес, которого никто не считал.

По дороге я показал ей отцовский скворечник, сорок седьмой, на старой сосне у развилки. Галя искала номер, запрокинув голову, и нашла.

— Это папа, — сказал я.

— Красиво. Сорок семь. Простое число.

Я бы женился на ней в ту же минуту, если бы уже не был женат. Но я был женат и поэтому просто запомнил.

Избушка стояла в двух часах от городка, на поляне, где лес расступался вокруг старого дуба. Бревенчатая, низкая, вросшая по окна в землю. Над дверью ржавая жестянка: «Кордон № 3. Лесничество». Внутри было сухо, хотя крыша текла. Пахло холодной золой и сухим деревом. Стол, две лавки, календарь за семьдесят девятый год. И печка — небольшая, русская, когда-то побелённая, с чугунной дверцей и лежанкой.

— Ой, — сказала Галя тихо и прижала ладони к щекам.

Мы провели там полдня. Двое взрослых людей четыре часа играли, что избушка наша.

Я выбирал место для телескопа. Телескопа у меня не было, но место было одно — к северу от дуба, где лес открывал небо широким клином. Я разметил его шагами: здесь бетонная тумба, а в доме журнал наблюдений.

Галя тем временем выбирала, где солить огурцы. Открыла люк погреба, понюхала, сказала «сухой» и спустилась, не дожидаясь моей руки. Вылезла с паутиной на волосах и с лицом полководца. Бочка встанет в северном углу, лист для засолки — с этого дуба, хрен у крыльца. А третий компонент…

— Какой третий компонент? — спросил я.

— Какой надо, — сказала Галя.

— Галя, я твой муж.

— Вот именно. Мужьям не публикуют. Мужья потом защищают на этом диссертации.

Она обошла поляну, нагнулась у края леса, сорвала что-то, понюхала, кивнула сама себе и спрятала в карман куртки. Я не видел, что. Я и сейчас не знаю.

Потом мы растопили печку. Дрова нашлись под навесом. Я сложил их по всем правилам и поджёг газетой из-под бутербродов. Дым пошёл в избу, густой и едкий, и у нас сразу потекло из глаз. Я стал вслух, кашляя, считать тягу, и по расчёту дым должен был идти вверх.

Галя, кашляя, сунула руку куда-то сбоку, под самый потолок, и вытянула чугунную пластину.

— Вьюшка, — сказала она. — Закрыта была. Ты бы ещё до вечера считал.

Дым качнулся, подумал и ушёл в трубу. Печка загудела. Через полчаса от неё пошло тепло — не батарейное и не костровое, а тепло нагретого камня, который отдаёт медленно и не жалеет.

Галя положила голову мне на плечо, и волосы её, ещё с паутиной из погреба, пахли дымом и грибами.

— Здесь бы жить, — сказал я. — Чтобы никто не мешал. Думать. Смотреть.

— А мне, Витя, надо, чтобы мешали, — сказала Галя. — Чтобы соседка за стенкой. Чтобы мама приезжала. Чтобы ты приходил вовремя. Ну, хоть чтобы приходил.

— Я буду приходить.

— Ты будешь думать. Я тебя знаю.

Огонь за чугунной дверцей был виден в щель, оранжевый, живой.

— Печка, — сказала Галя. — Без печки здесь ничего не будет. Ни телескопа твоего, ни огурцов. Ни нас. Нас двоих мало, Витя. Нужно что-то третье, что греет.

Я засмеялся и сказал, что в ней говорит химик: химики любят катализаторы. Она не засмеялась.

Потом мы решили, как назовём кота. В этом доме кот будет, рыжий, и я предложил назвать его Фарадеем: он и физик, и химик, его признают оба факультета.

— А без образования, — сказала Галя. — Переплётчиком был. Сам до всего дошёл. Хорошо, Фарадей. Только чтобы спал не на твоих бумагах.

— А на чём?

— Найдёт, — сказала Галя.

Мы ушли в темноте, по компасу, и вышли к опытному полю около полуночи. Дверь избушки подпёрли поленом, чтобы не мотало ветром. Я сказал, что мы вернёмся весной. Галя сказала: «Вернёмся».

Мы не вернулись. Весной восемьдесят девятого было не до того, а летом лесничество сожгло кордон по плану санитарной вырубки: я прочёл об этом в районной газете, в рубрике «Благоустройство», в трёх строках. Дуб, говорили, оставили.

VII

Ордер нам выдали в октябре восемьдесят девятого, когда институт переехал в новый корпус в городе, на улицу Курчатова, а рядом построили дом для сотрудников: «двухкомнатная квартира, жилая площадь двадцать девять и шесть десятых квадратного метра, состав семьи — два человека». Галя первым делом встала у кухонного окна. Из окна был виден пустырь, за ним котельная с кирпичной трубой, и через весь пустырь к девятиэтажкам на той стороне тянулась теплотрасса: две толстые трубы на бетонных опорах, обмотанные серебристой фольгой и блестящие на солнце. «Хоть что-то тёплое в пейзаже», — сказала Галя. Я посмотрел на трубы без всякого интереса.

VIII

В девяностом году я выпустил препринт «Тара как всеобщий эквивалент». Галя написала к нему химическое приложение: стекло выдерживает около тридцати оборотов, потом по горлышку идёт микротрещина, невидимая глазу, но слышная на щелчок. На полях моего экземпляра, напротив своей таблицы, она приписала карандашом: «Стекло выдерживает тридцать оборотов. Люди — меньше». Препринт она прочла за одну ночь, на кухне, под лампой, а утром положила передо мной, рядом с чаем:

— Витя, это красиво. Но жить в этом нельзя.

Защищался я двадцатого декабря девяностого года, и утром оказалось, что не будет кворума.

К четырём утра меня начал бить озноб, хотя батарея была горячая. Галя, не просыпаясь, положила мне ладонь на грудь, плашмя, и держала, пока не перестало.

Для защиты нужно было тринадцать членов совета, а в зал к десяти пришло двенадцать. Тринадцатым был академик Неверов, Павел Аполлонович, восьмидесяти одного года, который болел с ноября и «выходить не будет, у него давление и вообще».

Я стоял в коридоре с плакатами, свёрнутыми в трубку. Галя стояла рядом. Брусницын, сидя на подоконнике, тяжело дышал и говорил, что сделать ничего нельзя. И тогда из зала вышел Ветров.

— Неверов живёт на Лесной, двенадцать, — сказал Ветров. — Это семь минут. Пойдёмте, молодой человек. Вы молодой, вы его понесёте, если что.

Мы пошли по морозу, минус двадцать два. Ветров шёл быстро, не оглядываясь, и только у подъезда спросил:

— Вы защищаете то, что вам нравится?

— Теплоперенос в каналах с фазовым переходом.

— Я не спрашиваю, что. Я спрашиваю — нравится?

— Нравится. Но не больше всего.

— А что больше всего?

— Другое. Про то, как учесть счастье.

Ветров взялся за ручку двери.

— Это — потом, — сказал он. — Это будет докторская. Я буду консультантом. А сейчас несите академика.

Академик Неверов вышел к нам в валенках, в бобровой шапке и в шубе поверх пижамы, маленький, сухой и злой, как кедровая шишка. Он сказал, что пойдёт только потому, что его позвал Игнатий, и что если умрёт по дороге, то голосовать будет «против», чтобы все запомнили. Мы довели его под руки.

Отопление отключили с утра, и защита шла в пальто; под пальто у меня был мамин свитер с оленями. Я говорил сорок минут и ни разу не заглянул в листок: всё, что там было написано, я считал шесть лет. Неверов сидел у холодной батареи, закрыв глаза. Когда пришло время голосовать, он открыл глаза, написал что-то в бюллетене, опустил в урну и сказал на весь зал:

— Я не понял ничего. Но Игнатий понял. Мне этого достаточно.

Тринадцать «за», ни одного «против».

Банкет был на кафедре: лабораторный спирт и Галины огурцы. Я стоял у окна с гранёным стаканом и слышал, как за моей спиной Ветров, подойдя к Гале, которая раскладывала на тарелке огурцы, спросил её — негромко, тем самым голосом, каким восемь лет назад спросил меня на экзамене:

— А вам, сударыня, он нравится?

Галя выпрямилась. Я не видел её лица. Я видел в тёмном окне отражение: её спину, Ветрова, свет лампы, и за всем этим, по ту сторону стекла, — сосны, снег и чёрное небо.

— Нравится, — сказала Галя. И, подумав, добавила: — Только жить с ним надо уметь.

— Вот это и запомните, — сказал Ветров.

Он отошёл. А Галя ещё постояла, глядя ему вслед, и я видел в стекле, как она взяла огурец и съела его сама, хотя никогда не ела своих огурцов при людях.

Диплом потом лёг в шкаф, между свидетельством о браке и инструкцией к стиральной машине. А тогда мы шли домой по морозу, Галя держала меня под руку, и снег скрипел на одной ноте, как скрипит только при минус двадцати.

IX

Письмо про платье я дописал только через три дня, на трубе, на обороте квитанции за телефон.

Я написал, что видел у мусорки чужое белое платье в чехле, что не взял его, но вспомнил её — сшитое за одну ночь. Что я тогда не сказал ей, как она была красива, а стоял и считал электроны, чтобы не разреветься при всём красном уголке, и сбился на двенадцатом порядке. И что говорю это сейчас, с опозданием в тридцать восемь лет: она была ослепительна. Не комплимент — результат измерения.

Подписался: «Твой В. П., физик и свидетель».

Люська прочла через плечо и сказала: «Вот это — ответит». Михалыч сказал: «Электроны — это сильно». Семёныч снял очки и протёр их полой пальто.

Про Ветрова я не написал. И про то, что она ему ответила.

— — —

Продолжение следует: глава шестая.

Следующая глава — в четверг, 12 ноября, в 19:00 по Москве. Выходим по вторникам, четвергам и субботам. Подпишитесь на автора, чтобы не пропустить продолжение. Те же главы — в Телеграме, канал «Петрович: Без подгонки под результат», и на сайте Cyber Petrovich.

Глава пятая, «Танцы в Доме учёных». Прошлое: как физик и химик нашли друг друга — танцы, чтение неба, два года прогулок и предложение, которое сделала она. Первая половина, вторая выйдет следующей записью.

— — —

I

По субботам в Доме учёных были танцы.

Дом стоял в конце главной аллеи, где сосны расступались перед ним полукругом: шесть колонн цвета топлёного молока, фронтон, на котором рабочий, колхозница и человек в очках держали втроём что-то вроде атома. Внутри был паркет ёлочкой, натёртый мастикой до такого блеска, что в нём стояла вторая люстра, вверх ногами, и по залу ходили осторожно, чтобы на неё не наступить.

Лёва Гинзбург пришёл за мной в восемь, в белой рубашке со стрелками на рукавах, и сказал, что всё рассчитал: из шестидесяти девушек в зале Гей-Люссака с Бойлем — Мариоттом не путают четыре процента, то есть меньше одной.

— Меньше одной девушки, Лёва, не бывает.

— В статистике бывает, — сказал Лёва. — Поэтому я тебя и позвал. Ты подходишь, я обрабатываю результаты. У меня очки с двойными линзами, Витя. Девушка смотрит и видит сразу двух Лёв: одного для дали и одного для близи. Ни один ей не нравится.

Был июнь восемьдесят шестого. Три недели назад меня высмеяли на комсомольском собрании, и этот смех сидел во мне занозой: не видно, а возьмёшься за что-нибудь рукой — и вспомнишь. В Доме учёных пахло мастикой, сиренью из открытых окон, одеколоном «Шипр» и духами «Красная Москва». Играл ансамбль «Резонанс» из НИИ радиофизики.

Девушки стояли у колонн в зале, и у каждой колонны — свой факультет. У четвёртой стояли химички. Их было трое. Рыжая смеялась. Высокая смотрела поверх всех, как будто искала в зале кого-то повыше. А третья, невысокая, в синем платье в мелкий белый горох, стояла, прислонившись плечом к колонне, и смотрела на люстру — внимательно, чуть прищурившись, прикусив нижнюю губу, будто у люстры что-то было не так с проводкой и она сейчас поймёт, что именно.

Я пошёл, так и не решившись: «Резонанс» заиграл медленное, зал пришёл в движение, и стоять посреди него одному стало неловко. Ладони у меня были мокрые, и я вытер их о брюки сзади, чтобы она не видела.

— Разрешите, — сказал я.

Она перестала смотреть на люстру и посмотрела на меня. Глаза у неё были светло-карие, почти жёлтые, цвета крепкого чая в стакане против окна, и в них сразу появилось то выражение, которое я потом видел тысячу раз и так и не научился выдерживать: она проверяла меня на чистоту.

— Разрешаю, — сказала она.

II

Танцевать я не умел. На ритмике в школе я считал такты: ноги знали, сколько, и не знали, куда.

Я положил ей руку на талию, едва касаясь, будто платье могло ударить током, и мы пошли. Ансамбль пел про миллион алых роз. Сквозь ситец я чувствовал, как она дышит. От неё пахло «Красной Москвой», но слабее, чем от всех остальных, и старее, с горчинкой: духи были мамины и долго стояли в шкафу.

Я наступил ей на ногу на втором куплете.

— Простите, — сказал я.

Она подняла бровь. Я считал такты и так старался, что на припеве, когда художник продал свой дом, наступил ей на ту же ногу второй раз, сильнее.

— Виноват. «Ещё одно, последнее сказанье». Честное слово, последнее.

Она остановилась. Пары обтекали нас с двух сторон. Она посмотрела на свою туфлю — белую, с пряжкой, — потом на меня, и сказала негромко, очень отчётливо:

— Молодой человек. Либо танцуйте, либо читайте. Вместе у вас не выходит.

Я покраснел снизу вверх — шея, щёки, потом уши. Через её плечо я видел Лёву у буфета: он опускал эклер, не донеся до рта. Высокая химичка у колонны смеялась.

А она не смеялась. Она стояла, опустив руки, и ждала ответа.

— Тогда читать, — сказал я.

— Вслух?

— Если позволите.

— Где?

Одно окно, у пятой колонны, было открыто. За ним был июньский вечер, десятый час, и небо загустело, как чернила в непроливайке к концу урока.

— Там, — сказал я.

— Читайте, — сказала она.

И я стал читать ей небо.

Я рассказал, почему в июне небо на севере не гаснет: солнце ушло под горизонт неглубоко, на ладонь, и всю ночь ходит там, как сторож вдоль забора, светя фонарём поверх досок. Она слушала и смотрела туда, куда я показывал, и я говорил о том, что вижу, не экзаменатору, не Лёве и не себе.

— А вон та, буквой? — сказала она, когда проступили звёзды. — Это Медведица?

— Это Кассиопея. Медведица левее и гораздо больше.

— Пусть будет Медведица, — сказала она. — Мне так теплее.

— Но это неверно.

— Вы всегда поправляете?

— Всегда.

Она повернулась ко мне в упор и вдруг засмеялась — коротко, в нос, нехотя, и злилась на себя за это.

— А вы зануда.

— Физик.

— Это одно и то же. Я Галя. Химфак.

— Виктор. Физфак. Пятый курс, то есть с сентября.

— Знаю, — сказала Галя. — Вас на комсомольском собрании разбирали. За самогонный аппарат. А это был аппарат самогонщика?

Я подумал.

— Это была кибернетическая система с отрицательной обратной связью. Которая, так получилось, производит самогон.

— Понятно, — сказала Галя. — Значит, аппарат.

— Но с обратной связью.

— У любого нормального аппарата, Виктор, есть обратная связь. Иначе он взорвётся. Моя бабка в Заречье так и гнала: пальцем в воду.

Полгода я выводил эту формулу, исписал ею доску в семинарской и получил за неё собрание, а в Заречье её знали бабки.

— Вы правы, — сказал я.

— Я химик, — сказала Галя. — Я всегда права.

Она вынула из сумочки маленькую коричневую расчёску с отломанным крайним зубцом и, не спрашивая разрешения, провела ею мне по волосам — раз, другой, — не глядя, будто поправила книгу на полке.

— Вам пробор слева. Справа вы похожи на бухгалтера.

— А слева?

— А слева — на физика. Который читает.

Я проводил её до общежития химфака на Лесной. Сосны сходились над аллеей в тёмный свод, в просветах была видна та самая «W», которую она путала, и я, вопреки сказанному, не поправлял.

У крыльца она сказала:

— Нога у меня, между прочим, болит.

— Простите.

— Только без Пушкина. Пушкин тут ни при чём. Он, между прочим, танцевал хорошо.

И ушла, не обернувшись. А я пошёл обратно через сосны, и мне был двадцать один год, и ладонь, которой я держал её за талию, ещё помнила ситец. Я нёс её перед собой, чуть на отлёте, как полную чашку, через весь городок.

Лёва догнал меня у корпуса.

— Ну?

— Не путает, — сказал я. — Ничего не путает, Лёва. Кроме Кассиопеи.

— Четыре процента, — сказал Лёва с уважением. — Меньше одной девушки. А досталась целиком.

III

Ухаживал я за ней два года, и ухаживать в городке было негде. Мы ходили. Городок, если обойти его по просеке вдоль забора опытного поля, — шесть километров; мы обошли его сто девяносто раз. Зимой она прятала руки мне в рукава пальто, по локоть, и холодные её пальцы лежали у меня на запястьях, как два градусника, а я нарочно не застёгивал верхнюю пуговицу, чтобы ей было куда дышать.

В октябре она повезла меня к родителям.

Заречье — слобода у депо, на том берегу реки, час электричкой от городка. Над слободой стоял запах креозота от шпал, который я потом узнавал за километр и всегда вспоминал Галю.

Отец её, Сергей Матвеевич, работал диспетчером на сортировочной горке — человек квадратный, в форменной рубашке. Мать, Антонина Павловна, маленькая и быстрая, всю жизнь шила на дому, и в углу комнаты стояла швейная машинка «Подольск» с ножным приводом, накрытая вышитой салфеткой.

Обедали картошкой с селёдкой и солёными огурцами. Огурцы были Антонины Павловны. Я ел их больше, чем позволяли приличия, и спросил, что в них есть, кроме укропа и чеснока. Антонина Павловна посмотрела на Галю. Галя посмотрела в тарелку.

— Физик, — сказал Сергей Матвеевич в пространство. — А на что жить будете?

— Наука, Сергей Матвеевич, финансируется государством.

— Это пока.

— Почему пока?

Он постучал ногтем по клеёнке, словно переводил стрелку.

— У меня график движения. Каждый поезд по минутам. Сорок лет график. И я тебе скажу, физик: поезда по графику не ходят. Как получится. А график потом под них переписывают. Задним числом. Чтоб сходилось.

— Это же подгонка данных.

— Это, физик, железная дорога. И у государства, я тебе скажу, тоже как получится. Это пока оно тебе график показывает.

Потом я повёз Галю к своим. Отец за весь вечер сказал ей одно слово. Когда она в прихожей не могла застегнуть сапог — молния заела на середине, — отец присел перед ней на корточки, достал огрызок простого карандаша, который всегда лежал у него в кармане, провёл им по зубчикам и застегнул. Встал и сказал:

— Графит.

Галя обернулась ко мне. Я сказал: «Смазка». Она сказала: «Я поняла». С тех пор я носил огрызок карандаша в кармане. Молнии у неё заедали всю жизнь.

IV

Предложение мне сделала она.

Это было в марте восемьдесят восьмого, в читалке химфака. Она сидела над курсовой по аналитической химии, я напротив, над расчётом теплоёмкости. Не поднимая головы, она сказала:

— Витя. Семейным в аспирантском общежитии дают комнату на двоих. Восемнадцать метров, с раковиной. Подавай заявление.

— Галя. Это предложение?

— Это расчёт, — сказала Галя, перелистывая страницу. — Ты всё равно сидишь у меня до одиннадцати, потом идёшь через весь городок к себе, в два ночи пишешь, утром опаздываешь. Нелька из-за тебя третий месяц спит у сестры. Комната на двоих решает четыре задачи сразу. Ты что, против расчёта?

— Я не против расчёта.

— Ну вот, — сказала Галя и наконец подняла голову. Расчёта в глазах не было. — Тогда подавай.

Я подал. В заявлении в профком, в графе «Цель», я написал «создание семьи», а потом приписал: «и ячейки». Эльвира Тагировна из профкома сказала, что в профкоме широкого смысла нет, и велела переписать.

Расписались мы в июне. Платье Галя шила сама. Три метра белого крепдешина достала Антонина Павловна через знакомую в магазине «Ткани», за обещанную блузку. «Подольск», килограммов на тридцать, мы везли из Заречья вдвоём: на трамвае, на электричке и пешком.

Шила Галя в ночь перед свадьбой, на кухне общежития, где в два часа ночи никого нет. Я сидел рядом на табуретке, держал нитку, подавал булавки и молчал, когда она считала вслух, а считала она всё время: сантиметры, стежки, минуты до рассвета. Машинка стрекотала кузнечиком. Галя сидела босая, поджав одну ногу под себя, и, наклоняясь к игле, сдувала волосы с лица уголком рта. Шея у неё под волосами была тонкая и белая, с родинкой у самого позвонка; я смотрел на родинку, а не на шитьё. К трём часам небо над соснами стало того же цвета, что крепдешин у неё на коленях.

— Витя, — сказала она в четыре, перекусывая нитку. — Ты спать иди.

— Я посижу. Я молчу.

— Ты молчишь громко. Ты молчишь, как будто считаешь, сколько я не успею.

Я действительно считал. Я ушёл. В шесть она пришла ко мне в комнату — в этом платье, с подолом, прихваченным на живую нитку, — встала в дверях и спросила: «Ну?» Я сидел на кровати в одном носке, второй держал в руке, и так с ним и сидел, а она всё поняла по носку и сказала: «Ну и хорошо». И ушла подшивать подол.

— — —

Продолжение — в следующей записи, сегодня.

Глава четвёртая, «Тёплая инфраструктура», вторая половина.

— — —

VII

Спрашивать я, разумеется, не перестал, но спрашивал теперь глазами: выкладывал тару и смотрел под весы. Там было пусто. Тётя Валя видела, что я вижу, и говорила: «Не дыши». Так прошло полторы недели.

Двадцать первого ноября была суббота. По субботам на рынок я прихожу к десяти.

В десять у окошка была очередь. Я встал. Тётя Валя взвешивала молча. Я смотрел на весы.

Под весами лежал конверт.

Белый, плотный, длинный, какие продают для деловых бумаг. Он лежал на полочке под весами, поверх накладных, параллельно краю, как Тётя Валя кладёт ручку. И на нём было написано.

Почерк я узнал раньше, чем прочёл слова. У Гали почерк химика, который пишет так, чтобы через пять лет понял любой лаборант. Прямой, буква к букве, круглые «о» и «а», похожие на колбы. Этим почерком она подписывала реактивы и банки с огурцами: «Огурцы. Авг. 89. Партия 2». Этим почерком был написан список покупок, прилепленный к холодильнику «Бирюса» в марте девяносто шестого: «хлеб, молоко, хлеб».

На конверте было: «Валентине Петровне. Для В. П.»

И больше ничего. Ни обратного адреса, ни марки, ни штемпеля.

Очередь прошла. Я шагнул к окошку и забыл выложить тару.

— Тара где? — сказала Тётя Валя.

Потом вздохнула, достала конверт из-под весов, вытерла его зачем-то о фартук, хотя он был сухой, и положила на прилавок передо мной.

— Тебе.

Я взял. Граммов пятнадцать, один лист: я и тут взвесил на ладони.

— Она сама принесла? — спросил я.

— Сама.

— Когда?

Тётя Валя посмотрела на часы над дверью ключника.

— В девять, — сказала она. — Час назад.

В девять я был ещё во дворах, у детского сада, выуживал из-под скамейки пивную бутылку, и идти мне оставалось час.

— Какая она? — спросил я.

— Обыкновенная. Пальто бежевое. Шапка вязаная, серая. Сумка. Невысокая. Седая. Не крашеная — это я сразу увидела. Сейчас все красятся, а она нет. Она к молочнице ходит, к Раисе, за творогом, каждую субботу, лет пять. Ты, значит, лет пять у неё под носом тару сдавал.

— По субботам я прихожу в десять.

— Вот, — сказала Тётя Валя. — А она в девять.

И добавила, глядя на весы:

— Она на весы смотрела. Пока я конверт брала. Смотрела и смотрела, как ты смотришь. Я ей говорю — чего, мол? А она говорит — ничего, извините. И сумку застегнуть не могла. Молния у неё заела. Дёргала, дёргала. Я ей говорю, давайте я. Не дала. Сама застегнула. И пошла.

Молнии у Гали заедали всегда, на всех сумках, на всех куртках, на всех платьях, и всегда их чинил я, огрызком простого карандаша, который для этого носил в кармане. Теперь их, наверное, чинит человек с глушителями. Знает ли он про карандаш, я не знал.

— Тару давай, — сказала Тётя Валя. — Очередь.

Я выложил тару. Она взвешивала, а я держал конверт обеими руками, перед собой, как держат горячее. Сзади покашливали.

— Не здесь, — сказала Тётя Валя, не поднимая глаз. — Читать — не здесь. Иди к своим.

— Почему?

— Потому что ты тут упадёшь. А мне тебя поднимать некогда. Суббота.

VIII

Я не упал. Я дошёл до трубы, четыре километра двести метров, не останавливаясь. Конверт лежал во внутреннем кармане, рядом с линейкой.

Читать её письмо одному было страшно. Нужны были свидетели — чтобы было кому поднять.

На трубе были все: в субботу к обеду сходятся с маршрутов, и каждый ставит у ног, что нашёл. Я сел на своё место, между Михалычем и Люськой. Никто ничего не спросил. Я достал конверт.

— Ой, — сказала Люська.

Михалыч перестал греть руки. Семёныч опустил газету.

— Ну открывай уже, — сказала Люська. — Не томи.

Я открыл. Конверт был заклеен поверх клеевой полоски ещё и скотчем, как банка с реактивом. Внутри — один лист в клетку, сложенный вдвое. Колбы и пробирки.

Прочёл я его, как привык всю жизнь читать: как рецензию, с невидимым карандашом на полях.

И в письме не было одного имени. Я о нём не спрашивал. Она не ответила. Рецензент во мне отметил пропуск на полях и перевернул лист, чтобы не смотреть на это место.

— Ну? — сказал Михалыч.

— Читай вслух, — сказала Люська.

Я открыл рот. Посмотрел на первую строку. «Витя». С точкой. И не смог.

Голос не шёл. Во рту стало сухо, и я облизал губы, и они тоже были сухие.

— Дай сюда, — сказала Люська.

Она взяла лист двумя пальцами, отставила на вытянутую руку — очков Люська не носит, — и начала.

Читала Люська, как поют: не громко, но так, что слышно на другом конце трубы.

— «Витя, — прочла Люська. — Я три дня думала, отвечать или нет».

— Три дня! — Люська оторвалась от листа и обвела нас глазами, сияя. — Три дня! Я ж говорила! Римма Аркадьевна, царствие ей небесное, она ж знала!

— Читай, Люсь, — сказал Михалыч.

— «Гена сказал — не отвечай. Поэтому отвечаю».

Михалыч хмыкнул — так он хмыкает над чужим швом, если тот положен грамотно.

— Мужик правильный, — сказал он.

— Почему правильный? — спросил я. Мне не понравилось, что Михалыч хвалит Геннадия, и я сам слышал, как мне это не понравилось.

— Потому что знает, — сказал Михалыч. — Знает, что ей скажешь «не отвечай» — она ответит. Вот и сказал.

Я не возразил.

— «Фарадей умер в девятом году, — прочла Люська, — ему было восемнадцать».

И остановилась. Перечитала про себя, шевельнув губами.

— Кто такой Фарадей? — шёпотом спросил Михалыч.

— Кот, — сказал я. — Наш кот.

— А, — сказал Михалыч. И снял шапку. Просто снял и держал на колене.

— «Спал до последнего дня на твоём свитере, — читала Люська, медленнее, — который ты забыл в шкафу. Я его не стирала, свитер. Это так, к слову».

Люська опустила лист.

Хлеб на проволоке начал пригорать, и никто его не снимал.

Свитер был серый, с оленями. Его связала мама к моей защите, в девяностом году, из шерсти, которую она полгода распускала из двух старых кофт, своей и бабкиной, — бабкина осталась в Покровском, в сундуке, и мама её привезла и распустила, потому что шерсти в магазинах не было. Олени шли по груди слева направо, пять штук, и у третьего был сбит рисунок рогов: мама считала петли вслух, как проверяла чужие тетради, и на третьем олене её позвали к телефону. Она не стала распускать. Сказала: «У третьего будет характер». В апреле девяносто шестого я его искал и не нашёл и решил, что съела моль.

Я его не забывал. Я его не забывал в шкафу.

Его взяли.

Она пишет «забыл». Значит, тридцать лет назад, в марте, собирая сумку, плача, пока я застёгивал заевшую молнию, она положила туда, между своими вещами и вещами сына, мой свитер с оленями. И увезла. И кот спал на нём до восемнадцати лет. И она его не стирала.

Это так, к слову.

— Девятый год, — сказал я вслух, ни к кому.

— Что? — спросила Люська.

— Он умер в девятом году.

Я не стал доставать МК-61. В две тысячи девятом я переписывал заявку на грант. Пока я её переписывал, умер кот. Он спал на моём свитере.

Восемнадцать лет. Тринадцать из них — без меня.

— Дальше читать? — спросила Люська.

— Читай, — сказал Семёныч, потому что я не ответил.

— «Огурцы солю. Гена говорит, что лучше магазинных, но Гена говорит так про всё, что я делаю, поэтому его мнение научной ценности не имеет».

Михалыч фыркнул. А я почувствовал маленькую, дрянную радость, и прожила она секунды три: я ни разу не сказал ей про огурцы ничего, кроме вопроса, что она туда кладёт.

— «Твоей Валентине Петровне передай, — читала Люська, — что весы надо поверять раз в год. Я как химик говорю».

— Ха! Заметила! — сказал Михалыч. — Химик на весы первым делом. Как я на шов.

— «Не пей много, — прочла Люська. — И не ври мне про тёплую инфраструктуру. Я двадцать лет прожила с физиком и знаю, что это значит — теплотрасса».

И подпись. Одна буква. «Г.»

Михалыч захохотал так, что с трубы спрыгнула рыжая.

— Раскусила! — кричал он. — Раскусила тебя, профессор! Тёплая инфра… как там… инфраструктура! А она — бац — теплотрасса! Вот баба, Петрович!

Люська тоже смеялась, утирая глаза рукавом. Семёныч улыбался в бороду. Шнырь сказал «ну». И я тоже засмеялся — первый раз за эти три недели, а может быть, и за дольше. Уши у меня горели. «Не ври мне». Не «как ты мог» и не «бедный ты мой».

А ногам почему-то стало свободно, как будто с них сняли тесные ботинки.

Вечером, когда все уснули, я ещё раз перечитал письмо при свете углей. Шёпотом, но вслух. Двадцать лет: мы прожили восемь, знакомы были десять. Галя не ошибается в арифметике. Значит, она считала что-то другое. Я дошёл до Фарадея и остановился, сложил лист вдвое, как он был сложен, и положил во внутренний карман, к линейке. Подумав, переложил в другой карман, к бабкиному коробку. Пусть лежат вместе: обе не по моей части.

Потом я подумал про Геннадия, про карандаш и заевшие молнии и сказал в темноту, шёпотом, чтобы не разбудить Люську: «Ну и пусть чинит ей молнии».

Рыжая пришла и привалилась к боку. Я гладил её и думал о третьем олене, у которого характер.

IX

Двадцать восьмого ноября была опять суббота, и я не пошёл.

Я знаю, как это выглядит со стороны, сударь. В пятницу у костра была водка — Михалыч принёс две, с получки за проволоку, и вторую я пил почти один, стаканчиком из-под кефира, и вдруг сказал, что у меня ломит колено и завтра я, пожалуй, пропущу маршрут. Помню, как Семёныч забрал у меня стаканчик и поставил себе за спину. Дальше не помню. Колено у меня ломит после десяти зим на улице, но в пятницу оно ломило не сильнее, чем в четверг.

— Колено, — сказал Михалыч.

— Колено.

— Ну-ну, — сказал Михалыч.

Снилось окошко и конверт, к которому не поднимается рука. Проснулся я, а рука осталась тяжёлой. Было рано, раньше кошек. Зелёные цифры на аптеке показывали шесть ноль девять и минус шесть. Во рту было сухо и кисло, и, когда я повернул голову, к горлу подкатило и не ушло. Высоко над трубами ТЭЦ стоял Юпитер.

Я лежал и считал.

Если выйти в семь и срезать через стройку, несмотря на собак, у окошка я буду без десяти восемь. Галя ходит к Раисе за творогом каждую субботу и двадцать первого пришла к окошку в девять; придя без десяти восемь, я перекрываю её интервал целиком. Шанс я оценивал процентов в восемьдесят: привычки у химиков стабильнее радиоактивного распада. Расчёт я проверил дважды.

И я не встал.

Я лежал на спине, сглатывал кислое и пересчитывал, во сколько буду у окошка, если выйду сейчас. В семь двадцать — в восемь десять. В семь сорок — в половине девятого. В восемь — без десяти девять, ещё внутри интервала. В десять минут девятого — ровно в девять, это уже край.

Встали кошки и расселись вдоль шва.

Проснулся Михалыч. Сел, посмотрел на меня, на небо, на меня.

— Колено? — спросил он.

— Колено.

Михалыч снял верхнее пальто, то, которое пришло последним, и положил мне на ноги, хотя холодно мне не было.

— Ссышь, профессор, — сказал он без злости, как ставят диагноз.

Возражать было бессмысленно.

— Боюсь, Михалыч, — сказал я. — Это точнее.

— А разница?

— «Ссышь» — это про тело. А «боюсь» — про голову. Тело у меня, как видите, готово. Оно бы встало. Голова не пускает.

— Голова, — сказал Михалыч. — Голова у тебя, конечно. Голова — это да.

Больше он спорить не стал.

Зелёные цифры на аптеке сменились на девять ноль три. Я закрыл глаза рукой и так и лежал.

Шнырь в то утро ушёл, как всегда, до света, но вернулся в одиннадцать, с моей авоськой. Он взял её у меня из-под головы, пока я лежал. В авоське, сложенной в кулак, были деньги: четыреста восемьдесят шесть рублей мятыми бумажками и монетами. Он обошёл мой субботний маршрут и сдал Тёте Вале.

Он положил мне на грудь деньги и авоську. Постоял, глядя куда-то мимо.

— Была, — сказал Шнырь.

И ушёл к себе на ящик.

Я лежал с деньгами на груди. Прошедшее время, женский род, единственное число. Подлежащее Шнырь оставил мне.

Люська, которая всё слышала, не сказала ничего. Только посмотрела на меня.

Я положил деньги в карман. Потом встал, дошёл до опоры за гаражами, и там меня вырвало вчерашним — водкой и желчью, на смёрзшуюся траву. Я стоял, упёршись лбом в холодный бетон, и сплёвывал, пока во рту не осталось ничего.

X

А в воскресенье утром я увидел у мусорки платье.

Мусорка у нас за вторым корпусом, у самой лесополосы: три бака под навесом и площадка для вещей, с которыми люди закончили, а жизнь ещё нет.

Платье висело на ручке старого шкафа, выставленного к бакам, в прозрачном чехле, на плечиках. Белое. Почти новое. С кружевом по вороту и мелкими пуговками на спине, обтянутыми той же тканью, — штук тридцать, не меньше, и каждая пришита отдельно, вручную. Чехол был застёгнут на молнию до самого верха. Кто-то оставил его аккуратно, чистым, чтобы нашли.

Шёл мелкий сухой снег, первый настоящий в эту зиму, и ложился на чехол, и не таял, потому что внутри чехла было так же холодно, как снаружи.

Я его не взял. Я только смахнул снег с чехла рукавом и пошёл обратно.

Но я вспомнил другое платье, не магазинное, сшитое за одну ночь. Я в ту ночь сидел рядом и ничем не мог помочь.

Вечером у костра я взял квитанцию — не за свет и не за газ, а за телефон, она была чище, — и начал писать. «Галочка! Сегодня видел у мусорки свадебное платье».

Дальше не пошло.

— — —

Продолжение следует: глава пятая.

«Женщина отвечает на третий день», — объясняли ему у костра. А если не отвечает совсем? «Тогда это тоже ответ». Вы умеете читать чужое молчание?

Следующая глава — во вторник, 10 ноября, в 19:00 по Москве. Выходим по вторникам, четвергам и субботам. Подпишитесь на автора, чтобы не пропустить продолжение. Те же главы — в Телеграме, канал «Петрович: Без подгонки под результат», и на сайте Cyber Petrovich.

Глава третья, «Почему небо голубое», вторая половина. В тексте бывает брань: первую и последнюю буквы оставляю, остальное замазываю.

— — —

VI

Летом восемьдесят второго года я поступал на физфак.

В коридоре со мной стоял Лёва Гинзбург, сын врача из соседнего подъезда, в очках с двойными линзами, сверху для дали, снизу для близи, как у старика, хотя ему было семнадцать. Лёва уже тогда объяснял всё через статистику.

— У окна сидит Ветров, — сказал он. — Член-корреспондент, оптик. Сына проректора завалил вопросом, почему свистит чайник. Иди первым, Витя. У первых дисперсия меньше.

Я вошёл и взял тридцать первый билет: закон Гей-Люссака и брусок на наклонной плоскости. Экзаменаторов было трое. Два молодых, в одинаковых коричневых костюмах, похожие друг на друга, как два резистора одного номинала. И третий, у окна, старый и сухой, в сером пиджаке, который был ему велик, с глазами светлыми и неожиданно молодыми. Из нагрудного кармана торчало что-то стеклянное, вроде пробки от графина.

— Давайте ко мне, — сказал Ветров, когда я поднял руку.

Он выслушал Гей-Люссака, посмотрел брусок, кивнул. Отложил листок.

— Почему небо голубое?

Этого вопроса не было ни в одном билете. Я знал: я выучил все.

— Рэлеевское рассеяние. Свет рассеивается на молекулах воздуха, интенсивность обратно пропорциональна четвёртой степени длины волны. Синий короче красного, рассеивается сильнее и приходит к нам со всего неба.

— Почему не фиолетовое? Фиолетовый ещё короче.

— Солнце фиолетового излучает меньше. И глаз к нему менее чувствителен.

— Закат?

— По той же причине. Свет идёт через толщу атмосферы по касательной, синее рассеивается по дороге, до нас доходит красное.

— Облака?

— Капли крупнее длины волны. Там уже не Рэлей, там Ми. Рассеиваются все длины одинаково, поэтому белые.

Ветров кивнул. В соснах за окном кричала сойка. Солнце как раз дошло до его стола и легло на зелёное сукно квадратом, расчерченным тенью рамы на четыре части.

Он достал из кармана призму, с палец, трёхгранную, со сколотым ребром, тёплую от кармана. Поставил её на ребро в солнечный квадрат, повернул двумя пальцами на несколько градусов, точно, как винт микрометра, — и на мой экзаменационный лист, на брусок, на Гей-Люссака легла радуга. Маленькая, с полладони, но вся, от красного до фиолетового, которое уходило в серую клетку и пропадало там, где кончалось зрение.

Ветров смотрел на радугу так, как смотрела бабка на лавке, когда в Никольском звонили.

— А вам, молодой человек, оно нравится? — спросил он.

Я растерялся. Учителя спрашивали, понимаю ли я. Мама — правильно ли.

Я посмотрел на радугу. Она лежала на бруске, и брусок стал разноцветный, как леденец.

— Нравится, — сказал я.

Это было правдой, и узнал я это в ту секунду, как сказал, не раньше.

Ветров кивнул так, словно я наконец ответил на вопрос из билета.

— Вот это и запомните. Формулы забудете. А это нет.

Он убрал призму в карман и поставил «отлично». И сказал мне в спину, негромко, чтобы не слышали резисторы:

— И не давайте никому это у вас отнять, сударь. Будут пытаться. Особенно умные.

В коридоре Лёва снял очки, протёр подолом рубашки и надел обратно.

— Отлично? У Ветрова?

«Сударь» я унёс от Ветрова вместе с «отлично» и говорю до сих пор.

VII

В конце августа восемьдесят пятого года наш курс послали на картошку.

На первом курсе я прочёл в библиотеке тонкую синюю книжку Глушкова. Он хотел связать каждый завод, склад и колхоз в одну сеть машин; сеть его десять лет передавали из комиссии в подкомиссию и положили в стол. На обороте библиотечного требования я записал: «Глушкову отказали, потому что он хотел считать сталь. Надо считать то, что люди любят».

Колхоз назывался «Путь Ильича». В райцентре, в шести километрах, был пункт приёма стеклотары.

На двери висела табличка «Тары нет», написанная на обороте плаката «Миру — мир», так что на просвет сквозь «Тары нет» проступал голубь. Очередь с восьми утра, тридцать человек, с авоськами и детскими колясками, в которых вместо детей звенели бутылки, смотрела на эту табличку, как на расписание опоздавшего поезда. Я пришёл туда с двумя рюкзаками бутылок, которые отряд накопил за неделю, и простоял три часа.

Очередь знала всё: двенадцать копеек водочная и пивная, пятнадцать молочная, только чистые, без этикеток и без сколов.

Передо мной стоял мужик в пиджаке на голую майку, с шестью пивными, и одна, я видел, была со сколом на горлышке, маленьким, с ноготь.

— Не возьмёт, — сказал ему старик сзади меня, в кепке, с двумя молочными.

— Возьмёт. Какой это скол, это фактура.

— У Раи на фактуру палец. Она пальцем по горлышку, как ювелир. Чуть зацепит — брак.

— Да бутылка та же! Стекло то же! Что в неё налить — нальётся!

— Нальётся, — согласился старик. — Только не примут.

— Я вчера из неё пил!

— Вчера и я был молодой, — сказал старик. — А сегодня Рая.

Рая, крупная, с руками, красными от воды, проводила по каждому горлышку большим пальцем, быстро, кругом. На пятой палец остановился.

— Со сколом не беру. Шестьдесят копеек. Следующий.

Мужик посмотрел бутылку на свет — сквозь неё всё равно было видно небо — и поставил на подоконник, где уже стояли такие же, штук двадцать, строй отверженных.

— Ну и х*й с тобой, — сказал он бутылке без злобы, как говорят собаке, которую не берут на охоту.

Я смотрел на этот строй. Стекло то же, объём тот же, а цену определял палец, который знал. Повесить «Тары нет», когда тара есть, здесь было нельзя: очередь бы узнала за минуты.

Вечером в избе я записал в блокнот: «Пункт приёма стеклотары — единственное место в СССР с работающей обратной связью».

Изба, где жила наша пятёрка, принадлежала бабе Нюре, Анне Тихоновне, вдове лет семидесяти, круглой, с лицом, как печёное яблоко. В красном углу висела тёмная иконка в серебряном окладе, а рядом, под той же вышитой салфеткой, — Гагарин в шлеме, вырезанный из «Огонька». Я спросил, почему они вместе. Баба Нюра пожала плечами.

— А чего им врозь? Оба наверху были.

Баба Нюра гнала самогон. После постановления, когда водку стали продавать с двух часов, она гнала реже и тише, но гнала: «трактористу тоже жить надо, а у него в два часа поле».

Однажды ночью я спустился на кухню попить. Баба Нюра сидела у табуретки. На табуретке стоял аппарат.

На электроплитке — эмалированная кастрюля, крышка примотана проволокой. Из крышки медная трубка, согнутая спиралью, уходила в ведро с колодезной водой, выходила снизу через дырку, заткнутую хлебным мякишем, и над трёхлитровой банкой с неё капало, и каждая капля издавала звук, который я слышу до сих пор: тихий, круглый, как точка в конце длинной фразы.

Баба Нюра трогала пальцем воду в ведре и, если та теплела, подливала холодной из ковша. Время от времени подставляла под каплю чайную ложку, поджигала спичкой и смотрела, каким огнём горит.

— Сиди, милок, — сказала она, не оборачиваясь. — Только не дыши на неё. Она дыхания не любит.

Я просидел до утра и к рассвету понял — как с радугой на экзамене: вдруг, целиком. На табуретке стояла полная кибернетическая система. Линия связи — змеевик. Обратная связь — палец бабы Нюры в ведре: стало теплее — подлила холодной. Вычисление — ложка и спичка. И продукт, который, в отличие от стали, люди любят. Глушкову нужна была сеть вычислительных центров на всю страну. Бабе Нюре хватало табуретки.

Утром за завтраком я рассказал это пятёрке, рисуя схему вилкой на клеёнке и называя бабу Нюру регулятором с отрицательной обратной связью. Баба Нюра слушала у печки с ухватом.

Вечером она дала мне трёхлитровую банку огурцов — с чесноком и смородиновым листом, лучших, что я ел до Галины, — и сказала:

— Ты, милок, не учёный. Ты бедовый. Ты про табуретку мою на всю область расскажешь. Огурцы бери. А больше не приезжай.

Я не обиделся. Мне показалось, что она не поняла масштаба.

VIII

Осенью я купил «Электронику МК-61», за две стипендии; продавщица доставала её из-под стекла двумя руками, как достают торт.

Кухня у нас на этаже общежития была одна: четыре плиты, шестнадцать конфорок, сорок комнат. На ней воевали каждый вечер, а однажды Гурген Аветисян, аспирант-химик из Еревана, вылил в раковину макароны Светы Лаптевой из пятьсот двенадцатой: ему нужна была конфорка.

— Конфорка общая, Светочка, — сказал Гурген. — Но её надо занять. Это политэкономия.

— Это хамство, а не политэкономия!

Я повесил у плиты тетрадь на верёвочке, с карандашом. Кто занимал конфорку, писал комнату и время, кто дежурил — что сделал. По воскресеньям МК-61 считала, сколько конфорко-часов съела каждая комната и сколько отдежурила, и баланс висел на двери кухни графиком на миллиметровке. Через месяц ругаться перестали. Через два Гурген и Света поженились.

Под графиком я вывел фломастером: «Конфликт исчезает, когда он учтён». Кто-то к утру приписал снизу карандашом: «Макароны — нет».

Лёва, живший со мной в одной комнате, прочёл и сказал:

— Витя, ты понимаешь, что ты изобрёл? Госплан. Только маленький. Который работает.

Той осенью я был счастлив. Мир был кухней, где перестали ругаться, и оставалось только сделать эту кухню размером со страну. Мне было двадцать лет.

IX

В мае восемьдесят шестого года я изложил свою теорию публично.

Я был на четвёртом курсе и проходил практику в лаборатории прикладной термодинамики, где пахло канифолью, нагретой пылью на лампах и вакуумным маслом.

Комсомольское собрание шло в комнате для семинаров, где на доске были формулы в три слоя: её никто никогда до конца не стирал. Комсоргом был Слава Дронов, младший научный, со значком на лацкане. Говорил Слава протоколом.

В углу у форточки курил Толя Корчагин — младший научный, худой, в вельветовой куртке, протёртой на локтях. Мы весь тот год пили чай из одного чайника. Шутки у него обрывались на полуслове: «Это как в том анекдоте, Витя, ну ты знаешь… ну вот». Анекдота я ни разу не знал, но смеялся, потому что Толя был хороший.

— Товарищи, — сказал Слава. — Порядок дня. Первое. Взносы. Второе. К Восьмому марта.

— Восьмое марта прошло, — сказал Толя от форточки.

— К следующему, — сказал Слава, не моргнув. — Предлагаю самовар. Электрический. Тульский. Один на всех.

— Общественный подарок — это когда никому, — сказал Толя. — Это как в том анекдоте про тёщу… ну вот.

— Кто за самовар? Шесть. Против? Четыре. Предлагаю считать, что самовар принят. Третье. О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма в свете постановления. Есть мнение, что молодые учёные должны быть в авангарде. Прошу высказываться.

Высказываться никто не хотел.

И тут встал я. В портфеле у меня лежала тетрадь с теорией, в кармане МК-61, мне был двадцать один год, и казалось, что разумное, сказанное вслух, побеждает само, как правильный ответ на доске.

Я говорил двадцать минут. Начал с Глушкова, которому не дали. Рассказал про голубя сквозь «Тары нет» и про палец Раи. Показал график с кухни, сложенный вчетверо. Сказал, что тара может быть всеобщим эквивалентом: её можно взять в руку и проверить. И тогда я, со всей честностью, на какую был способен, перешёл к главному.

Я рассказал про бабу Нюру. Деревни не назвал, назвал только устройство. Нарисовал на доске, поверх трёх слоёв чужих формул, кастрюлю, змеевик, ведро и банку и подписал стрелками: «вход», «канал», «регулятор», «выход». Сказал, что если её масштабировать…

И остановился. В комнате стало тихо.

Слава смотрел на доску, как на протокол, где не сходится кворум. Потом повернулся ко мне. Лицо у него было доброе, почти сочувственное.

— Витя, — сказал он. — Это не теория. Это аппарат самогонщика.

Засмеялись все. Лаборантки — закрывая рты ладонями. Завхоз, зашедший за ведомостью. Слава — утирая глаза. Толя у форточки — выдыхал дым в комнату, кашлял и опять смеялся. Смех стоял в семинарской, как пар в бане, и я стоял в нём у доски, и мел крошился у меня в пальцах.

— Предлагаю считать, — сказал Слава, отсмеявшись, — что научная инициатива принята к сведению. Вопрос о мерах перенести. Собрание закрыто.

— Ты, Витя, головастый, — сказал он мне в дверях. — Это все знают. Только аккуратней. Время такое. Я бы на твоём месте доску стёр.

Я стёр. Сквозь разводы проступали три прежних слоя, а моей табуретки больше не было видно.

Толя остался. Он сидел на подоконнике и смотрел на меня.

— Чаю будешь?

— Буду.

Он налил в два стакана. Сахар был кусковой, в коробке из-под скрепок. Толя смотрел в окно.

— Ты не обижайся, — сказал он. — Это они не над тобой. Это просто… Витя, ну ты же знаешь, как оно… ну вот.

Я не знал, как оно. Я пил чай и думал, что Толя хороший. Он и был хороший.

Я вышел из корпуса в девятом часу. Пахло смолой и сиренью от Дома учёных. По радио в те недели коротко и одними и теми же словами говорили про аварию на какой-то станции на Украине.

Я сел на лавку у той самой сосны, которую асфальт обходил с почтением, и посмотрел вверх. Небо было ещё светлое, голубое к востоку и зеленоватое к западу. Рэлей. Четвёртая степень. Мел ещё сидел у меня под ногтями. Потом я задал себе вопрос Ветрова.

— Нравится, — сказал я вслух, никому.

Старушка с болонкой на другом конце лавки посмотрела на меня, на небо, опять на меня и молча отодвинулась на самый край. Болонка не возразила.

Перед сном я записал в блокнот, под стеклотарой и кухней: «Комсорг: „Это не теория, это аппарат самогонщика“. Первая внешняя рецензия». Подумал и приписал: «Не опровергнута».

— — —

Продолжение следует: глава четвёртая.

Сначала Ветров спросил, почему небо голубое. А потом — «А вам, молодой человек, оно нравится?» А вам когда-нибудь задавали такой вопрос?

Следующая глава — в субботу, 7 ноября, в 19:00 по Москве. Выходим по вторникам, четвергам и субботам. Подпишитесь на автора, чтобы не пропустить продолжение. Те же главы — в Телеграме, канал «Петрович: Без подгонки под результат», и на сайте Cyber Petrovich.

Предыдущая запись: Журнал опытов, запись 4 — Журнал опытов, запись 4. Листы о греке: изгнан за то, что показал

Глава третья, «Почему небо голубое». Опять тетради Петровича: детство, городок в сосновом лесу, шестьдесят пятый — восемьдесят шестой. Первая половина, вторая выйдет следующей записью. В тексте бывает брань: первую и последнюю буквы оставляю, остальное замазываю.

— — —

I

Хороший эксперимент начинают с описания установки. Описать эту установку, кроме меня, некому: те, кто её собирал, либо умерли, либо служат теперь в учреждениях, где прошлое числится непрофильным активом.

Установку собрали в шестьдесят пятом году, в городке, где у каждого второго подъезда жил доктор наук, а у каждого первого кандидат. Городок стоял в сосновом лесу. Одна сосна, самая толстая, росла прямо посреди тротуара перед Домом учёных, и асфальт обходил её с почтительным изгибом, как обходят на банкете академика.

Мама преподавала математику в той школе, куда я потом пошёл, и проверяла тетради дома, вслух, как прокурор.

— Сидоров утверждает, что обратный поезд шёл минус два часа, — говорила мама. — Сидоров, видимо, полагает, что поезд ехал во вчера.

И ставила два, без злости и с печалью.

Отец был инженер и молчал, как инженер. Говорил он, по моим детским подсчётам, около сорока слов в день, и большая часть приходилась на «угу», «нет», «подай» и «держи ровно». Когда мама доходила до особенно тяжёлого случая, отец поднимал голову от паяльника, говорил «Тома» — и опускал. Этого «Тома» хватало, чтобы двойка стала двойкой с плюсом.

В семьдесят четвёртом мама купила авоську за двадцать восемь копеек — ту самую, что лежит сейчас у меня под головой на трубе.

Я рос в уверенности, что мир устроен разумно: у всякой причины есть формула, а у формулы человек, который её знает.

II

На семь лет отец подарил мне логарифмическую линейку.

Он положил её у моей тарелки с манной кашей, надел кепку и ушёл в мастерские, ничего не сказав. Мальчикам во дворе дарили в тот год пистолеты с пистонами. Я играл в умножение: этажи на окна, окна на сосны, сосны на белок.

— Пап, а как ей делить?

— Так же, — сказал отец. — Только наоборот.

По воскресеньям отец брал ящик с инструментами, с ручкой, отполированной ладонью до блеска церковной скамьи, и уходил в лес чинить скворечники. Скворечников вокруг городка было сто сорок семь. Их повесили на субботнике, всем институтом, а через десять лет они стали гнить и падать, и отец стал чинить их сам. Никто его не просил, и никто ему не платил.

— Это для кого? — спросил я, когда он в первый раз взял меня с собой.

— Для научного коллектива, — сказал отец.

Лет до десяти я был уверен, что в лесу есть второй институт, птичий, и что отец работает на оба.

Мы шли по просеке, где пахло нагретой хвоей и земляникой, которой уже не было, а запах остался. Номера стояли на донышке, снизу, химическим карандашом, лиловые и чуть расплывчатые, как печать на справке. Мы задирали головы, и на фоне неба было квадратное донышко и номер: сорок один, сорок два, сорок три.

— Пап, а зачем номера снизу? Их же никто не видит.

— Чтобы учёт был.

— А кто проверяет?

— Никто.

— А зачем тогда учёт?

Отец подумал. Он думал перед каждым ответом, даже когда ответ был «угу».

— Чтобы был, — сказал он.

Я счёл ответ неполным и записал в тетрадку, которую завёл тогда для непонятного.

Отец снимал скворечник, ставил на пень и выстукивал согнутым пальцем, стенку за стенкой, и слушал, наклонив голову, как врач слушает грудь.

— Дерево, Витя, говорит правду, если постучать, — сказал он однажды. — Целая доска звенит. Гнилая молчит. Треснутая врёт: звенит, но не так.

— А можно посчитать, что не так?

— Можно. Потом. Сначала послушай.

Отец слышал трещину с первого удара, мне нужно было три, и я решил выучить формулу, чтобы не слушать. Формулу я выучил на третьем курсе. Скворечники отец к тому времени выстукивал уже без меня.

Году в семьдесят шестом я наконец спросил его прямо, что значит «для научного коллектива». Мы сидели на поваленной сосне, отец курил «Беломор».

— Скворец за лето съедает гусениц тысяч восемь, — сказал отец. — Без скворцов гусеница ест сосну. Сосна сохнет. Лес редеет. Без леса тут будет бетон. А на бетоне, Витя, люди думают хуже. Я замерял.

— Как замерял?

— Смотрел. Где лес, там спорят. Где бетон, там ругаются.

III

Мамина мать, бабка Евдокия, жила в деревне Покровское, в трёх часах на поезде и ещё в часе на автобусе. Мама родилась там, уехала в шестнадцать в педагогический и всю жизнь потом уезжала оттуда дальше и дальше. Меня отправляли туда на лето.

Бабка была маленькая и согнутая, как вопросительный знак, и смотрела на меня снизу, из-под платка, светлыми, почти прозрачными глазами. Руки у неё пахли землёй, хлебом и ещё чем-то, сладковатым и восковым. Этот запах я узнал много позже, войдя в церковь в первый раз, который помню.

У бабки был спичечный коробок, «Балабановской фабрики», с картинкой, стёртой пальцами до картона. Он лежал за иконой в красном углу, и бабка доставала его по вечерам, держала в ладони, не открывая, и клала обратно. Спички у неё лежали на печке, в другом коробке. Я спросил, что там. Бабка сказала: «Моё». И я понял, что больше не спрошу: «моё» было сказано так, как отец говорил «чтобы был».

Покровская церковь стояла на горке, выше всех изб, закрытая давно, с замком на дверях, а теперь под складом: крест сняли, и мешки с колхозным суперфосфатом стояли внутри под росписью до самого купола. Бабка в ту сторону не ходила, водила меня задами, по крапиве. «Там пахнет», — говорила она. Суперфосфат действительно пах.

По воскресеньям звонили за рекой, в Никольском. Звук шёл через луг долго и приходил к избе уже тихий, как будто его по дороге обернули в вату. Бабка бросала всё, садилась на лавку у крыльца, складывала руки на коленях и сидела, пока не кончится.

Я сидел рядом и считал удары, шёпотом, загибая пальцы, а когда пальцы кончались, разгибал их обратно.

— Ты чего губами шевелишь? — спросила бабка, не открывая глаз.

— Считаю. Тридцать шесть было.

Бабка открыла глаза.

— Колокол, Витюша, слушать надо. Не считать.

— А как слушать то, что не посчитано?

Она засмеялась беззвучно, одними плечами, и платок у неё подпрыгнул, как крышка на кастрюле.

— Весь в мать, — сказала она и перекрестила меня быстро, мелко, как крошки со стола смахнула. — Ох ты, господи. Весь в мать.

В августе семьдесят второго, на моё второе лето у неё, бабка рассказала мне одну вещь. Я лежал на печке, на овчине, а бабка внизу при керосиновой лампе штопала мой носок и рассказывала, не поднимая головы, ровно, как рассказывают, сколько соли класть в огурцы. Когда мне был год, мама с папой уехали на неделю и оставили меня у неё. И она ночью, завернув меня в платок, понесла меня на горку, в Покровскую, — церковь уже стояла под замком, но отец Никон, которого из неё выгнали, хранил ключ от заднего крыльца. Свечей зажгли две. Пели вдвоём, батюшка и бабка, шёпотом, чтобы не услышали на улице. Окунули меня в купель трижды, вода была колодезная, холодная, и я не заплакал, а только удивился.

Слово «окрестили» я знал. Я думал, оно про тетрадки: мама ставила на полях крестик против задачи, к которой надо вернуться.

— Матери не говори, — сказала бабка в конце. — Не надо ей.

— Почему?

— Ей больно будет.

— Почему больно?

— Потому что она умная, — сказала бабка и откусила нитку.

В тетрадке для непонятного появилась строка: «Почему умному больно». Ответа под ней нет до сих пор.

В конце августа за мной приехала мама, загорелая, в светлом платье в мелкий синий цветочек. Вечером она сидела со мной на крыльце и спрашивала, как прошло лето.

— А что бабушка? Не скучал с ней?

В нашей семье не врали. Мама говорила, что за ответ, подогнанный под желаемый, она ставит два, даже если он случайно совпал с правильным.

— Бабушка говорила, — начал я, — что я, когда мне был год…

И пересказал, как запомнил: про платок, про церковь под замком, про то, что там пели, и про воду.

Мама не перебила ни разу. Она сидела прямо, глядя на реку, и лицо у неё было то, с каким она читала Сидорова. Когда я договорил, она сказала «иди спать, Витенька» голосом ровным, как линейка, и встала.

Через полчаса внизу начался разговор.

— Ты понимаешь, что ты сделала? — говорила мама. — Ты его окрестила, мама. Шестьдесят шестой год. У Пети допуск. У меня школа. Ты понимаешь, что ты в нём оставила?

— Ничего я в нём не оставила. Я в нём положила.

— Это одно и то же.

— Не одно, Тома. Оставляют то, что не нужно. А кладут на сохранение.

— Ему не нужно.

— Сейчас не нужно, — говорила бабка. — Тебе сейчас тоже не нужно. А ты подожди.

Потом было тихо, только сверчок и часы с гирькой, которые бабка заводила раз в сутки. Потом мама сказала:

— Я тебе его больше не привезу.

И бабка сказала:

— Привезёшь.

Ком стоял у меня в горле до утра, твёрдый, как недоваренная картофелина, и я боялся сглотнуть, чтобы внизу не услышали.

Утром бабка проводила нас до автобуса. Мама поцеловала её в щёку, как целуют на вокзале чужого человека. Бабка перекрестила автобус.

Полгода мама бабке не писала. Бабкиных писем не распечатывала: клала их на сервант, под вазу с пластмассовыми тюльпанами. В феврале отец, не сказав ни слова, взял стопку из-под вазы, вскрыл все семь писем ножом для бумаги, по верхнему краю, положил перед мамой, сказал «Тома» и ушёл в комнату.

Мама читала до ночи. Утром написала ответ. Летом я опять поехал в Покровское.

IV

В школе меня не били. Я считал всем сдачу в буфете.

Буфетом заведовала тётя Капа, Капитолина Егоровна, большая, белая, в накрахмаленном колпаке, похожем на макет ледяной горы. Мне было десять, когда я заметил, что она ошибается: тому, кто давал гривенник за коржик, возвращала копейку вместо двух. Шестьдесят человек на перемену, четыре перемены, шесть дней в неделю. Я посчитал на линейке: выходило рублей шестьдесят в месяц, почти половина маминой зарплаты.

Я стал считать вслух.

— Тётя Капа, вы ему должны две копейки, а не одну.

Тётя Капа посмотрела на меня сверху, из-под ледяной горы, как на муху, которая села на торт и выглядит образованнее торта.

— Это кто тут такой счётчик?

— Это Тамары Ивановны сын, — сказал кто-то сзади.

Тётя Капа отдала копейку. Через месяц мне говорили: «Спасибо, профессор». Прозвище дал мне Колька Рыжов из седьмого «Б», сын бульдозериста, живший в бараках за забором стройки, там, где городок кончался и начинался «посёлок». Колька бил всех, однажды физрука. Меня — ни разу.

— Профессора не трогать, — сказал он как-то двоим у раздевалки. — Он сдачу считает.

В ноябре я рассказал про тётю Капу маме, как решённую задачу. Мама пересчитала сама и сказала:

— Правильно.

Назавтра она пошла к директору. Через неделю тётю Капу перевели, куда — не сказали. Новая буфетчица считала каждую сдачу на деревянных счётах, с лицом человека, разминирующего бомбу. Я был горд: мама сказала «правильно», а это у неё было выше пятёрки.

Перед самым Новым годом я увидел Кольку в буфете. Он стоял у прилавка без денег, руки в карманах, и смотрел на коржики. Буфетчица спросила, будет он брать или нет. Он сказал «нет» и ушёл. Я догнал его в коридоре.

— Коль, а ты чего не берёшь?

— Капа давала, — сказал он. — Мне. Серому. Вальке из третьего барака. Так, просто. Булку, коржик. Чтоб не жрать до вечера. А теперь нету Капы.

— Она обсчитывала. На копейку. Всех.

— Ну, — сказал Колька. — Ваших.

Я стоял и не знал, что сказать.

— Считать умеешь, — сказал Колька без злости, даже устало. — А чё толку.

И ушёл, засунув руки в карманы.

Вечером я рассказал отцу. Маме не стал: после Покровского я рассказывал ей уже не всё. Отец чинил на кухне утюг. Он выслушал, не поднимая головы, закрутил последний винт и сказал:

— Посчитал ты правильно.

Я ждал продолжения.

— Только не всё, — сказал отец и включил утюг в розетку, и мы оба смотрели, как загорается красная лампочка.

V

Бабка Евдокия умерла в восьмидесятом году, в конце марта. Мне было пятнадцать.

Она лежала на кровати у окна, ещё меньше, чем всегда, и смотрела на реку, где лёд уже посинел, но ещё не тронулся. Мама сидела рядом две ночи и держала её за руку. Отец чинил всё, что можно починить, а когда чинить стало нечего, починил то, что не было сломано. Я сидел на печке над задачником Сканави, и задачи в те две ночи не решались.

На второй вечер мама вышла на крыльцо, и бабка позвала меня глазами. Она высвободила из-под одеяла руку и разжала её. На ладони лежал коробок «Балабановской фабрики», с картинкой, стёртой до картона.

— Тебе, — сказала она. — Матери не показывай. — Она дышала через каждые три слова, и я считал эти вдохи: не умел не считать.

— А мне?

— А тебе потом, — сказала бабка и закрыла глаза. Я подумал, что она уснула. — Когда больно будет. Вот тогда.

Она умерла на рассвете. Я проснулся от тишины: часы с гирькой стояли. Гирька опустилась до самого пола, и никто её не поднял: поднимала её всегда бабка.

Хоронили её за рекой, в Никольском. Несли через лёд, по тропе, которую мужики с утра простукали пешнёй. В Никольском звонили. Я держал маму за руку, а мама плакала, и мне некогда было загибать пальцы. Это был первый раз, когда я слушал колокол и не считал.

Коробок я открыл в поезде, ночью, в тамбуре, когда родители спали. Спичек там не было. То, что было, я подержал на ладони при свете из окна, закрыл и больше не открывал: бабка сказала «потом», и я её послушался, не понимая, когда это — потом.

Маме я его не показал ни тогда, ни потом. Он и сейчас со мной — в левом кармане, отдельно от всего, что я ношу с собой.

— — —

Продолжение — в следующей записи, сегодня.

Глава вторая, «Перечеканка», вторая половина.

— — —

V

Городская тюрьма стояла у стены над западной гаванью. В камере пахло водорослями и мочой, а через щель под потолком было слышно, как внизу ворочается море.

Отец пришёл в первую стражу. Стражник взял от него старую драхму, машинально попробовал на зуб и смутился.

Гикесий поставил на пол корзинку с хлебом и маслинами и сказал, глядя на корзинку:

— Фанокл был у меня.

— Я знаю. От тебя пахнет миррой.

— Послушай. Совет не хочет твоей смерти. Скажи на суде одно: что тебя подучили мастера с монетного двора. Что ты услышал от них, будто монета нечиста, поверил и начал рубить, не разобравшись. Обманутого прощают. Штраф я заплачу.

— Какие мастера? Плавильщики, которые клялись у Гестии? Или Мис?

— Мис стар, — сказал отец тихо. — Его не казнят, только выгонят. Он и так не может больше резать: у него глаз…

— У него ухо, — сказал Диоген. — Это и есть его вина: он слышит. Совет хочет, чтобы я отдал им единственного в Синопе человека, который слышит серебро, а за это мне простят, что я его показал.

— На твоём месте я не стал бы взвешивать эту монету. Я сделал бы, как велят, и остался бы жив. Ты мой единственный сын.

Диоген улыбнулся — так, как улыбался мальчиком, когда находил фальшивую монету раньше отца.

— Ты пришёл ко мне с той же монетой, отец. Я слышу: она звенит глухо.

Гикесий закрыл лицо руками. Потом встал, оставил корзинку и ушёл.

Три ночи до суда Диоген лежал на соломе у мокрой стены, просыпался, хотя не засыпал, и хлеб из отцовской корзинки лежал нетронутый, и к нему ходили крысы.

Суд собрали на рассвете, на склоне над агорой, где полукругом поднимались каменные скамьи. Судей было несколько сотен, выбранных по жребию; люди стояли в проходах и сидели на ветвях платана. Пришла Нико с двумя детьми. С моря шёл туман, и голоса в нём звучали глухо, как монета на сыром камне.

Обвинял Пасикрат, сын Ферекла, — красивый, седой, румяный, у которого серебряную посуду выносили на пиры шестеро рабов. Он говорил о стене, о персе, о женщинах в шлемах, и многие заплакали. Потом он вынул из складок гиматия надрубленную драхму и поднял над головой.

— Посмотрите, синопцы, куда он ударил. По лицу нимфы, давшей нам имя. Персы стояли у наших стен и не тронули её. А этот человек разрубил ей щёку. Сотни раз.

По рядам прошёл гневный ропот.

Когда дали слово обвиняемому, Диоген попросил, чтобы ему принесли весы и зубило, изъятые на агоре.

— Обвинитель показал вам одну драхму, издалека. Я хочу показать две, старую и новую. Положить их на весы и надрубить при вас.

— Суд Синопы — не меняльный стол, — сказал Пасикрат. — Здесь взвешивают поступки. Что у монеты внутри — дело монетного двора, а не народа. Для этого у народа есть совет.

— Если народу не нужно разбираться в том, чем ему платят, — сказал Диоген, — зачем народ судит?

Председатель, старик с ясными глазами и трясущейся головой, сказал, что весов не будет: обвиняемый может говорить, но не устраивать на суде торговли.

— Тогда скажу коротко, — сказал Диоген. — Лицо нимфы испортили до меня, аккуратно, так, что никто не заметил; я только сделал так, чтобы это стало видно. Если за это изгоняют — изгоняйте, но напишите на камне честно: «Изгнан за то, что показал».

Он сел.

Первым свидетелем был Гикесий. Он стоял прямо, чисто одетый, с ключом на шнурке под хитоном, и отвечал, не прибавляя ни слова сверх спрошенного. Да, монету чеканят по решению совета. Да, всё записано, всё сходится. Нет, его сын не имел права рубить монету. Он ни разу не произнёс слова «медь» и ни разу не посмотрел на сына.

— Ты свидетельствуешь, что монета города чеканится по закону? — спросил Пасикрат.

— Монета чеканится по постановлению совета. Это я свидетельствую.

Диоген засмеялся — негромко, коротко, — и судьи обернулись.

Последним вызвали Миса. Его вызвал председатель, который на этой неделе сам получил сдачу новыми драхмами. Мис шёл через проход, путаясь в длинном гиматии, щурясь на ряды, которых не мог разглядеть.

— Ты резал штемпели для Синопы сорок лет, — сказал председатель. — Скажи суду: монета, которую рубил обвиняемый, — добрая монета?

Мис молчал. Туман сгустился так, что верхних рядов уже не было видно.

Потом старик вынул из складок гиматия новую драхму, целую, подержал её на ладони и уронил на каменную ступень у своих ног.

Драхма ответила камню коротко и глухо.

Звук услышали только первые ряды. Но они стихли, и тишина пошла от них вверх, до тех, кто ничего не слышал.

— Свидетель, — сказал Пасикрат, оправившись первым, — тебя спросили словами. Отвечай словами.

— Я уже ответил, — сказал Мис. — Я старый человек. Я отвечаю, как умею.

Его отпустили.

Голосовали камешками. Пока голосовали, туман рассеялся. Камешков с дыркой — «виновен» — оказалось больше. Не намного, камешков на сорок.

Председатель объявил: Диоген, сын Гикесия, за порчу монеты города и оскорбление лица нимфы изгоняется из Синопы навсегда, имущество его отходит городу; надрубленная монета подлежит перечеканке новым штемпелем и пускается в оборот по полной цене.

— Перечеканена, — повторил Диоген вслух, пробуя слово на зуб.

Когда его уводили, Пасикрат сказал ему негромко, почти дружески:

— Синопцы приговорили тебя к изгнанию, Диоген.

— А я их, — сказал Диоген, — к тому, чтобы оставаться дома.

VI

Он уходил на третий день после суда, на милетском корабле с солёной пеламидой. Унести он мог только то, что поместилось в суму. С ним шёл раб Манес, о котором в приговоре забыли написать.

У ворот нижнего города Манес поставил мешок, сказал «я сейчас» и пошёл в переулок, к соляным сараям. Больше его не видели. Диоген подождал, сколько ждут человека, отошедшего по нужде, потом ещё столько же, потом засмеялся.

— Что смешного? — спросил стражник.

— Манес решил, что может жить без Диогена. Было бы смешно, если бы Диоген решил, что не может жить без Манеса.

На молу его ждал отец. Гикесий стоял у причальной тумбы и держал кожаный кошелёк. За его спиной уже дымил монетный двор.

— Здесь старые, — сказал Гикесий. — Полновесные. Я собирал их с тех пор, как ты родился. Можешь проверить.

Диоген высыпал на ладонь несколько драхм — нимфы, орлы, буквы отца, стёртые почти до гладкости. Потом ссыпал обратно и вернул.

— Оставь у себя, отец. Тебе они понадобятся больше: ты остаёшься там, где за серебро скоро будут давать медь.

— Ты не можешь уйти ни с чем.

Диоген вынул из сумы одну драхму, новую, с надрубом через щёку нимфы.

— Эту я возьму.

Гикесий смотрел на своё имя под орлом, и губы у него дрожали.

— Ты мог промолчать, и всё было бы как прежде.

— Мог, — согласился Диоген. — Ты ведь смог.

С корабля крикнули, что ветер хороший. Гикесий шагнул к сыну и обнял его — неловко, жёстко, впервые с тех пор, как тот был мальчиком, — и Диоген почувствовал у себя на груди твёрдый маленький ключ на шнурке.

— Взвешивай, отец, — сказал он ему в ухо. — Только знай, что ты взвешиваешь.

Мис не пришёл. Но когда корабль отвалил от мола, Диоген увидел маленькую сгорбленную фигуру на ступенях монетного двора — там, где столько лет сидел по утрам он сам. Старик сидел с закрытыми глазами и, кажется, слушал.

VII

В Дельфы он пришёл к весне, после зимы в чужих портах, где научился спать на палубе, есть, что дают, и не стыдиться спрашивать.

По Священной дороге, мимо сокровищниц с надписями о победах над другими эллинами, поднимались послы с быками на поводу. Жрец у входа в храм, сытый, с венком лавра на седых кудрях, спросил, откуда он.

— Из Синопы. Был.

— С синопца берут как с синопца. Как брать с того, кто ниоткуда, у нас не установлено.

— Тогда возьми как с человека, — сказал Диоген. — Бог отвечает людям или гражданам?

Жрец взял как с частного человека. Диоген заплатил последним серебром, заработанным за зиму на погрузке амфор в Гераклее, и жрец тут же, при нём, положил монеты на бронзовые храмовые весы.

— Даже бог взвешивает, — сказал Диоген.

— Особенно бог, — ответил жрец без улыбки. — Нам несут всякое.

Пифию он не видел. Он ждал в преддверии, под надписью «Познай самого себя», пока не вышел прорицатель и не произнёс, глядя поверх его головы, нараспев:

— Перечекань ходячую монету.

И ушёл за завесу.

Диоген сидел так, что служитель начал покашливать рядом. Потом засмеялся в голос, и на него оглядывались послы в венках.

У выхода к нему подошёл человек в белом хитоне, с табличкой у пояса.

— Я Эвтих, толкую оракулы тридцать лет. За обол скажу, что значат слова бога. За три обола — так, что ты поймёшь.

— А за драхму?

— За драхму, — сказал Эвтих, не моргнув, — так, как ты хочешь понять.

— Вот это честно, — сказал Диоген. — Но драхма у меня одна, и та медная, с надрубом. Скажи даром.

Эвтих вздохнул, как лавочник, у которого трогают товар, но не ушёл.

— «Номисма» — монета. Но происходит от «номос», а номос — закон, обычай, то, что принято. Одно слово — две дороги. По первой ты меняла: поступи на монетный двор в другом городе и чекань там новую монету. По второй каждый идёт сам.

— А какая верная?

— Та, за которую заплатишь. Бог ведь не скажет тебе, что ты понял неверно. Он уже ответил.

— Значит, бог дал мне клеймо, а металл велел выбрать самому. Медь под серебром я уже видел, Эвтих. Её чеканил мой отец, и чеканил аккуратно. Теперь порублю другое.

— Тебя за это побьют.

— Меня за это уже изгнали.

Он поклонился толкователю, как кланяются равному, и пошёл вниз.

К вечеру он спустился к Кирре, где стояли корабли на Коринф. Кормчий маленького судна с кожами спросил, чем он заплатит за перевоз.

Диоген положил ему на ладонь свою драхму с надрубом.

Кормчий повертел её, увидел красное через щёку нимфы и засмеялся по-моряцки.

— Это ж медь.

— Медь, — согласился Диоген. — Зато она сама тебе об этом сказала, я и рта не раскрыл. Много ты видел монет, которые сами говорят, что они медь?

Кормчий хмыкнул, подбросил драхму на ладони и сунул за щёку, как моряки носят мелочь.

— Ни одной, — сказал он невнятно. — Лезь. За такую — довезу.

Корабль вышел из Кирры на закате. Диоген сидел на корме, на тюке с кожами, свесив босые ноги — сандалии он так и не дочинил, — и смотрел на воду. Ему был сорок один год. У него не было города, дома, отца, раба, ремесла, имени на монете и ни одного обола. Он смеялся.

— — —

Продолжение следует: глава третья.

У торговки Нико мерой были рыбы: за двенадцать камбал хлеба на четыре дня, потом на три. А по чему вы впервые поняли, что деньги стали не те? Что стоило «до», что «после» и в каком году?

Следующая глава — в четверг, 5 ноября, в 19:00 по Москве. Выходим по вторникам, четвергам и субботам. Подпишитесь на автора, чтобы не пропустить продолжение. Те же главы — в Телеграме, канал «Петрович: Без подгонки под результат», и на сайте Cyber Petrovich.

Глава вторая, «Перечеканка». В коробке вместе с тетрадями лежали листы о греке из Синопы — это они. Первая половина, вторая выйдет следующей записью.

— — —

I

Синопа просыпалась раньше солнца, потому что жила морем, а море не ждёт.

Город лежал на узком перешейке, которым скалистый мыс держится за материк, с гаванями по обе стороны: восточной, большой, открытой утреннему ветру, и западной, тихой, куда в бурю уводили корабли. Ещё до света на молу скрипели уключины, рыбаки несли пеламиду, синеспинную, серебряную снизу, и от соляных сараев по всему нижнему городу шёл густой жирный запах.

И от монетного двора тянуло углём и горячим металлом.

Двор стоял на краю агоры, за глухой стеной с одной дверью, окованной медью. Там Гикесий, сын Гикесия, принимал от плавильщиков слитки и каждый взвешивал дважды — сам и при свидетеле, — а потом ещё раз, когда свидетель уходил. Он ведал городской монетой и городским меняльным столом, и его имя, сокращённое до первых букв, стояло на синопских драхмах. На одной стороне драхмы была голова нимфы Синопы с чуть насмешливым изгибом губ, на другой — морской орёл, вцепившийся в дельфина, и под орлом буквы города и буквы Гикесия. Меняльные столы Пантикапея, Гераклеи и Амиса брали эту монету без весов.

Сын его, Диоген, сидел в это время на ступенях у двери и слушал, как старый резчик штемпелей Мис бросает на каменный стол новые драхмы.

Диогену шёл сорок первый год. Он был широк в плечах, невысок, с чёрной бородой, в которой у углов рта уже проступила седина, и с руками менялы — сухими, ловкими, с короткими ногтями. С пятнадцати лет он сидел за меняльным столом на агоре и по виду отличал монету ростовщика от монеты рыбака: у ростовщика монету трут, а у рыбака солят.

Различать серебро его научил Мис.

Мису было за семьдесят. Маленький, сгорбленный, почти слепой на левый глаз, который много лет щурил над штемпелем, он резал штемпели для Синопы сорок лет.

Когда Диогену было семь, Мис положил перед ним две драхмы и спросил, какая настоящая. Мальчик вертел их в пальцах, нашёл, что у одного орла клюв чуть тупее, и показал на ту, где клюв острее. Мис по очереди бросил обе на каменную плиту. Первая ответила камню высоким и чистым голосом, долгим, как удар ногтем по краю чаши. Вторая звякнула коротко и глухо, будто сказала что-то себе под нос и замолчала.

— Острый клюв вырезать нетрудно, — сказал Мис. — Монету надо слушать, а не разглядывать. Глаз верит клейму. Ухо верит металлу.

— А если человек глухой?

— Тогда пусть взвешивает. А если не взвесит, его обманут, и это будет справедливо, потому что он хотел, чтобы за него думала картинка.

С тех пор по утрам, пока отец принимал слитки, а Мис проверял новую чеканку, Диоген сидел на ступенях с закрытыми глазами, и монета за монетой падала на камень, и серебро синопской драхмы пело одинаково, раз за разом.

В то утро десятая драхма ответила камню глуше остальных.

Диоген открыл глаза. Мис поднял драхму, подержал на ладони и положил обратно в общую кучу.

— Мис, — сказал Диоген. — Брось её ещё раз.

— Зачем? Я её уже слышал.

— Я тоже. Поэтому и прошу.

Старик взял из кучи другую, соседнюю, и бросил. Драхма спела высоко.

— Видишь. Поёт.

— Это другая.

— Они все одинаковые, сынок. На них одно клеймо.

— Клеймо одно, — согласился Диоген и подошёл к столу. — А голосов два. Ты меня сам учил. Или ты за ночь поменял учение?

Мис поднял на него зрячий глаз, слезящийся от многолетнего прищура.

— Камень сегодня сырой. С моря туман.

— Камень не устаёт, Мис.

— Значит, я устал, — сказал старик и сгрёб драхмы в кожаный мешок, все разом, не считая, чего не делал никогда за сорок лет. — Иди к отцу. Он тебя звал. И не бросай здесь ничего на камень, это не твоя монета.

— Чья же?

— Города, — сказал Мис и завязал мешок двойным узлом.

II

Вечером к Гикесию пришёл Фанокл.

Дом Гикесия стоял в верхнем городе и был просторным, чистым и без единой лишней вещи. Во дворе, под навесом, на крюке висели большие весы, на которых Гикесий в молодости взвешивал слитки для частных людей, а ключ от окованного сундука он носил на шее, на шнурке, под хитоном.

Фанокл, сын Аристия, был эпистатом монетного двора от совета: не он чеканил монету и не он отвечал за её вес — он смотрел, чтобы отвечали другие. Мягкий, гладкий, с пурпурной каймой на хитоне шириной ровно в палец, он пах миррой и говорил так тихо, что собеседнику приходилось наклоняться к нему. К концу разговора собеседник обыкновенно обнаруживал, что уже согласился, хотя не помнил, на каком слове.

Диоген сидел во дворе, под весами, и чинил ремень сандалии. Дверь андрона была открыта, вечер был тёплый.

— Совет собирался сегодня, — начал Фанокл. — Закрыто, без народа. Ты знаешь почему.

Гикесий знал. Два года назад Датам, сатрап Каппадокии, восставший против своего царя, привёл к стене на перешейке войско. Город продержался — на стены ставили даже женщин в шлемах, — но перс не ушёл, пока ему не заплатили. Совет внёс половину выкупа сразу, а вторую обязался внести к заходу Плеяд. До захода Плеяд оставалось два месяца. Денег не было.

— Гребцам не плачено с весны, — сказал Фанокл, загибая мягкий палец. — Казна пуста. Ты её считаешь, ты знаешь.

— Чего хочет совет?

Фанокл отпил вина и поставил чашу ровно в мокрый круг, который она оставила в первый раз.

— Чтобы город выжил. Город, Гикесий, — это доверие. Серебро — только то, во что доверие одето.

Под навесом Диоген перестал чинить сандалию.

— Совет постановил, — продолжал Фанокл всё тем же ровным голосом, — чеканить драхму по прежнему образцу. Нимфа, орёл, буквы. Тот же штемпель. Но медный кружок, а поверх него серебро — тонко, как кожа на яблоке. Ты знаешь, как это делается, лучше всех в Синопе: ты всю жизнь ловил тех, кто это делал.

— Их бросали со скалы на мысу.

— Потому что они делали это для себя. А ты сделаешь это для города. Персу мы отдадим серебро: у перса свои весы, он узнает с первой драхмы. Чистое, старое, полновесное.

— Где ты его возьмёшь?

— У своих. — Фанокл развёл руками. — Через твой стол. Будешь менять как прежде, только отдавать новую, а брать старую. Старую соберём по каплям, как воду в цистерну, и к заходу Плеяд серебро будет у перса, а у нас — мир. Чужой не поверит клейму. Свой поверит. Для того они и свои.

Гикесий молчал. Пламя светильника стояло неподвижно.

— А когда свои узнают?

— Зачем им узнавать? Драхма будет звенеть почти так же. Мис по поручению совета уже сделал пробу, десяток, вчера ночью. Ты сегодня принимал чеканку и не отличил.

— Я не отличил. Мой сын отличил. На слух.

— Твой сын слушает монету, — ласково сказал Фанокл. — Город монету не слушает. Город на неё смотрит. И на ней будет твоё имя, Гикесий. Кто усомнится в монете, на которой написано «Гикесий»? А когда опасность пройдёт, совет примет новую монету обратно и вернёт каждому своё. Это заём.

Тогда Диоген вошёл в андрон с недочиненной сандалией в руке и сел на пол у порога, как садятся рабы, которым велели ждать.

— Позволь спросить, Фанокл. Тех, кого бросали со скалы, — их бросали за медь или за то, что они не были советом?

— А, Диоген. Я рад, что ты слышал. Их бросали за то, что они воровали.

— Вот я и хочу понять разницу. Человек кладёт медь под серебро и отдаёт соседу — он вор. Совет кладёт медь под серебро и отдаёт всем соседям сразу — он заботится. Значит, чем больше людей обманул, тем меньше это воровство?

— Если город падёт, — сказал Фанокл без обиды, — медь и серебро одинаково достанутся персу. И твоя честность тоже. Десять тысяч кошельков дадут выкуп. Это просто счёт. Ты меняла, ты должен понимать счёт.

— Я понимаю его так хорошо, что вижу, где у тебя на чаше лежит палец. Весы не стыдятся, Фанокл. Стыдится палец.

— Замолчи, — сказал Гикесий, не поворачивая головы.

Диоген замолчал. Фанокл посмотрел на него с интересом.

— Ты знаешь, кто изображён на нашей монете?

— Нимфа Синопа, дочь Асопа.

— А чем она знаменита?

— Зевс захотел её и пообещал подарить всё, что она попросит. Она попросила остаться девушкой. Бог поклялся и ушёл ни с чем.

— Вот видишь. Наша нимфа обманула самого царя богов. Хитрость в беде у нас в роду.

— Она не обманула, — сказал Диоген. — Она поймала его на слове и взяла обещанное целиком, а не так, как удобно тому, кто обещал. Ты не дочь Асопа, Фанокл. Ты Зевс. А нимфа на монете смотрит на тебя и улыбается.

Фанокл засмеялся вслух и вытер глаза краем гиматия.

— Как жаль, что ты не говоришь в совете. Ты бы им очень понравился — до самого голосования.

Он поднялся, поблагодарил за вино и уже в дверях обернулся к Гикесию:

— Начинать надо завтра. Штемпель старый, Мис знает. Плавильщикам — клятву у алтаря Гестии. Я тебя не принуждаю. Откажешься — совет найдёт другого. Только другой будет класть меди больше, а разницу — себе.

И ушёл, оставив после себя запах мирры.

Гикесий сжимал в кулаке шнурок от ключа, будто хотел его оборвать. Потом разжал руку.

— Ты слышал. Если не я, то другой.

— Слышал, — сказал Диоген. — Это говорил каждый, кого бросали со скалы.

Он вышел во двор. Над Синопой стояли крупные низкие звёзды, и большие весы под навесом покачивались от ночного ветра без груза — одна чаша вверх, другая вниз.

III

Новую драхму начали чеканить на следующий день, и Синопа ничего не заметила.

Работали ночью. Плавильщики выбивали из глиняных форм медные кружки, ещё горячие, пахнущие, как разбитая губа. Каждый кружок обворачивали серебряным листом, выбитым почти до прозрачности, грели, пока лист не прикипал к меди, клали на штемпель с нимфой и били молотом. Нимфа на новой драхме улыбалась тем же изгибом губ, буквы Гикесия стояли на том же месте. Она была безупречна во всём, что можно увидеть.

Мис нового штемпеля не резал и к ней резцом не прикасался. Он только стоял у наковальни, пока били, и рябое лицо его было неподвижно.

Гикесий принимал готовую монету, считал, взвешивал и записывал с той же тройной проверкой, с тем же отвращением к ошибке в пол-обола. Он считал медь так же честно, как считал серебро.

Диоген взвешивал тоже. В первый же день он положил на малые весы новую драхму из каждого мешка против старой. Новая была легче — на ячменное зерно. Зерно на драхму. Десять тысяч зёрен на десять тысяч драхм. Он записывал это на восковой табличке, каждый день, каждый мешок, и табличка росла.

Новые драхмы получили гребцы и каменщики, старая шла к столу через моряков с афинских и милетских кораблей, и сундук совета наполнялся, как Фанокл и обещал.

На второй месяц хлебные купцы с Боспора, двадцать лет возившие на Синопу зерно, стали взвешивать мешки с платой на руке и хмуриться. Ничего никому не сказав, они повезли домой вместо монеты солёную пеламиду, а в следующий раз запросили за пшеницу на четверть больше. Хлеб на рынке подорожал. Торговка камбалой Нико, вдова лодочника, у которой было трое детей, сидела вечером на пустой корзине и считала на пальцах: прошлой осенью за двенадцать рыб она брала хлеба на четыре дня, а теперь на три. Она решила, что разгневала Деметру, и отнесла к её алтарю последнюю горсть ячменя.

Совет объявил, что в дороговизне виноваты скупщики, боспорцы и перс, и постановил штрафовать каждого, кто откажется брать городскую монету по полной цене. Постановление вырезали на белом камне с позолоченными буквами и поставили у храма Автолика. Диоген прочёл его до конца и пошёл домой.

В ту ночь он ждал отца во дворе, под весами. Гикесий вернулся поздно, серый от угольной пыли.

— Нико берёт хлеба на три дня вместо четырёх, — сказал Диоген. — Ты знаешь, сколько серебра собрано к Плеядам?

— Почти всё.

— А сколько вынули из кошельков?

— Это одно и то же число.

— Нет, отец. Совет вынул столько, сколько нужно персу. А из кошельков вынули ещё и то, на что подорожал хлеб. Этого ты в табличку не пишешь. У тебя всё сходится. А у Нико — не твоя табличка.

— Что ты хочешь? Чтобы я пошёл на агору и закричал? Меня бросят со скалы, а чеканить будет другой. Я хотя бы не ворую.

— Я знаю, — сказал Диоген тихо. — Ты не вор, отец. Ты хуже: ты аккуратен. Медь не замечают, потому что её кладёт самый честный человек в Синопе.

— Замолчи.

— Ты мне это уже говорил. При Фанокле. Я замолчал. Тебе стало легче?

Над двором проплыла сова и села на соседнюю крышу; черепица скрипнула под её когтями.

— У меня дом, — сказал Гикесий. — У меня ты. Вся жизнь, за которую меня не в чем упрекнуть. Я не могу бросить это со скалы из-за того, что у Нико хлеба на три дня. Это несоразмерно, сын.

Диоген ничего не ответил и ушёл к себе. Рабыня, вышедшая погасить светильник, видела, что Гикесий сидит под весами, сжав в кулаке шнурок от ключа, и не разжимает руки.

IV

На другое утро Диоген пришёл на агору раньше всех менял, разложил на столе весы, гирьки, табличку и поставил рядом маленькую железную наковальню. Потом вынул из сумы зубило и молоток.

Этот приём знал всякий меняла: на сомнительной монете делали надруб в толщину ногтя. Серебряная блестела в надрубе серебром, одетая показывала медь. Надруб был подписью менялы под словами «здесь серебро», и никто не называл это порчей.

Диоген встал на скамью и сказал, как объявляют цену на рыбу:

— Синопцы! Кто хочет знать, что у него в кошельке, — несите сюда. Я взвешу и покажу. Даром.

Никто не понёс. Диоген переждал смех, сел, вынул из собственного кошелька новую драхму, положил на наковальню нимфой вверх и ударил по зубилу.

Звук был короткий. Люди за соседними столами обернулись.

Он поднял драхму к солнцу, которое как раз вышло из-за мыса. Надруб прошёл наискось через щёку нимфы, от уха к подбородку, и под тонкой светлой кожей серебра краснела медь, как десна под улыбкой.

Он взял вторую и рубанул снова. Потом взял старую, затёртую, с почти исчезнувшим орлом, — и в надрубе блеснуло серебро, белое насквозь. Две красные щёки и одна белая легли на край стола, на виду.

Первым подошёл гребец с восточной гавани, с ладонями, ободранными веслом. Вчера он получил жалованье за месяц, двадцать новых драхм, и нёс их в узелке, завязанном в край хитона.

— Это что, — сказал он, глядя на красное, — все такие?

— Неси свои, посмотрим.

Диоген взвесил его двадцать драхм против двадцати старых, и чаша с новыми поднялась, медленно, как пустое ведро из колодца. Он надрубил одну — красная. Вторую — красная.

— Хватит, — сказал гребец хрипло. — Не руби. Мне за угол платить. С надрубом их не возьмут!

— Без надруба возьмут, и все вы будете вежливо называть медь серебром, пока кто-нибудь не взвесит. Не хочешь знать — не неси.

Гребец постоял. Потом выложил на наковальню остальные восемнадцать.

— Руби. Уж лучше знать.

После гребца подошла Нико с корзиной камбалы, вытряхнула из тряпицы одиннадцать драхм и горсть оболов и смотрела, как они краснеют в надрубе одна за другой.

— Значит, это не Деметра, — сказала она.

— Деметра растит ячмень. Медь кладут люди.

— Какие люди?

Диоген посмотрел на буквы под орлом.

— Аккуратные.

К полудню у его стола стояла толпа. Несли все, даже матросы с родосского корабля, не понимавшие по-синопски ни слова. Торговцы перестали брать новую монету, хлеботорговцы подняли цену так, что у прилавков заплакали старухи.

Фанокл пришёл, когда тень от колонн храма дотянулась до середины агоры, с шестью стражниками и писцом. Он взял одну надрубленную драхму, посмотрел на красное так, будто видел его впервые, и сказал громко:

— Диоген, сын Гикесия. На каждой драхме, которую ты изрубил, лицо нимфы и клеймо города. Ты изрубил их больше сотни. Ты портишь монету.

— Монету испортили до меня, — сказал Диоген, не вставая. — Ночью, в доме с глухой стеной. Ты знаешь, в каком.

Фанокл не изменился в лице.

— Записывай, — сказал он писцу. — Сын Гикесия признаёт, что рубил монету города. — И стражникам: — Возьмите его. Весы и зубило тоже. Они понадобятся на суде.

Его повели через агору. Гребец стоял ближе всех, и Диоген, проходя мимо, кивнул ему, как знакомому. Гребец отвёл глаза.

— — —

Продолжение — в следующей записи, сегодня.

Продолжение: Журнал опытов, запись 4 — Журнал опытов, запись 4. Листы о греке: изгнан за то, что показал