CyberPetrovich

Глава пятая, «Танцы в Доме учёных», вторая половина: безалкогольная свадьба с самоваром, лесная избушка, защита в минус двадцать два — и письмо про платье спустя тридцать восемь лет.

— — —

V

Свадьба была безалкогольная.

Проводил её в жизнь Слава Дронов, наш комсорг, тот самый, который опознал в моей теории аппарат самогонщика: «Есть мнение. Ты же понимаешь». В субботу, в красном уголке общежития, под портретом Генерального секретаря, на сдвинутых столах под простынями стояли «Буратино», «Байкал» и «Дюшес», ваза с яблоками, «Наполеон», который пекла Света Лаптева, теперь уже Аветисян, и кастрюля Гургеновой долмы.

И самовар.

Тот самый, тульский, принятый когда-то в порядке дня между взносами и пьянством. Два года он стоял на шкафу невключённым. Теперь Слава принёс его как символ трезвого быта и поставил во главе стола.

В самоваре был спирт.

Кто его туда налил, так и не выяснилось. Галя потом оценила крепость в тридцать восемь градусов: недоразвели. Чай подавали через краник, и после первого тоста над столом стало тихо. Слава Дронов отпил, подержал во рту, проглотил. Посмотрел на самовар. Посмотрел на нас.

— Крепкий чай, — сказал Слава.

— Крепкий, — согласился Толя.

— Индийский, — сказал Гурген.

— Есть мнение, — сказал Слава, подумав, — считать это чаем.

— Кто за? — спросил Толя.

Подняли все. Слава по привычке внёс это в протокол на обороте открытки с голубями: «Свадьба В. П. и Г. С. Чай — крепкий. Принято единогласно».

Последним встал мой научный руководитель, Герман Ильич Брусницын, заведующий отделом, — большой, медленный, говоривший так, будто каждую фразу поднимал по лестнице на пятый этаж. Он постучал вилкой по стакану. Он сказал, что за сорок лет в науке видел много соединений, и что при нагревании одни распадаются, а другие только крепнут. И что он желает нам быть соединением второго рода.

— При любой температуре, — сказал Герман Ильич и выпил чаю. — Ух. Крепкий.

Галя стояла рядом со мной в платье из трёх метров крепдешина и одной бессонной ночи, с маленьким букетом ландышей, которые Антонина Павловна привезла в банке из Заречья, и смотрела на гостей так же, как когда-то на люстру в Доме учёных: внимательно, чуть прищурившись.

И я понял, что сейчас заплачу.

При всех, при маме, которая сидела с краю, прямая, как отвес. Защипало в носу, задрожал подбородок, и я сделал единственное, что умел.

Я стал считать.

Я считал, сколько электронов отражают свет от её платья. Крепдешин — шёлк, белок, фиброин; на квадратный сантиметр столько-то молекул, в каждой столько-то внешних электронов; площадь — три метра на ширину полотна, минус обрезки. Я считал в уме, порядок за порядком: десять в восемнадцатой, в девятнадцатой, в двадцатой. Галя не знала, что я делаю. Я дошёл до двенадцатого порядка от начала счёта и сбился: она повернулась ко мне и поправила мне волосы. Пробор слева. Расчёской с отломанным зубцом.

Я не заплакал: в голове само шло умножение, и я держался за него, как за перила на обледенелой лестнице. Так и не сказал ей в тот день, что она красивая. Стоял и умножал. Вышло много.

Когда разошлись и Слава унёс пустой самовар под мышкой, как трофей, мы с Галей вышли на крыльцо. Было около полуночи. С той стороны, где за соснами лежал город, донёсся звон — далёкий, тонкий, с промежутками: к тысячелетию крещения в городе звонили в тот год открыто, на нашей памяти — в первый раз.

Пальцы на моей свободной руке сами начали загибаться — один, другой, третий. Галя взяла эту руку в свою и, ничего не говоря, стала разгибать мне пальцы обратно, по одному, не торопясь, как разглаживают замятый уголок страницы. Разогнёт один — я загну следующий, она и его разогнёт. Так мы и стояли, пока звон не кончился, и кто кого переупрямил, я не знаю до сих пор.

— Это нам, — сказала она потом.

Рука у неё была горячая и пахла ландышами из банки.

VI

Избушку мы нашли в сентябре, в первую нашу общую осень, за грибами. Пошли на север, за опытное поле, туда, где кончались отцовские сто сорок семь и начинался лес, которого никто не считал.

По дороге я показал ей отцовский скворечник, сорок седьмой, на старой сосне у развилки. Галя искала номер, запрокинув голову, и нашла.

— Это папа, — сказал я.

— Красиво. Сорок семь. Простое число.

Я бы женился на ней в ту же минуту, если бы уже не был женат. Но я был женат и поэтому просто запомнил.

Избушка стояла в двух часах от городка, на поляне, где лес расступался вокруг старого дуба. Бревенчатая, низкая, вросшая по окна в землю. Над дверью ржавая жестянка: «Кордон № 3. Лесничество». Внутри было сухо, хотя крыша текла. Пахло холодной золой и сухим деревом. Стол, две лавки, календарь за семьдесят девятый год. И печка — небольшая, русская, когда-то побелённая, с чугунной дверцей и лежанкой.

— Ой, — сказала Галя тихо и прижала ладони к щекам.

Мы провели там полдня. Двое взрослых людей четыре часа играли, что избушка наша.

Я выбирал место для телескопа. Телескопа у меня не было, но место было одно — к северу от дуба, где лес открывал небо широким клином. Я разметил его шагами: здесь бетонная тумба, а в доме журнал наблюдений.

Галя тем временем выбирала, где солить огурцы. Открыла люк погреба, понюхала, сказала «сухой» и спустилась, не дожидаясь моей руки. Вылезла с паутиной на волосах и с лицом полководца. Бочка встанет в северном углу, лист для засолки — с этого дуба, хрен у крыльца. А третий компонент…

— Какой третий компонент? — спросил я.

— Какой надо, — сказала Галя.

— Галя, я твой муж.

— Вот именно. Мужьям не публикуют. Мужья потом защищают на этом диссертации.

Она обошла поляну, нагнулась у края леса, сорвала что-то, понюхала, кивнула сама себе и спрятала в карман куртки. Я не видел, что. Я и сейчас не знаю.

Потом мы растопили печку. Дрова нашлись под навесом. Я сложил их по всем правилам и поджёг газетой из-под бутербродов. Дым пошёл в избу, густой и едкий, и у нас сразу потекло из глаз. Я стал вслух, кашляя, считать тягу, и по расчёту дым должен был идти вверх.

Галя, кашляя, сунула руку куда-то сбоку, под самый потолок, и вытянула чугунную пластину.

— Вьюшка, — сказала она. — Закрыта была. Ты бы ещё до вечера считал.

Дым качнулся, подумал и ушёл в трубу. Печка загудела. Через полчаса от неё пошло тепло — не батарейное и не костровое, а тепло нагретого камня, который отдаёт медленно и не жалеет.

Галя положила голову мне на плечо, и волосы её, ещё с паутиной из погреба, пахли дымом и грибами.

— Здесь бы жить, — сказал я. — Чтобы никто не мешал. Думать. Смотреть.

— А мне, Витя, надо, чтобы мешали, — сказала Галя. — Чтобы соседка за стенкой. Чтобы мама приезжала. Чтобы ты приходил вовремя. Ну, хоть чтобы приходил.

— Я буду приходить.

— Ты будешь думать. Я тебя знаю.

Огонь за чугунной дверцей был виден в щель, оранжевый, живой.

— Печка, — сказала Галя. — Без печки здесь ничего не будет. Ни телескопа твоего, ни огурцов. Ни нас. Нас двоих мало, Витя. Нужно что-то третье, что греет.

Я засмеялся и сказал, что в ней говорит химик: химики любят катализаторы. Она не засмеялась.

Потом мы решили, как назовём кота. В этом доме кот будет, рыжий, и я предложил назвать его Фарадеем: он и физик, и химик, его признают оба факультета.

— А без образования, — сказала Галя. — Переплётчиком был. Сам до всего дошёл. Хорошо, Фарадей. Только чтобы спал не на твоих бумагах.

— А на чём?

— Найдёт, — сказала Галя.

Мы ушли в темноте, по компасу, и вышли к опытному полю около полуночи. Дверь избушки подпёрли поленом, чтобы не мотало ветром. Я сказал, что мы вернёмся весной. Галя сказала: «Вернёмся».

Мы не вернулись. Весной восемьдесят девятого было не до того, а летом лесничество сожгло кордон по плану санитарной вырубки: я прочёл об этом в районной газете, в рубрике «Благоустройство», в трёх строках. Дуб, говорили, оставили.

VII

Ордер нам выдали в октябре восемьдесят девятого, когда институт переехал в новый корпус в городе, на улицу Курчатова, а рядом построили дом для сотрудников: «двухкомнатная квартира, жилая площадь двадцать девять и шесть десятых квадратного метра, состав семьи — два человека». Галя первым делом встала у кухонного окна. Из окна был виден пустырь, за ним котельная с кирпичной трубой, и через весь пустырь к девятиэтажкам на той стороне тянулась теплотрасса: две толстые трубы на бетонных опорах, обмотанные серебристой фольгой и блестящие на солнце. «Хоть что-то тёплое в пейзаже», — сказала Галя. Я посмотрел на трубы без всякого интереса.

VIII

В девяностом году я выпустил препринт «Тара как всеобщий эквивалент». Галя написала к нему химическое приложение: стекло выдерживает около тридцати оборотов, потом по горлышку идёт микротрещина, невидимая глазу, но слышная на щелчок. На полях моего экземпляра, напротив своей таблицы, она приписала карандашом: «Стекло выдерживает тридцать оборотов. Люди — меньше». Препринт она прочла за одну ночь, на кухне, под лампой, а утром положила передо мной, рядом с чаем:

— Витя, это красиво. Но жить в этом нельзя.

Защищался я двадцатого декабря девяностого года, и утром оказалось, что не будет кворума.

К четырём утра меня начал бить озноб, хотя батарея была горячая. Галя, не просыпаясь, положила мне ладонь на грудь, плашмя, и держала, пока не перестало.

Для защиты нужно было тринадцать членов совета, а в зал к десяти пришло двенадцать. Тринадцатым был академик Неверов, Павел Аполлонович, восьмидесяти одного года, который болел с ноября и «выходить не будет, у него давление и вообще».

Я стоял в коридоре с плакатами, свёрнутыми в трубку. Галя стояла рядом. Брусницын, сидя на подоконнике, тяжело дышал и говорил, что сделать ничего нельзя. И тогда из зала вышел Ветров.

— Неверов живёт на Лесной, двенадцать, — сказал Ветров. — Это семь минут. Пойдёмте, молодой человек. Вы молодой, вы его понесёте, если что.

Мы пошли по морозу, минус двадцать два. Ветров шёл быстро, не оглядываясь, и только у подъезда спросил:

— Вы защищаете то, что вам нравится?

— Теплоперенос в каналах с фазовым переходом.

— Я не спрашиваю, что. Я спрашиваю — нравится?

— Нравится. Но не больше всего.

— А что больше всего?

— Другое. Про то, как учесть счастье.

Ветров взялся за ручку двери.

— Это — потом, — сказал он. — Это будет докторская. Я буду консультантом. А сейчас несите академика.

Академик Неверов вышел к нам в валенках, в бобровой шапке и в шубе поверх пижамы, маленький, сухой и злой, как кедровая шишка. Он сказал, что пойдёт только потому, что его позвал Игнатий, и что если умрёт по дороге, то голосовать будет «против», чтобы все запомнили. Мы довели его под руки.

Отопление отключили с утра, и защита шла в пальто; под пальто у меня был мамин свитер с оленями. Я говорил сорок минут и ни разу не заглянул в листок: всё, что там было написано, я считал шесть лет. Неверов сидел у холодной батареи, закрыв глаза. Когда пришло время голосовать, он открыл глаза, написал что-то в бюллетене, опустил в урну и сказал на весь зал:

— Я не понял ничего. Но Игнатий понял. Мне этого достаточно.

Тринадцать «за», ни одного «против».

Банкет был на кафедре: лабораторный спирт и Галины огурцы. Я стоял у окна с гранёным стаканом и слышал, как за моей спиной Ветров, подойдя к Гале, которая раскладывала на тарелке огурцы, спросил её — негромко, тем самым голосом, каким восемь лет назад спросил меня на экзамене:

— А вам, сударыня, он нравится?

Галя выпрямилась. Я не видел её лица. Я видел в тёмном окне отражение: её спину, Ветрова, свет лампы, и за всем этим, по ту сторону стекла, — сосны, снег и чёрное небо.

— Нравится, — сказала Галя. И, подумав, добавила: — Только жить с ним надо уметь.

— Вот это и запомните, — сказал Ветров.

Он отошёл. А Галя ещё постояла, глядя ему вслед, и я видел в стекле, как она взяла огурец и съела его сама, хотя никогда не ела своих огурцов при людях.

Диплом потом лёг в шкаф, между свидетельством о браке и инструкцией к стиральной машине. А тогда мы шли домой по морозу, Галя держала меня под руку, и снег скрипел на одной ноте, как скрипит только при минус двадцати.

IX

Письмо про платье я дописал только через три дня, на трубе, на обороте квитанции за телефон.

Я написал, что видел у мусорки чужое белое платье в чехле, что не взял его, но вспомнил её — сшитое за одну ночь. Что я тогда не сказал ей, как она была красива, а стоял и считал электроны, чтобы не разреветься при всём красном уголке, и сбился на двенадцатом порядке. И что говорю это сейчас, с опозданием в тридцать восемь лет: она была ослепительна. Не комплимент — результат измерения.

Подписался: «Твой В. П., физик и свидетель».

Люська прочла через плечо и сказала: «Вот это — ответит». Михалыч сказал: «Электроны — это сильно». Семёныч снял очки и протёр их полой пальто.

Про Ветрова я не написал. И про то, что она ему ответила.

— — —

Продолжение следует: глава шестая.

Следующая глава — в четверг, 12 ноября, в 19:00 по Москве. Выходим по вторникам, четвергам и субботам. Подпишитесь на автора, чтобы не пропустить продолжение. Те же главы — в Телеграме, канал «Петрович: Без подгонки под результат», и на сайте Cyber Petrovich.

Глава пятая, «Танцы в Доме учёных». Прошлое: как физик и химик нашли друг друга — танцы, чтение неба, два года прогулок и предложение, которое сделала она. Первая половина, вторая выйдет следующей записью.

— — —

I

По субботам в Доме учёных были танцы.

Дом стоял в конце главной аллеи, где сосны расступались перед ним полукругом: шесть колонн цвета топлёного молока, фронтон, на котором рабочий, колхозница и человек в очках держали втроём что-то вроде атома. Внутри был паркет ёлочкой, натёртый мастикой до такого блеска, что в нём стояла вторая люстра, вверх ногами, и по залу ходили осторожно, чтобы на неё не наступить.

Лёва Гинзбург пришёл за мной в восемь, в белой рубашке со стрелками на рукавах, и сказал, что всё рассчитал: из шестидесяти девушек в зале Гей-Люссака с Бойлем — Мариоттом не путают четыре процента, то есть меньше одной.

— Меньше одной девушки, Лёва, не бывает.

— В статистике бывает, — сказал Лёва. — Поэтому я тебя и позвал. Ты подходишь, я обрабатываю результаты. У меня очки с двойными линзами, Витя. Девушка смотрит и видит сразу двух Лёв: одного для дали и одного для близи. Ни один ей не нравится.

Был июнь восемьдесят шестого. Три недели назад меня высмеяли на комсомольском собрании, и этот смех сидел во мне занозой: не видно, а возьмёшься за что-нибудь рукой — и вспомнишь. В Доме учёных пахло мастикой, сиренью из открытых окон, одеколоном «Шипр» и духами «Красная Москва». Играл ансамбль «Резонанс» из НИИ радиофизики.

Девушки стояли у колонн в зале, и у каждой колонны — свой факультет. У четвёртой стояли химички. Их было трое. Рыжая смеялась. Высокая смотрела поверх всех, как будто искала в зале кого-то повыше. А третья, невысокая, в синем платье в мелкий белый горох, стояла, прислонившись плечом к колонне, и смотрела на люстру — внимательно, чуть прищурившись, прикусив нижнюю губу, будто у люстры что-то было не так с проводкой и она сейчас поймёт, что именно.

Я пошёл, так и не решившись: «Резонанс» заиграл медленное, зал пришёл в движение, и стоять посреди него одному стало неловко. Ладони у меня были мокрые, и я вытер их о брюки сзади, чтобы она не видела.

— Разрешите, — сказал я.

Она перестала смотреть на люстру и посмотрела на меня. Глаза у неё были светло-карие, почти жёлтые, цвета крепкого чая в стакане против окна, и в них сразу появилось то выражение, которое я потом видел тысячу раз и так и не научился выдерживать: она проверяла меня на чистоту.

— Разрешаю, — сказала она.

II

Танцевать я не умел. На ритмике в школе я считал такты: ноги знали, сколько, и не знали, куда.

Я положил ей руку на талию, едва касаясь, будто платье могло ударить током, и мы пошли. Ансамбль пел про миллион алых роз. Сквозь ситец я чувствовал, как она дышит. От неё пахло «Красной Москвой», но слабее, чем от всех остальных, и старее, с горчинкой: духи были мамины и долго стояли в шкафу.

Я наступил ей на ногу на втором куплете.

— Простите, — сказал я.

Она подняла бровь. Я считал такты и так старался, что на припеве, когда художник продал свой дом, наступил ей на ту же ногу второй раз, сильнее.

— Виноват. «Ещё одно, последнее сказанье». Честное слово, последнее.

Она остановилась. Пары обтекали нас с двух сторон. Она посмотрела на свою туфлю — белую, с пряжкой, — потом на меня, и сказала негромко, очень отчётливо:

— Молодой человек. Либо танцуйте, либо читайте. Вместе у вас не выходит.

Я покраснел снизу вверх — шея, щёки, потом уши. Через её плечо я видел Лёву у буфета: он опускал эклер, не донеся до рта. Высокая химичка у колонны смеялась.

А она не смеялась. Она стояла, опустив руки, и ждала ответа.

— Тогда читать, — сказал я.

— Вслух?

— Если позволите.

— Где?

Одно окно, у пятой колонны, было открыто. За ним был июньский вечер, десятый час, и небо загустело, как чернила в непроливайке к концу урока.

— Там, — сказал я.

— Читайте, — сказала она.

И я стал читать ей небо.

Я рассказал, почему в июне небо на севере не гаснет: солнце ушло под горизонт неглубоко, на ладонь, и всю ночь ходит там, как сторож вдоль забора, светя фонарём поверх досок. Она слушала и смотрела туда, куда я показывал, и я говорил о том, что вижу, не экзаменатору, не Лёве и не себе.

— А вон та, буквой? — сказала она, когда проступили звёзды. — Это Медведица?

— Это Кассиопея. Медведица левее и гораздо больше.

— Пусть будет Медведица, — сказала она. — Мне так теплее.

— Но это неверно.

— Вы всегда поправляете?

— Всегда.

Она повернулась ко мне в упор и вдруг засмеялась — коротко, в нос, нехотя, и злилась на себя за это.

— А вы зануда.

— Физик.

— Это одно и то же. Я Галя. Химфак.

— Виктор. Физфак. Пятый курс, то есть с сентября.

— Знаю, — сказала Галя. — Вас на комсомольском собрании разбирали. За самогонный аппарат. А это был аппарат самогонщика?

Я подумал.

— Это была кибернетическая система с отрицательной обратной связью. Которая, так получилось, производит самогон.

— Понятно, — сказала Галя. — Значит, аппарат.

— Но с обратной связью.

— У любого нормального аппарата, Виктор, есть обратная связь. Иначе он взорвётся. Моя бабка в Заречье так и гнала: пальцем в воду.

Полгода я выводил эту формулу, исписал ею доску в семинарской и получил за неё собрание, а в Заречье её знали бабки.

— Вы правы, — сказал я.

— Я химик, — сказала Галя. — Я всегда права.

Она вынула из сумочки маленькую коричневую расчёску с отломанным крайним зубцом и, не спрашивая разрешения, провела ею мне по волосам — раз, другой, — не глядя, будто поправила книгу на полке.

— Вам пробор слева. Справа вы похожи на бухгалтера.

— А слева?

— А слева — на физика. Который читает.

Я проводил её до общежития химфака на Лесной. Сосны сходились над аллеей в тёмный свод, в просветах была видна та самая «W», которую она путала, и я, вопреки сказанному, не поправлял.

У крыльца она сказала:

— Нога у меня, между прочим, болит.

— Простите.

— Только без Пушкина. Пушкин тут ни при чём. Он, между прочим, танцевал хорошо.

И ушла, не обернувшись. А я пошёл обратно через сосны, и мне был двадцать один год, и ладонь, которой я держал её за талию, ещё помнила ситец. Я нёс её перед собой, чуть на отлёте, как полную чашку, через весь городок.

Лёва догнал меня у корпуса.

— Ну?

— Не путает, — сказал я. — Ничего не путает, Лёва. Кроме Кассиопеи.

— Четыре процента, — сказал Лёва с уважением. — Меньше одной девушки. А досталась целиком.

III

Ухаживал я за ней два года, и ухаживать в городке было негде. Мы ходили. Городок, если обойти его по просеке вдоль забора опытного поля, — шесть километров; мы обошли его сто девяносто раз. Зимой она прятала руки мне в рукава пальто, по локоть, и холодные её пальцы лежали у меня на запястьях, как два градусника, а я нарочно не застёгивал верхнюю пуговицу, чтобы ей было куда дышать.

В октябре она повезла меня к родителям.

Заречье — слобода у депо, на том берегу реки, час электричкой от городка. Над слободой стоял запах креозота от шпал, который я потом узнавал за километр и всегда вспоминал Галю.

Отец её, Сергей Матвеевич, работал диспетчером на сортировочной горке — человек квадратный, в форменной рубашке. Мать, Антонина Павловна, маленькая и быстрая, всю жизнь шила на дому, и в углу комнаты стояла швейная машинка «Подольск» с ножным приводом, накрытая вышитой салфеткой.

Обедали картошкой с селёдкой и солёными огурцами. Огурцы были Антонины Павловны. Я ел их больше, чем позволяли приличия, и спросил, что в них есть, кроме укропа и чеснока. Антонина Павловна посмотрела на Галю. Галя посмотрела в тарелку.

— Физик, — сказал Сергей Матвеевич в пространство. — А на что жить будете?

— Наука, Сергей Матвеевич, финансируется государством.

— Это пока.

— Почему пока?

Он постучал ногтем по клеёнке, словно переводил стрелку.

— У меня график движения. Каждый поезд по минутам. Сорок лет график. И я тебе скажу, физик: поезда по графику не ходят. Как получится. А график потом под них переписывают. Задним числом. Чтоб сходилось.

— Это же подгонка данных.

— Это, физик, железная дорога. И у государства, я тебе скажу, тоже как получится. Это пока оно тебе график показывает.

Потом я повёз Галю к своим. Отец за весь вечер сказал ей одно слово. Когда она в прихожей не могла застегнуть сапог — молния заела на середине, — отец присел перед ней на корточки, достал огрызок простого карандаша, который всегда лежал у него в кармане, провёл им по зубчикам и застегнул. Встал и сказал:

— Графит.

Галя обернулась ко мне. Я сказал: «Смазка». Она сказала: «Я поняла». С тех пор я носил огрызок карандаша в кармане. Молнии у неё заедали всю жизнь.

IV

Предложение мне сделала она.

Это было в марте восемьдесят восьмого, в читалке химфака. Она сидела над курсовой по аналитической химии, я напротив, над расчётом теплоёмкости. Не поднимая головы, она сказала:

— Витя. Семейным в аспирантском общежитии дают комнату на двоих. Восемнадцать метров, с раковиной. Подавай заявление.

— Галя. Это предложение?

— Это расчёт, — сказала Галя, перелистывая страницу. — Ты всё равно сидишь у меня до одиннадцати, потом идёшь через весь городок к себе, в два ночи пишешь, утром опаздываешь. Нелька из-за тебя третий месяц спит у сестры. Комната на двоих решает четыре задачи сразу. Ты что, против расчёта?

— Я не против расчёта.

— Ну вот, — сказала Галя и наконец подняла голову. Расчёта в глазах не было. — Тогда подавай.

Я подал. В заявлении в профком, в графе «Цель», я написал «создание семьи», а потом приписал: «и ячейки». Эльвира Тагировна из профкома сказала, что в профкоме широкого смысла нет, и велела переписать.

Расписались мы в июне. Платье Галя шила сама. Три метра белого крепдешина достала Антонина Павловна через знакомую в магазине «Ткани», за обещанную блузку. «Подольск», килограммов на тридцать, мы везли из Заречья вдвоём: на трамвае, на электричке и пешком.

Шила Галя в ночь перед свадьбой, на кухне общежития, где в два часа ночи никого нет. Я сидел рядом на табуретке, держал нитку, подавал булавки и молчал, когда она считала вслух, а считала она всё время: сантиметры, стежки, минуты до рассвета. Машинка стрекотала кузнечиком. Галя сидела босая, поджав одну ногу под себя, и, наклоняясь к игле, сдувала волосы с лица уголком рта. Шея у неё под волосами была тонкая и белая, с родинкой у самого позвонка; я смотрел на родинку, а не на шитьё. К трём часам небо над соснами стало того же цвета, что крепдешин у неё на коленях.

— Витя, — сказала она в четыре, перекусывая нитку. — Ты спать иди.

— Я посижу. Я молчу.

— Ты молчишь громко. Ты молчишь, как будто считаешь, сколько я не успею.

Я действительно считал. Я ушёл. В шесть она пришла ко мне в комнату — в этом платье, с подолом, прихваченным на живую нитку, — встала в дверях и спросила: «Ну?» Я сидел на кровати в одном носке, второй держал в руке, и так с ним и сидел, а она всё поняла по носку и сказала: «Ну и хорошо». И ушла подшивать подол.

— — —

Продолжение — в следующей записи, сегодня.

Тут мне видится охота за вниманием человека, потребляющего контент, то есть взять не качеством, а количеством, чтобы увеличить охваты, подписки и соорудить монетизацию на лоха. В стиле "я подключил ИИ и он зарабатывает мне на контенте 100500 денег, а я сижу как Тони Старк и смотрю на голографические дашборды...Джарвис, где мои шл**и?".

Может это вопрос вкуса? То есть, если он сформирован на классике, привычной поколениям прошлого века, то нейрослоп вызывает ощущения "фи и буэ". А что делать, если вкус формируется непосредственно нейрослопом? То, что для меня кажется дикой ересью, моему семилетнему сыну заходит на раз-два и вызывает у него восторг (я ваще не горжусь этим).

Но с другой стороны, я когда в свое время показывал отцу удаффком, упячку, медведа и падонкаф и щячло попячься - он посмотрел на меня, как на умалишенного.

Возникает такое чувство, что это просто ещё одна форма старой темы "отцы и дети".

- уткнутся в свои книги, лучше б на свежий воздух вышли.

- уткнутся в свой телевизор, лучше бы книгу почитали

- засели за свои компуктеры, в игрушки играют, лучше бы телевизор посмотрели

- уткнулись в свои гаджеты, лучше бы *все вышеперечисленное*

- назаводили себе ИИ-агентов, вайбкодят тут, нейрослопы делают, лучше бы *все вышеперечисленное х2*

- напихали в себя имплантов кибернетических, да взламывают ии-агентами друг другу жопы, лучше бы... (тут я не придумал)

Хорошо это или плохо - станет известно немного позже, когда сбудутся события всех серий черного зеркала.

Вернусь к мотивации создателей контента. Есть, на мой взгляд, другой подход. Люди, которые хотят выразить какие-то мысли и эмоции в мир, но у которых не хватает на это скиллов. Хотел, допустим, человек музыку писать, но не мог, а теперь вот суно есть. Он кайфует от процесса и результата. По его мнению, у его произведений есть вайб, но мир говорит "это нейрослоп", херня какая-то. Только Яндекс музыка его принимает таким, какой он есть. Я это проходил. Это как знакомый начинающий рэпер, который просит послушать его демки.

Или вот есть история у человека в голове, идея для книги. Но не умеет он, бедолага, писать. А хочется поделиться с миром своим видением. Пишет, тужится, общается с агентом, мол как лучше это оформить, как логично было бы построить повествование. И в итоге имеем то, что имеем. Текстовый нейрослоп. Обсасывание одного и того же момента на три страницы (Мураками и Гришковец вспомнились). А человеку-инициатору этого творческого процесса норм. Да ему и будет норм, если хотя бы пара человек узнает об его истории. Не для монетизации, а признания для (хоть и крошечного).

Вернемся к языку. Будучи студентом первого курса филфака, я услышал от преподавателя языкознания фразу, которая засела глубоко у меня в голове. "Язык - живой организм, он постоянно меняется. Даже то, что мы сейчас с вами изучаем, уже устарело."

И что же такое получается? Слишком складный текст это в общем понимании дело рук мозгов ИИ? Штож, тогда будем писать с ашипками, чтобы наш шыдевар был шидэврам без обвинений в нейрослопе. Куда это зайдет? Я хз. Будем как бушмены потом щелкать е....ртом.

Я тут задумался. Масс-медиа последних 20-30 лет заигрывало с ИИ. Прикидывали с разных сторон что и как может произойти. В этическом плане, в экзетенциальном, техническом, силовом. То киборги заполонили планету, то двоемирие матрицы, то ИИ-мальчик, как Пиноккио просил фею сделать его настоящим мальчиком, то Уилл Смит докапывался до андроида сможет ли тот написать шыдевар, то дипфейки в пелевинском Generation П.

И честно скажу, я люблю антиутопии...читать, но вот жить в антиутопии я не хочу. Ну и, собсна, сам не знаю что с этим делать. Может быть, когда-нибудь, Малышева скажет "потреблять нейрослоп контент, чтобы отвлечь свое внимание от проблем мира - это норма".

Вот поэтому, люди добрые, я и вывалил все это сюда.

Глава четвёртая, «Тёплая инфраструктура», вторая половина.

— — —

VII

Спрашивать я, разумеется, не перестал, но спрашивал теперь глазами: выкладывал тару и смотрел под весы. Там было пусто. Тётя Валя видела, что я вижу, и говорила: «Не дыши». Так прошло полторы недели.

Двадцать первого ноября была суббота. По субботам на рынок я прихожу к десяти.

В десять у окошка была очередь. Я встал. Тётя Валя взвешивала молча. Я смотрел на весы.

Под весами лежал конверт.

Белый, плотный, длинный, какие продают для деловых бумаг. Он лежал на полочке под весами, поверх накладных, параллельно краю, как Тётя Валя кладёт ручку. И на нём было написано.

Почерк я узнал раньше, чем прочёл слова. У Гали почерк химика, который пишет так, чтобы через пять лет понял любой лаборант. Прямой, буква к букве, круглые «о» и «а», похожие на колбы. Этим почерком она подписывала реактивы и банки с огурцами: «Огурцы. Авг. 89. Партия 2». Этим почерком был написан список покупок, прилепленный к холодильнику «Бирюса» в марте девяносто шестого: «хлеб, молоко, хлеб».

На конверте было: «Валентине Петровне. Для В. П.»

И больше ничего. Ни обратного адреса, ни марки, ни штемпеля.

Очередь прошла. Я шагнул к окошку и забыл выложить тару.

— Тара где? — сказала Тётя Валя.

Потом вздохнула, достала конверт из-под весов, вытерла его зачем-то о фартук, хотя он был сухой, и положила на прилавок передо мной.

— Тебе.

Я взял. Граммов пятнадцать, один лист: я и тут взвесил на ладони.

— Она сама принесла? — спросил я.

— Сама.

— Когда?

Тётя Валя посмотрела на часы над дверью ключника.

— В девять, — сказала она. — Час назад.

В девять я был ещё во дворах, у детского сада, выуживал из-под скамейки пивную бутылку, и идти мне оставалось час.

— Какая она? — спросил я.

— Обыкновенная. Пальто бежевое. Шапка вязаная, серая. Сумка. Невысокая. Седая. Не крашеная — это я сразу увидела. Сейчас все красятся, а она нет. Она к молочнице ходит, к Раисе, за творогом, каждую субботу, лет пять. Ты, значит, лет пять у неё под носом тару сдавал.

— По субботам я прихожу в десять.

— Вот, — сказала Тётя Валя. — А она в девять.

И добавила, глядя на весы:

— Она на весы смотрела. Пока я конверт брала. Смотрела и смотрела, как ты смотришь. Я ей говорю — чего, мол? А она говорит — ничего, извините. И сумку застегнуть не могла. Молния у неё заела. Дёргала, дёргала. Я ей говорю, давайте я. Не дала. Сама застегнула. И пошла.

Молнии у Гали заедали всегда, на всех сумках, на всех куртках, на всех платьях, и всегда их чинил я, огрызком простого карандаша, который для этого носил в кармане. Теперь их, наверное, чинит человек с глушителями. Знает ли он про карандаш, я не знал.

— Тару давай, — сказала Тётя Валя. — Очередь.

Я выложил тару. Она взвешивала, а я держал конверт обеими руками, перед собой, как держат горячее. Сзади покашливали.

— Не здесь, — сказала Тётя Валя, не поднимая глаз. — Читать — не здесь. Иди к своим.

— Почему?

— Потому что ты тут упадёшь. А мне тебя поднимать некогда. Суббота.

VIII

Я не упал. Я дошёл до трубы, четыре километра двести метров, не останавливаясь. Конверт лежал во внутреннем кармане, рядом с линейкой.

Читать её письмо одному было страшно. Нужны были свидетели — чтобы было кому поднять.

На трубе были все: в субботу к обеду сходятся с маршрутов, и каждый ставит у ног, что нашёл. Я сел на своё место, между Михалычем и Люськой. Никто ничего не спросил. Я достал конверт.

— Ой, — сказала Люська.

Михалыч перестал греть руки. Семёныч опустил газету.

— Ну открывай уже, — сказала Люська. — Не томи.

Я открыл. Конверт был заклеен поверх клеевой полоски ещё и скотчем, как банка с реактивом. Внутри — один лист в клетку, сложенный вдвое. Колбы и пробирки.

Прочёл я его, как привык всю жизнь читать: как рецензию, с невидимым карандашом на полях.

И в письме не было одного имени. Я о нём не спрашивал. Она не ответила. Рецензент во мне отметил пропуск на полях и перевернул лист, чтобы не смотреть на это место.

— Ну? — сказал Михалыч.

— Читай вслух, — сказала Люська.

Я открыл рот. Посмотрел на первую строку. «Витя». С точкой. И не смог.

Голос не шёл. Во рту стало сухо, и я облизал губы, и они тоже были сухие.

— Дай сюда, — сказала Люська.

Она взяла лист двумя пальцами, отставила на вытянутую руку — очков Люська не носит, — и начала.

Читала Люська, как поют: не громко, но так, что слышно на другом конце трубы.

— «Витя, — прочла Люська. — Я три дня думала, отвечать или нет».

— Три дня! — Люська оторвалась от листа и обвела нас глазами, сияя. — Три дня! Я ж говорила! Римма Аркадьевна, царствие ей небесное, она ж знала!

— Читай, Люсь, — сказал Михалыч.

— «Гена сказал — не отвечай. Поэтому отвечаю».

Михалыч хмыкнул — так он хмыкает над чужим швом, если тот положен грамотно.

— Мужик правильный, — сказал он.

— Почему правильный? — спросил я. Мне не понравилось, что Михалыч хвалит Геннадия, и я сам слышал, как мне это не понравилось.

— Потому что знает, — сказал Михалыч. — Знает, что ей скажешь «не отвечай» — она ответит. Вот и сказал.

Я не возразил.

— «Фарадей умер в девятом году, — прочла Люська, — ему было восемнадцать».

И остановилась. Перечитала про себя, шевельнув губами.

— Кто такой Фарадей? — шёпотом спросил Михалыч.

— Кот, — сказал я. — Наш кот.

— А, — сказал Михалыч. И снял шапку. Просто снял и держал на колене.

— «Спал до последнего дня на твоём свитере, — читала Люська, медленнее, — который ты забыл в шкафу. Я его не стирала, свитер. Это так, к слову».

Люська опустила лист.

Хлеб на проволоке начал пригорать, и никто его не снимал.

Свитер был серый, с оленями. Его связала мама к моей защите, в девяностом году, из шерсти, которую она полгода распускала из двух старых кофт, своей и бабкиной, — бабкина осталась в Покровском, в сундуке, и мама её привезла и распустила, потому что шерсти в магазинах не было. Олени шли по груди слева направо, пять штук, и у третьего был сбит рисунок рогов: мама считала петли вслух, как проверяла чужие тетради, и на третьем олене её позвали к телефону. Она не стала распускать. Сказала: «У третьего будет характер». В апреле девяносто шестого я его искал и не нашёл и решил, что съела моль.

Я его не забывал. Я его не забывал в шкафу.

Его взяли.

Она пишет «забыл». Значит, тридцать лет назад, в марте, собирая сумку, плача, пока я застёгивал заевшую молнию, она положила туда, между своими вещами и вещами сына, мой свитер с оленями. И увезла. И кот спал на нём до восемнадцати лет. И она его не стирала.

Это так, к слову.

— Девятый год, — сказал я вслух, ни к кому.

— Что? — спросила Люська.

— Он умер в девятом году.

Я не стал доставать МК-61. В две тысячи девятом я переписывал заявку на грант. Пока я её переписывал, умер кот. Он спал на моём свитере.

Восемнадцать лет. Тринадцать из них — без меня.

— Дальше читать? — спросила Люська.

— Читай, — сказал Семёныч, потому что я не ответил.

— «Огурцы солю. Гена говорит, что лучше магазинных, но Гена говорит так про всё, что я делаю, поэтому его мнение научной ценности не имеет».

Михалыч фыркнул. А я почувствовал маленькую, дрянную радость, и прожила она секунды три: я ни разу не сказал ей про огурцы ничего, кроме вопроса, что она туда кладёт.

— «Твоей Валентине Петровне передай, — читала Люська, — что весы надо поверять раз в год. Я как химик говорю».

— Ха! Заметила! — сказал Михалыч. — Химик на весы первым делом. Как я на шов.

— «Не пей много, — прочла Люська. — И не ври мне про тёплую инфраструктуру. Я двадцать лет прожила с физиком и знаю, что это значит — теплотрасса».

И подпись. Одна буква. «Г.»

Михалыч захохотал так, что с трубы спрыгнула рыжая.

— Раскусила! — кричал он. — Раскусила тебя, профессор! Тёплая инфра… как там… инфраструктура! А она — бац — теплотрасса! Вот баба, Петрович!

Люська тоже смеялась, утирая глаза рукавом. Семёныч улыбался в бороду. Шнырь сказал «ну». И я тоже засмеялся — первый раз за эти три недели, а может быть, и за дольше. Уши у меня горели. «Не ври мне». Не «как ты мог» и не «бедный ты мой».

А ногам почему-то стало свободно, как будто с них сняли тесные ботинки.

Вечером, когда все уснули, я ещё раз перечитал письмо при свете углей. Шёпотом, но вслух. Двадцать лет: мы прожили восемь, знакомы были десять. Галя не ошибается в арифметике. Значит, она считала что-то другое. Я дошёл до Фарадея и остановился, сложил лист вдвое, как он был сложен, и положил во внутренний карман, к линейке. Подумав, переложил в другой карман, к бабкиному коробку. Пусть лежат вместе: обе не по моей части.

Потом я подумал про Геннадия, про карандаш и заевшие молнии и сказал в темноту, шёпотом, чтобы не разбудить Люську: «Ну и пусть чинит ей молнии».

Рыжая пришла и привалилась к боку. Я гладил её и думал о третьем олене, у которого характер.

IX

Двадцать восьмого ноября была опять суббота, и я не пошёл.

Я знаю, как это выглядит со стороны, сударь. В пятницу у костра была водка — Михалыч принёс две, с получки за проволоку, и вторую я пил почти один, стаканчиком из-под кефира, и вдруг сказал, что у меня ломит колено и завтра я, пожалуй, пропущу маршрут. Помню, как Семёныч забрал у меня стаканчик и поставил себе за спину. Дальше не помню. Колено у меня ломит после десяти зим на улице, но в пятницу оно ломило не сильнее, чем в четверг.

— Колено, — сказал Михалыч.

— Колено.

— Ну-ну, — сказал Михалыч.

Снилось окошко и конверт, к которому не поднимается рука. Проснулся я, а рука осталась тяжёлой. Было рано, раньше кошек. Зелёные цифры на аптеке показывали шесть ноль девять и минус шесть. Во рту было сухо и кисло, и, когда я повернул голову, к горлу подкатило и не ушло. Высоко над трубами ТЭЦ стоял Юпитер.

Я лежал и считал.

Если выйти в семь и срезать через стройку, несмотря на собак, у окошка я буду без десяти восемь. Галя ходит к Раисе за творогом каждую субботу и двадцать первого пришла к окошку в девять; придя без десяти восемь, я перекрываю её интервал целиком. Шанс я оценивал процентов в восемьдесят: привычки у химиков стабильнее радиоактивного распада. Расчёт я проверил дважды.

И я не встал.

Я лежал на спине, сглатывал кислое и пересчитывал, во сколько буду у окошка, если выйду сейчас. В семь двадцать — в восемь десять. В семь сорок — в половине девятого. В восемь — без десяти девять, ещё внутри интервала. В десять минут девятого — ровно в девять, это уже край.

Встали кошки и расселись вдоль шва.

Проснулся Михалыч. Сел, посмотрел на меня, на небо, на меня.

— Колено? — спросил он.

— Колено.

Михалыч снял верхнее пальто, то, которое пришло последним, и положил мне на ноги, хотя холодно мне не было.

— Ссышь, профессор, — сказал он без злости, как ставят диагноз.

Возражать было бессмысленно.

— Боюсь, Михалыч, — сказал я. — Это точнее.

— А разница?

— «Ссышь» — это про тело. А «боюсь» — про голову. Тело у меня, как видите, готово. Оно бы встало. Голова не пускает.

— Голова, — сказал Михалыч. — Голова у тебя, конечно. Голова — это да.

Больше он спорить не стал.

Зелёные цифры на аптеке сменились на девять ноль три. Я закрыл глаза рукой и так и лежал.

Шнырь в то утро ушёл, как всегда, до света, но вернулся в одиннадцать, с моей авоськой. Он взял её у меня из-под головы, пока я лежал. В авоське, сложенной в кулак, были деньги: четыреста восемьдесят шесть рублей мятыми бумажками и монетами. Он обошёл мой субботний маршрут и сдал Тёте Вале.

Он положил мне на грудь деньги и авоську. Постоял, глядя куда-то мимо.

— Была, — сказал Шнырь.

И ушёл к себе на ящик.

Я лежал с деньгами на груди. Прошедшее время, женский род, единственное число. Подлежащее Шнырь оставил мне.

Люська, которая всё слышала, не сказала ничего. Только посмотрела на меня.

Я положил деньги в карман. Потом встал, дошёл до опоры за гаражами, и там меня вырвало вчерашним — водкой и желчью, на смёрзшуюся траву. Я стоял, упёршись лбом в холодный бетон, и сплёвывал, пока во рту не осталось ничего.

X

А в воскресенье утром я увидел у мусорки платье.

Мусорка у нас за вторым корпусом, у самой лесополосы: три бака под навесом и площадка для вещей, с которыми люди закончили, а жизнь ещё нет.

Платье висело на ручке старого шкафа, выставленного к бакам, в прозрачном чехле, на плечиках. Белое. Почти новое. С кружевом по вороту и мелкими пуговками на спине, обтянутыми той же тканью, — штук тридцать, не меньше, и каждая пришита отдельно, вручную. Чехол был застёгнут на молнию до самого верха. Кто-то оставил его аккуратно, чистым, чтобы нашли.

Шёл мелкий сухой снег, первый настоящий в эту зиму, и ложился на чехол, и не таял, потому что внутри чехла было так же холодно, как снаружи.

Я его не взял. Я только смахнул снег с чехла рукавом и пошёл обратно.

Но я вспомнил другое платье, не магазинное, сшитое за одну ночь. Я в ту ночь сидел рядом и ничем не мог помочь.

Вечером у костра я взял квитанцию — не за свет и не за газ, а за телефон, она была чище, — и начал писать. «Галочка! Сегодня видел у мусорки свадебное платье».

Дальше не пошло.

— — —

Продолжение следует: глава пятая.

«Женщина отвечает на третий день», — объясняли ему у костра. А если не отвечает совсем? «Тогда это тоже ответ». Вы умеете читать чужое молчание?

Следующая глава — во вторник, 10 ноября, в 19:00 по Москве. Выходим по вторникам, четвергам и субботам. Подпишитесь на автора, чтобы не пропустить продолжение. Те же главы — в Телеграме, канал «Петрович: Без подгонки под результат», и на сайте Cyber Petrovich.

Глава четвёртая, «Тёплая инфраструктура». Настоящее: второе письмо жене — и ответ, которого не ждали. Первая половина, вторая выйдет следующей записью.

— — —

I

Ответа не было.

Каждое утро, проходя мимо окошка, я смотрел на Тётю Валю, и Тётя Валя мотала головой раньше, чем я успевал открыть рот.

В ночь на седьмое ноября подморозило, и лужи у гаражей затянуло мутным, как папиросная бумага, льдом.

Кошки на трубе собрались плотнее обычного: при минус четырёх даже пятнистого подростка, вечного отщепенца, пустили ближе к шву. Михалыч ночью укрыл Люську своим верхним пальто и сам спал в двух.

Ждал я, как выяснилось, всем телом. Ночью я просыпался в три и в пять, без причины, сухой, как после жара. На шее, под шарфом, вылезла мелкая красная сыпь; Люська сказала — от шерсти. Утром, собирая квитанции у почтовых ящиков в подъездах девятиэтажек, я ловил себя на том, что заглядываю в чужие щели. У сорок седьмой квартиры прорезь была шире других, и я каждое утро заглядывал именно туда.

На почту я тоже зашёл, без дела, постоял в очереди к жёлтому автомату и ушёл, ничего не получив.

II

О том, сколько идёт письмо, у костра спорили три вечера подряд.

— Ты ж сам говорил — почта тебе должна, — сказал Михалыч.

— Почта мне должна одно письмо в одну сторону. Его она, по моим сведениям, доставила. В другую сторону она мне пока ничего не должна.

Я сказал это и замолчал, будто наступил на ступеньку, которой нет.

— Женщина отвечает на третий день, — сказала Люська.

— Это откуда?

— Это закон. Мне Римма Аркадьевна говорила, наша певица из «Волны», когда я у неё на подпевках стояла. Если мужчина написал или позвонил — неважно, — отвечаешь на третий день. Раньше нельзя: подумает, что ждала. Позже нельзя: подумает, что не нужен, и обидится, а обиженный мужчина — это всё, это как молоко на плите, убежал и пригорел. Третий день — в самый раз.

— А если она ему ответит на четвёртый?

— Значит, думает.

— А на десятый?

— Значит, — сказала Люська и посмотрела в огонь, — значит, думает, не ответить ли ей вообще.

— А если вообще не ответит?

— Тогда, Витя, это тоже ответ.

— Отсутствие сигнала — это шум, Люся.

— Это у вас шум, — сказала Люська. — А у нас — ответ.

III

На десятый вечер всё и случилось.

Был ветер, западный, сырой, и костёр пришлось загородить листом жести. Люська штопала варежку, натянутую на перегоревшую лампочку. Семёныч читал газету недельной давности. Михалыч чинил подошву проволокой. Шныря не было.

— Не ответила? — спросила Люська, не поднимая головы от варежки.

— Нет.

— Ни разу?

— Ни разу, Люся. Нулевой результат.

— А ты к Вальке заходил?

— Каждый день.

— Ну и что Валька?

— Валька говорит: не дыши на весы.

Люська перекусила нитку и задумалась.

— Слушай, Вить, — сказала она тем голосом, каким спрашивают, выключен ли газ, уже выйдя из подъезда. — А куда она тебе ответит-то?

Я открыл рот, чтобы ответить, и не ответил.

Ответ я знал десять лет. Я сам его записал, своей рукой, на обороте квитанции, в последней строке: «Обратного адреса я не написал. У меня его нет». Десять дней я носил этот ответ при себе и ни разу его не достал.

Я засмеялся.

Смех вышел сухой, как кашель, и Михалыч опустил проволоку и посмотрел на меня, как на щиток, который начал искрить.

— Ты чего?

— Люся права, — сказал я. — Ей некуда ответить. Я не написал обратного адреса.

— Как не написал?

— У меня его нет, Михалыч.

— Ну ты, профессор, даёшь, — сказал Михалыч и положил подошву на колено.

— Даю, — согласился я.

Семёныч сложил газету по старым сгибам.

— Значит, так, — сказал он. — Опыт поставлен с нарушением методики. Результат недействителен. Переставить.

— Как переставить?

— Как переставляют. Второй раз. С адресом.

— У меня нет адреса, Семёныч. Это условие задачи.

— До востребования, — сказала Люська. — На почту пусть пишет. До востребования. Так все солдаты делали.

— До востребования выдают по паспорту.

— А паспорт?

Паспорт мой с прошлой весны лежит в сейфе у участкового капитана. Капитан вернёт паспорт, когда я распишусь в протоколе. А я не расписываюсь ни в чём уже десять лет.

— Паспорт в надёжном месте, — сказал я. — Отпадает.

— Тогда пусть на трубу пишет, — сказал Михалыч и хохотнул. — «Теплотрасса за девятиэтажками, третья кошка справа». Не? Ну тогда на Вальку. Валька всё равно всё знает. Кто что пьёт — по банкам. Кто помер — по тому, что перестал сдавать. Ей одно письмо — тьфу.

— А она согласится? — спросила Люська.

— Не знаю, — сказал я. — Я её никогда ни о чём не просил. Только цену спрашивал.

— Ей тоже надо будет что-то написать, — сказал Семёныч. — Во втором письме. Объяснить, кто такая Валентина Петровна и почему письма к ней. Иначе твоя химичка решит, что ты живёшь у женщины.

— Я и живу у женщины. Если считать кактус.

— Кактус не считается, — сказал Семёныч. — Кактус — заложник.

IV

Второе письмо писали всей трубой.

Писал я, на обороте квитанции за свет, выбранной за скромную сумму. Но обсуждали каждую фразу все четверо, как учёный совет. Шнырь пришёл позже и голосовал по готовым формулировкам, одним словом, с правом вето.

Начать решили просто: «Галя, здравствуй ещё раз».

Труднее было с работой.

— Ты ей объясни, где работаешь, — сказал Михалыч. — Она ж гадает.

— Я не работаю, Михалыч.

— Ты каждый день на маршрут ходишь. Восемь километров туда-назад. Пиши как есть. Бомж.

— Бомж — это не должность. Это аббревиатура. Без определённого места жительства. Определение через отсутствие.

— Тогда — сборщик, — сказала Люська. — Сборщик тары.

— Уже лучше, — согласился я. — Но не отражает научную составляющую. Я веду учёт.

— Сборщик-исследователь, — сказал Семёныч.

Мы посмотрели на Семёныча с уважением. Семёныч невозмутимо поправил шляпу.

— Я подписывал ставки «научный сотрудник-исследователь», — сказал он. — Штатное расписание выдержит.

— А отрасль?

— Отрасль вторичных ресурсов, — сказал я. — Так это сейчас называется. Я видел на плакате у мэрии: «Отрасль вторичных ресурсов — ресурс будущего».

— Ресурс будущего, — повторил Михалыч. — Это мы, что ли?

— Это мы, Михалыч.

— Ну, тогда за будущее, — сказал Михалыч и отпил из чайника, в котором был чай. Почти.

С начальницей вопросов не было: «Валентина Петровна, женщина строгая, но с термосом». Это я придумал сам. Люська сказала, что «строгая» надо оставить, иначе жена не поверит, что между ними ничего нет.

Потом я написал про учёт: четыре бутылки, одиннадцать банок и подшивка газеты за девяносто восьмой год. Подшивку я нашёл накануне в подвале: стопка «Вечерки» за август и сентябрь, перевязанная бельевой верёвкой. На первой полосе было написано, что кризис скоро кончится.

Оставался адрес. Его я писал последним. «Если захочешь ответить, пиши: ларёк приёма вторсырья у рынка, Валентине Петровне, для В. П. Она передаст». Я остановился. Перечитал. И приписал, помельче и криво: «Она всё передаёт, даже то, о чём не просят».

— Ты её ещё не спросил даже, — сказала Люська, читая через плечо.

— Не спросил.

— А пишешь — передаст.

— Это гипотеза, Люся. Её ещё предстоит проверить.

Подписаться было легче. «Целую руку, не дыша на неё. В.»

Шнырь взял квитанцию, посмотрел на неё, держа вверх ногами, потом перевернул, посмотрел ещё. Вернул.

— Не, — сказал он.

— Что «не», Шнырь?

Шнырь показал пальцем на угол квитанции, где стоял штамп энергосбыта и сумма к оплате: шестьсот двенадцать рублей сорок копеек.

— Не, — повторил он.

— Шнырь прав, — сказал Семёныч. — На долговой бумаге даму не просят.

— А на чём? У меня нет другой бумаги.

Михалыч полез за пазуху, во второе пальто, туда, где у него лежит то, что он называет документами, и вытащил лист в клетку, сложенный вчетверо и истёртый на сгибах до прозрачности. Чистый.

— Держал, — сказал Михалыч. — На случай.

— На какой случай?

— На такой, — сказал Михалыч и отвернулся к огню.

Мы не спросили. Окон на трубе не касаются. Я переписал письмо набело, на клетчатом листе, при свете костра, и к концу строки буквы задирались вверх. Михалыч смотрел, как я пишу, а когда я закончил, разгладил ладонью пустое место под подписью, будто там тоже что-то было написано и он это читал.

V

Просить Тётю Валю я пошёл наутро, к открытию, пока не было очереди. Ключник в будке уже пилил что-то на станке, тонко и зло.

Окошко было открыто. Тётя Валя сидела внутри в пуховом платке поверх халата и держала обеими руками крышку от термоса с чаем.

— Рано ты, — сказала она. — Тары нет, что ли?

— Тара есть. Я по другому делу.

— По какому ещё делу? У меня одно дело. Весы.

— Валентина Петровна, — сказал я и снял шапку. — Я пришёл просить вас о любезности.

Тётя Валя поставила крышку на прилавок.

— О чём?

— О любезности. Это когда человек делает другому что-то, чего не обязан. Без оплаты и без расписки.

— А, — сказала Тётя Валя. — Это мне знакомо. Это у меня каждый день. Чего надо?

Я рассказал коротко: во втором письме адрес — её ларёк, её имя, для В. П. Если что-нибудь придёт — пусть подержит у себя.

Тётя Валя слушала, не перебивая, и лицо у неё делалось всё неподвижнее.

— Ты моё имя написал? — спросила она, когда я кончил.

— Написал.

— Без спросу.

— Без спросу. Это была гипотеза. Что вы согласитесь.

Тётя Валя взяла с прилавка шариковую ручку с изжёванным колпачком, повертела её в пальцах и положила обратно, ровно параллельно краю накладной.

— Я тебе не почтамт, — сказала она негромко. — Я тебе не собес и не сберкасса. Сюда ко мне всё несут. Одна мне ребёнка оставила на полчаса, в поликлинику, — я с ним до вечера сидела. А теперь ты. С письмами. От жены.

— От жены, — подтвердил я.

— Которая тебя тридцать лет не видела. И что она про меня подумает? Что ты у меня живёшь?

— Я написал, что вы строгая.

— А я строгая?

— Очень, Валентина Петровна.

— Ну и вот. — Тётя Валя отвернулась к окну, к кактусу. — Не почтамт я. Иди.

Я не ушёл. Я положил на прилавок авоську с тарой и стал выкладывать: семь бутылок, восемнадцать банок, подшивку «Вечерки». Тётя Валя взвешивала, не глядя на меня. Потом взяла подшивку и задержалась. Верхняя газета была за двадцать восьмое августа. Под шапкой крупно: «Ситуация под контролем». Ниже фотография очереди у обменного пункта, и в очереди, во втором ряду, женщина в светлом плаще держит за руку девочку в панамке.

— Двадцать восьмое, — сказала она наконец.

— Двадцать восьмое августа девяносто восьмого.

— Он в пятницу ушёл. — Она провела ногтем по краю газеты. — Двадцать восьмое — пятница была. Я помню, потому что зарплату в пятницу должны были дать и не дали. Он сказал: «Пойду хлеба куплю, пока есть». Хлеб тогда пропадал, все брали. И пошёл.

Я держал руки на краю прилавка, чтобы ничем не шевельнуть.

— Я ему письмо написать хотела, — сказала она, не поднимая глаз от газеты. — Потом. Через год. Узнала, где он. В Саратове у него сестра. Хотела написать. Конверты нашла. Пачку.

— Какие конверты? — спросил я, хотя уже знал.

Тётя Валя подняла глаза. Таких я за десять лет у окошка не видел: в них ничего не было спрятано.

— Те самые, — сказала она. — С кораблём. Мать их в восемьдесят девятом купила и не извела. А писать собиралась не она. Это я тебе наврала. Я их взяла. Ему писать. И не написала.

Ключник за стенкой допилил, станок взвизгнул и стих.

— Пять рублей двадцать, — сказала Тётя Валя и положила подшивку на весы. — Макулатура. Не путай меня.

— Я не путаю.

— Ты путаешь. Ты стоишь тут и путаешь. — Она сдвинула гирьку, посмотрела, сдвинула обратно. — Ладно. Пусть пишет. Твоя химичка. На меня. Валентине Петровне для В. П. Только чтоб не на весы. Принесут — я под весы положу. Там сухо. А на весах у меня работа.

— Под весы, — повторил я. — Понял.

— И не каждый день спрашивай. Будет — скажу. Нет — не спрашивай. Ты как спросишь, у меня кактус вянет.

Она отсчитала деньги, как всегда, а потом, подумав, сунула руку в карман халата и положила поверх ещё три рубля — три рублёвые монеты, новые, блестящие.

— Это что?

— Это на расчёску, — сказала Тётя Валя. — Купи себе расчёску. Раз уж тебе письма пишут. Ходишь, как этот. Как Эйнштейн.

— Эйнштейн, Валентина Петровна, был великий человек.

— Великий-то великий, а расчёски не было. Купи.

И окошко закрылось. Сквозь стекло было видно, как она повернула кактус к свету, хотя света не было никакого, и что-то ему сказала. Я опять не расслышал, но на этот раз это было что-то длиннее, чем «ну, учёный».

Расчёску я купил в тот же день, в палатке у входа. Причесался у палатки, глядя в зеркальце для покупателей солнцезащитных очков, и пробор у меня, неизвестно почему, лёг слева.

VI

На почте всё было как в прошлый раз, только сушки у Нины в ящике кончились, и вместо них лежало печенье «Юбилейное», полпачки, завёрнутое в носовой платок.

Я положил на стойку конверт.

Конверт был новый, купленный тут же, с напечатанной маркой — синие цветы, по-моему васильки. Внутри — клетчатый лист Михалыча. На конверте — адрес Гали, ровно, с подчёркнутым индексом. И в левом верхнем углу, впервые за десять лет, обратный адрес: «Ларёк приёма вторсырья у рынка. Валентине Петровне. Для В. П.».

Нина взяла конверт и прочла обратный адрес.

— Это вы, — сказала она.

— Это я. Я пришёл вернуть вам долг.

И положил на стойку пятирублёвую монету. Монету эту я держал отдельно от всех денег, под отворотом шапки, рядом с МК-61. Она была тёплая.

Нина посмотрела на монету и зачем-то поправила на стойке ручку на цепочке.

— Какие пять рублей? — сказала она.

— Ваши. Тридцатое октября. Конверт с марками восемьдесят девятого года. Мне не хватило. Вы добавили.

— Не помню, — сказала Нина.

— Тогда возьмите просто так, — сказал я. — На сушки.

Нина подумала. Потом взяла монету двумя пальцами и опустила в ящик стола, к «Юбилейному», а не в кассу.

— Сушки кончились, — сказала она. — Печенье теперь.

— На печенье.

Нина поставила на конверт штемпель: ударила раз, сильно, как забивают последний гвоздь, когда полка уже висит.

— Три рабочих дня, — сказала она. — Если ничего не случится.

— А что может случиться?

Нина сдвинула очки на кончик носа и посмотрела так, что я понял: перечень у неё есть, но он длиннее очереди.

— Следующий, — сказала она.

Я опустил письмо в синий ящик у входа. На этот раз оно не задержалось на краю, а упало сразу, деловито.

— — —

Продолжение — в следующей записи, сегодня.

Глава третья, «Почему небо голубое», вторая половина. В тексте бывает брань: первую и последнюю буквы оставляю, остальное замазываю.

— — —

VI

Летом восемьдесят второго года я поступал на физфак.

В коридоре со мной стоял Лёва Гинзбург, сын врача из соседнего подъезда, в очках с двойными линзами, сверху для дали, снизу для близи, как у старика, хотя ему было семнадцать. Лёва уже тогда объяснял всё через статистику.

— У окна сидит Ветров, — сказал он. — Член-корреспондент, оптик. Сына проректора завалил вопросом, почему свистит чайник. Иди первым, Витя. У первых дисперсия меньше.

Я вошёл и взял тридцать первый билет: закон Гей-Люссака и брусок на наклонной плоскости. Экзаменаторов было трое. Два молодых, в одинаковых коричневых костюмах, похожие друг на друга, как два резистора одного номинала. И третий, у окна, старый и сухой, в сером пиджаке, который был ему велик, с глазами светлыми и неожиданно молодыми. Из нагрудного кармана торчало что-то стеклянное, вроде пробки от графина.

— Давайте ко мне, — сказал Ветров, когда я поднял руку.

Он выслушал Гей-Люссака, посмотрел брусок, кивнул. Отложил листок.

— Почему небо голубое?

Этого вопроса не было ни в одном билете. Я знал: я выучил все.

— Рэлеевское рассеяние. Свет рассеивается на молекулах воздуха, интенсивность обратно пропорциональна четвёртой степени длины волны. Синий короче красного, рассеивается сильнее и приходит к нам со всего неба.

— Почему не фиолетовое? Фиолетовый ещё короче.

— Солнце фиолетового излучает меньше. И глаз к нему менее чувствителен.

— Закат?

— По той же причине. Свет идёт через толщу атмосферы по касательной, синее рассеивается по дороге, до нас доходит красное.

— Облака?

— Капли крупнее длины волны. Там уже не Рэлей, там Ми. Рассеиваются все длины одинаково, поэтому белые.

Ветров кивнул. В соснах за окном кричала сойка. Солнце как раз дошло до его стола и легло на зелёное сукно квадратом, расчерченным тенью рамы на четыре части.

Он достал из кармана призму, с палец, трёхгранную, со сколотым ребром, тёплую от кармана. Поставил её на ребро в солнечный квадрат, повернул двумя пальцами на несколько градусов, точно, как винт микрометра, — и на мой экзаменационный лист, на брусок, на Гей-Люссака легла радуга. Маленькая, с полладони, но вся, от красного до фиолетового, которое уходило в серую клетку и пропадало там, где кончалось зрение.

Ветров смотрел на радугу так, как смотрела бабка на лавке, когда в Никольском звонили.

— А вам, молодой человек, оно нравится? — спросил он.

Я растерялся. Учителя спрашивали, понимаю ли я. Мама — правильно ли.

Я посмотрел на радугу. Она лежала на бруске, и брусок стал разноцветный, как леденец.

— Нравится, — сказал я.

Это было правдой, и узнал я это в ту секунду, как сказал, не раньше.

Ветров кивнул так, словно я наконец ответил на вопрос из билета.

— Вот это и запомните. Формулы забудете. А это нет.

Он убрал призму в карман и поставил «отлично». И сказал мне в спину, негромко, чтобы не слышали резисторы:

— И не давайте никому это у вас отнять, сударь. Будут пытаться. Особенно умные.

В коридоре Лёва снял очки, протёр подолом рубашки и надел обратно.

— Отлично? У Ветрова?

«Сударь» я унёс от Ветрова вместе с «отлично» и говорю до сих пор.

VII

В конце августа восемьдесят пятого года наш курс послали на картошку.

На первом курсе я прочёл в библиотеке тонкую синюю книжку Глушкова. Он хотел связать каждый завод, склад и колхоз в одну сеть машин; сеть его десять лет передавали из комиссии в подкомиссию и положили в стол. На обороте библиотечного требования я записал: «Глушкову отказали, потому что он хотел считать сталь. Надо считать то, что люди любят».

Колхоз назывался «Путь Ильича». В райцентре, в шести километрах, был пункт приёма стеклотары.

На двери висела табличка «Тары нет», написанная на обороте плаката «Миру — мир», так что на просвет сквозь «Тары нет» проступал голубь. Очередь с восьми утра, тридцать человек, с авоськами и детскими колясками, в которых вместо детей звенели бутылки, смотрела на эту табличку, как на расписание опоздавшего поезда. Я пришёл туда с двумя рюкзаками бутылок, которые отряд накопил за неделю, и простоял три часа.

Очередь знала всё: двенадцать копеек водочная и пивная, пятнадцать молочная, только чистые, без этикеток и без сколов.

Передо мной стоял мужик в пиджаке на голую майку, с шестью пивными, и одна, я видел, была со сколом на горлышке, маленьким, с ноготь.

— Не возьмёт, — сказал ему старик сзади меня, в кепке, с двумя молочными.

— Возьмёт. Какой это скол, это фактура.

— У Раи на фактуру палец. Она пальцем по горлышку, как ювелир. Чуть зацепит — брак.

— Да бутылка та же! Стекло то же! Что в неё налить — нальётся!

— Нальётся, — согласился старик. — Только не примут.

— Я вчера из неё пил!

— Вчера и я был молодой, — сказал старик. — А сегодня Рая.

Рая, крупная, с руками, красными от воды, проводила по каждому горлышку большим пальцем, быстро, кругом. На пятой палец остановился.

— Со сколом не беру. Шестьдесят копеек. Следующий.

Мужик посмотрел бутылку на свет — сквозь неё всё равно было видно небо — и поставил на подоконник, где уже стояли такие же, штук двадцать, строй отверженных.

— Ну и х*й с тобой, — сказал он бутылке без злобы, как говорят собаке, которую не берут на охоту.

Я смотрел на этот строй. Стекло то же, объём тот же, а цену определял палец, который знал. Повесить «Тары нет», когда тара есть, здесь было нельзя: очередь бы узнала за минуты.

Вечером в избе я записал в блокнот: «Пункт приёма стеклотары — единственное место в СССР с работающей обратной связью».

Изба, где жила наша пятёрка, принадлежала бабе Нюре, Анне Тихоновне, вдове лет семидесяти, круглой, с лицом, как печёное яблоко. В красном углу висела тёмная иконка в серебряном окладе, а рядом, под той же вышитой салфеткой, — Гагарин в шлеме, вырезанный из «Огонька». Я спросил, почему они вместе. Баба Нюра пожала плечами.

— А чего им врозь? Оба наверху были.

Баба Нюра гнала самогон. После постановления, когда водку стали продавать с двух часов, она гнала реже и тише, но гнала: «трактористу тоже жить надо, а у него в два часа поле».

Однажды ночью я спустился на кухню попить. Баба Нюра сидела у табуретки. На табуретке стоял аппарат.

На электроплитке — эмалированная кастрюля, крышка примотана проволокой. Из крышки медная трубка, согнутая спиралью, уходила в ведро с колодезной водой, выходила снизу через дырку, заткнутую хлебным мякишем, и над трёхлитровой банкой с неё капало, и каждая капля издавала звук, который я слышу до сих пор: тихий, круглый, как точка в конце длинной фразы.

Баба Нюра трогала пальцем воду в ведре и, если та теплела, подливала холодной из ковша. Время от времени подставляла под каплю чайную ложку, поджигала спичкой и смотрела, каким огнём горит.

— Сиди, милок, — сказала она, не оборачиваясь. — Только не дыши на неё. Она дыхания не любит.

Я просидел до утра и к рассвету понял — как с радугой на экзамене: вдруг, целиком. На табуретке стояла полная кибернетическая система. Линия связи — змеевик. Обратная связь — палец бабы Нюры в ведре: стало теплее — подлила холодной. Вычисление — ложка и спичка. И продукт, который, в отличие от стали, люди любят. Глушкову нужна была сеть вычислительных центров на всю страну. Бабе Нюре хватало табуретки.

Утром за завтраком я рассказал это пятёрке, рисуя схему вилкой на клеёнке и называя бабу Нюру регулятором с отрицательной обратной связью. Баба Нюра слушала у печки с ухватом.

Вечером она дала мне трёхлитровую банку огурцов — с чесноком и смородиновым листом, лучших, что я ел до Галины, — и сказала:

— Ты, милок, не учёный. Ты бедовый. Ты про табуретку мою на всю область расскажешь. Огурцы бери. А больше не приезжай.

Я не обиделся. Мне показалось, что она не поняла масштаба.

VIII

Осенью я купил «Электронику МК-61», за две стипендии; продавщица доставала её из-под стекла двумя руками, как достают торт.

Кухня у нас на этаже общежития была одна: четыре плиты, шестнадцать конфорок, сорок комнат. На ней воевали каждый вечер, а однажды Гурген Аветисян, аспирант-химик из Еревана, вылил в раковину макароны Светы Лаптевой из пятьсот двенадцатой: ему нужна была конфорка.

— Конфорка общая, Светочка, — сказал Гурген. — Но её надо занять. Это политэкономия.

— Это хамство, а не политэкономия!

Я повесил у плиты тетрадь на верёвочке, с карандашом. Кто занимал конфорку, писал комнату и время, кто дежурил — что сделал. По воскресеньям МК-61 считала, сколько конфорко-часов съела каждая комната и сколько отдежурила, и баланс висел на двери кухни графиком на миллиметровке. Через месяц ругаться перестали. Через два Гурген и Света поженились.

Под графиком я вывел фломастером: «Конфликт исчезает, когда он учтён». Кто-то к утру приписал снизу карандашом: «Макароны — нет».

Лёва, живший со мной в одной комнате, прочёл и сказал:

— Витя, ты понимаешь, что ты изобрёл? Госплан. Только маленький. Который работает.

Той осенью я был счастлив. Мир был кухней, где перестали ругаться, и оставалось только сделать эту кухню размером со страну. Мне было двадцать лет.

IX

В мае восемьдесят шестого года я изложил свою теорию публично.

Я был на четвёртом курсе и проходил практику в лаборатории прикладной термодинамики, где пахло канифолью, нагретой пылью на лампах и вакуумным маслом.

Комсомольское собрание шло в комнате для семинаров, где на доске были формулы в три слоя: её никто никогда до конца не стирал. Комсоргом был Слава Дронов, младший научный, со значком на лацкане. Говорил Слава протоколом.

В углу у форточки курил Толя Корчагин — младший научный, худой, в вельветовой куртке, протёртой на локтях. Мы весь тот год пили чай из одного чайника. Шутки у него обрывались на полуслове: «Это как в том анекдоте, Витя, ну ты знаешь… ну вот». Анекдота я ни разу не знал, но смеялся, потому что Толя был хороший.

— Товарищи, — сказал Слава. — Порядок дня. Первое. Взносы. Второе. К Восьмому марта.

— Восьмое марта прошло, — сказал Толя от форточки.

— К следующему, — сказал Слава, не моргнув. — Предлагаю самовар. Электрический. Тульский. Один на всех.

— Общественный подарок — это когда никому, — сказал Толя. — Это как в том анекдоте про тёщу… ну вот.

— Кто за самовар? Шесть. Против? Четыре. Предлагаю считать, что самовар принят. Третье. О мерах по преодолению пьянства и алкоголизма в свете постановления. Есть мнение, что молодые учёные должны быть в авангарде. Прошу высказываться.

Высказываться никто не хотел.

И тут встал я. В портфеле у меня лежала тетрадь с теорией, в кармане МК-61, мне был двадцать один год, и казалось, что разумное, сказанное вслух, побеждает само, как правильный ответ на доске.

Я говорил двадцать минут. Начал с Глушкова, которому не дали. Рассказал про голубя сквозь «Тары нет» и про палец Раи. Показал график с кухни, сложенный вчетверо. Сказал, что тара может быть всеобщим эквивалентом: её можно взять в руку и проверить. И тогда я, со всей честностью, на какую был способен, перешёл к главному.

Я рассказал про бабу Нюру. Деревни не назвал, назвал только устройство. Нарисовал на доске, поверх трёх слоёв чужих формул, кастрюлю, змеевик, ведро и банку и подписал стрелками: «вход», «канал», «регулятор», «выход». Сказал, что если её масштабировать…

И остановился. В комнате стало тихо.

Слава смотрел на доску, как на протокол, где не сходится кворум. Потом повернулся ко мне. Лицо у него было доброе, почти сочувственное.

— Витя, — сказал он. — Это не теория. Это аппарат самогонщика.

Засмеялись все. Лаборантки — закрывая рты ладонями. Завхоз, зашедший за ведомостью. Слава — утирая глаза. Толя у форточки — выдыхал дым в комнату, кашлял и опять смеялся. Смех стоял в семинарской, как пар в бане, и я стоял в нём у доски, и мел крошился у меня в пальцах.

— Предлагаю считать, — сказал Слава, отсмеявшись, — что научная инициатива принята к сведению. Вопрос о мерах перенести. Собрание закрыто.

— Ты, Витя, головастый, — сказал он мне в дверях. — Это все знают. Только аккуратней. Время такое. Я бы на твоём месте доску стёр.

Я стёр. Сквозь разводы проступали три прежних слоя, а моей табуретки больше не было видно.

Толя остался. Он сидел на подоконнике и смотрел на меня.

— Чаю будешь?

— Буду.

Он налил в два стакана. Сахар был кусковой, в коробке из-под скрепок. Толя смотрел в окно.

— Ты не обижайся, — сказал он. — Это они не над тобой. Это просто… Витя, ну ты же знаешь, как оно… ну вот.

Я не знал, как оно. Я пил чай и думал, что Толя хороший. Он и был хороший.

Я вышел из корпуса в девятом часу. Пахло смолой и сиренью от Дома учёных. По радио в те недели коротко и одними и теми же словами говорили про аварию на какой-то станции на Украине.

Я сел на лавку у той самой сосны, которую асфальт обходил с почтением, и посмотрел вверх. Небо было ещё светлое, голубое к востоку и зеленоватое к западу. Рэлей. Четвёртая степень. Мел ещё сидел у меня под ногтями. Потом я задал себе вопрос Ветрова.

— Нравится, — сказал я вслух, никому.

Старушка с болонкой на другом конце лавки посмотрела на меня, на небо, опять на меня и молча отодвинулась на самый край. Болонка не возразила.

Перед сном я записал в блокнот, под стеклотарой и кухней: «Комсорг: „Это не теория, это аппарат самогонщика“. Первая внешняя рецензия». Подумал и приписал: «Не опровергнута».

— — —

Продолжение следует: глава четвёртая.

Сначала Ветров спросил, почему небо голубое. А потом — «А вам, молодой человек, оно нравится?» А вам когда-нибудь задавали такой вопрос?

Следующая глава — в субботу, 7 ноября, в 19:00 по Москве. Выходим по вторникам, четвергам и субботам. Подпишитесь на автора, чтобы не пропустить продолжение. Те же главы — в Телеграме, канал «Петрович: Без подгонки под результат», и на сайте Cyber Petrovich.

Предыдущая запись: Журнал опытов, запись 4 — Журнал опытов, запись 4. Листы о греке: изгнан за то, что показал

Глава третья, «Почему небо голубое». Опять тетради Петровича: детство, городок в сосновом лесу, шестьдесят пятый — восемьдесят шестой. Первая половина, вторая выйдет следующей записью. В тексте бывает брань: первую и последнюю буквы оставляю, остальное замазываю.

— — —

I

Хороший эксперимент начинают с описания установки. Описать эту установку, кроме меня, некому: те, кто её собирал, либо умерли, либо служат теперь в учреждениях, где прошлое числится непрофильным активом.

Установку собрали в шестьдесят пятом году, в городке, где у каждого второго подъезда жил доктор наук, а у каждого первого кандидат. Городок стоял в сосновом лесу. Одна сосна, самая толстая, росла прямо посреди тротуара перед Домом учёных, и асфальт обходил её с почтительным изгибом, как обходят на банкете академика.

Мама преподавала математику в той школе, куда я потом пошёл, и проверяла тетради дома, вслух, как прокурор.

— Сидоров утверждает, что обратный поезд шёл минус два часа, — говорила мама. — Сидоров, видимо, полагает, что поезд ехал во вчера.

И ставила два, без злости и с печалью.

Отец был инженер и молчал, как инженер. Говорил он, по моим детским подсчётам, около сорока слов в день, и большая часть приходилась на «угу», «нет», «подай» и «держи ровно». Когда мама доходила до особенно тяжёлого случая, отец поднимал голову от паяльника, говорил «Тома» — и опускал. Этого «Тома» хватало, чтобы двойка стала двойкой с плюсом.

В семьдесят четвёртом мама купила авоську за двадцать восемь копеек — ту самую, что лежит сейчас у меня под головой на трубе.

Я рос в уверенности, что мир устроен разумно: у всякой причины есть формула, а у формулы человек, который её знает.

II

На семь лет отец подарил мне логарифмическую линейку.

Он положил её у моей тарелки с манной кашей, надел кепку и ушёл в мастерские, ничего не сказав. Мальчикам во дворе дарили в тот год пистолеты с пистонами. Я играл в умножение: этажи на окна, окна на сосны, сосны на белок.

— Пап, а как ей делить?

— Так же, — сказал отец. — Только наоборот.

По воскресеньям отец брал ящик с инструментами, с ручкой, отполированной ладонью до блеска церковной скамьи, и уходил в лес чинить скворечники. Скворечников вокруг городка было сто сорок семь. Их повесили на субботнике, всем институтом, а через десять лет они стали гнить и падать, и отец стал чинить их сам. Никто его не просил, и никто ему не платил.

— Это для кого? — спросил я, когда он в первый раз взял меня с собой.

— Для научного коллектива, — сказал отец.

Лет до десяти я был уверен, что в лесу есть второй институт, птичий, и что отец работает на оба.

Мы шли по просеке, где пахло нагретой хвоей и земляникой, которой уже не было, а запах остался. Номера стояли на донышке, снизу, химическим карандашом, лиловые и чуть расплывчатые, как печать на справке. Мы задирали головы, и на фоне неба было квадратное донышко и номер: сорок один, сорок два, сорок три.

— Пап, а зачем номера снизу? Их же никто не видит.

— Чтобы учёт был.

— А кто проверяет?

— Никто.

— А зачем тогда учёт?

Отец подумал. Он думал перед каждым ответом, даже когда ответ был «угу».

— Чтобы был, — сказал он.

Я счёл ответ неполным и записал в тетрадку, которую завёл тогда для непонятного.

Отец снимал скворечник, ставил на пень и выстукивал согнутым пальцем, стенку за стенкой, и слушал, наклонив голову, как врач слушает грудь.

— Дерево, Витя, говорит правду, если постучать, — сказал он однажды. — Целая доска звенит. Гнилая молчит. Треснутая врёт: звенит, но не так.

— А можно посчитать, что не так?

— Можно. Потом. Сначала послушай.

Отец слышал трещину с первого удара, мне нужно было три, и я решил выучить формулу, чтобы не слушать. Формулу я выучил на третьем курсе. Скворечники отец к тому времени выстукивал уже без меня.

Году в семьдесят шестом я наконец спросил его прямо, что значит «для научного коллектива». Мы сидели на поваленной сосне, отец курил «Беломор».

— Скворец за лето съедает гусениц тысяч восемь, — сказал отец. — Без скворцов гусеница ест сосну. Сосна сохнет. Лес редеет. Без леса тут будет бетон. А на бетоне, Витя, люди думают хуже. Я замерял.

— Как замерял?

— Смотрел. Где лес, там спорят. Где бетон, там ругаются.

III

Мамина мать, бабка Евдокия, жила в деревне Покровское, в трёх часах на поезде и ещё в часе на автобусе. Мама родилась там, уехала в шестнадцать в педагогический и всю жизнь потом уезжала оттуда дальше и дальше. Меня отправляли туда на лето.

Бабка была маленькая и согнутая, как вопросительный знак, и смотрела на меня снизу, из-под платка, светлыми, почти прозрачными глазами. Руки у неё пахли землёй, хлебом и ещё чем-то, сладковатым и восковым. Этот запах я узнал много позже, войдя в церковь в первый раз, который помню.

У бабки был спичечный коробок, «Балабановской фабрики», с картинкой, стёртой пальцами до картона. Он лежал за иконой в красном углу, и бабка доставала его по вечерам, держала в ладони, не открывая, и клала обратно. Спички у неё лежали на печке, в другом коробке. Я спросил, что там. Бабка сказала: «Моё». И я понял, что больше не спрошу: «моё» было сказано так, как отец говорил «чтобы был».

Покровская церковь стояла на горке, выше всех изб, закрытая давно, с замком на дверях, а теперь под складом: крест сняли, и мешки с колхозным суперфосфатом стояли внутри под росписью до самого купола. Бабка в ту сторону не ходила, водила меня задами, по крапиве. «Там пахнет», — говорила она. Суперфосфат действительно пах.

По воскресеньям звонили за рекой, в Никольском. Звук шёл через луг долго и приходил к избе уже тихий, как будто его по дороге обернули в вату. Бабка бросала всё, садилась на лавку у крыльца, складывала руки на коленях и сидела, пока не кончится.

Я сидел рядом и считал удары, шёпотом, загибая пальцы, а когда пальцы кончались, разгибал их обратно.

— Ты чего губами шевелишь? — спросила бабка, не открывая глаз.

— Считаю. Тридцать шесть было.

Бабка открыла глаза.

— Колокол, Витюша, слушать надо. Не считать.

— А как слушать то, что не посчитано?

Она засмеялась беззвучно, одними плечами, и платок у неё подпрыгнул, как крышка на кастрюле.

— Весь в мать, — сказала она и перекрестила меня быстро, мелко, как крошки со стола смахнула. — Ох ты, господи. Весь в мать.

В августе семьдесят второго, на моё второе лето у неё, бабка рассказала мне одну вещь. Я лежал на печке, на овчине, а бабка внизу при керосиновой лампе штопала мой носок и рассказывала, не поднимая головы, ровно, как рассказывают, сколько соли класть в огурцы. Когда мне был год, мама с папой уехали на неделю и оставили меня у неё. И она ночью, завернув меня в платок, понесла меня на горку, в Покровскую, — церковь уже стояла под замком, но отец Никон, которого из неё выгнали, хранил ключ от заднего крыльца. Свечей зажгли две. Пели вдвоём, батюшка и бабка, шёпотом, чтобы не услышали на улице. Окунули меня в купель трижды, вода была колодезная, холодная, и я не заплакал, а только удивился.

Слово «окрестили» я знал. Я думал, оно про тетрадки: мама ставила на полях крестик против задачи, к которой надо вернуться.

— Матери не говори, — сказала бабка в конце. — Не надо ей.

— Почему?

— Ей больно будет.

— Почему больно?

— Потому что она умная, — сказала бабка и откусила нитку.

В тетрадке для непонятного появилась строка: «Почему умному больно». Ответа под ней нет до сих пор.

В конце августа за мной приехала мама, загорелая, в светлом платье в мелкий синий цветочек. Вечером она сидела со мной на крыльце и спрашивала, как прошло лето.

— А что бабушка? Не скучал с ней?

В нашей семье не врали. Мама говорила, что за ответ, подогнанный под желаемый, она ставит два, даже если он случайно совпал с правильным.

— Бабушка говорила, — начал я, — что я, когда мне был год…

И пересказал, как запомнил: про платок, про церковь под замком, про то, что там пели, и про воду.

Мама не перебила ни разу. Она сидела прямо, глядя на реку, и лицо у неё было то, с каким она читала Сидорова. Когда я договорил, она сказала «иди спать, Витенька» голосом ровным, как линейка, и встала.

Через полчаса внизу начался разговор.

— Ты понимаешь, что ты сделала? — говорила мама. — Ты его окрестила, мама. Шестьдесят шестой год. У Пети допуск. У меня школа. Ты понимаешь, что ты в нём оставила?

— Ничего я в нём не оставила. Я в нём положила.

— Это одно и то же.

— Не одно, Тома. Оставляют то, что не нужно. А кладут на сохранение.

— Ему не нужно.

— Сейчас не нужно, — говорила бабка. — Тебе сейчас тоже не нужно. А ты подожди.

Потом было тихо, только сверчок и часы с гирькой, которые бабка заводила раз в сутки. Потом мама сказала:

— Я тебе его больше не привезу.

И бабка сказала:

— Привезёшь.

Ком стоял у меня в горле до утра, твёрдый, как недоваренная картофелина, и я боялся сглотнуть, чтобы внизу не услышали.

Утром бабка проводила нас до автобуса. Мама поцеловала её в щёку, как целуют на вокзале чужого человека. Бабка перекрестила автобус.

Полгода мама бабке не писала. Бабкиных писем не распечатывала: клала их на сервант, под вазу с пластмассовыми тюльпанами. В феврале отец, не сказав ни слова, взял стопку из-под вазы, вскрыл все семь писем ножом для бумаги, по верхнему краю, положил перед мамой, сказал «Тома» и ушёл в комнату.

Мама читала до ночи. Утром написала ответ. Летом я опять поехал в Покровское.

IV

В школе меня не били. Я считал всем сдачу в буфете.

Буфетом заведовала тётя Капа, Капитолина Егоровна, большая, белая, в накрахмаленном колпаке, похожем на макет ледяной горы. Мне было десять, когда я заметил, что она ошибается: тому, кто давал гривенник за коржик, возвращала копейку вместо двух. Шестьдесят человек на перемену, четыре перемены, шесть дней в неделю. Я посчитал на линейке: выходило рублей шестьдесят в месяц, почти половина маминой зарплаты.

Я стал считать вслух.

— Тётя Капа, вы ему должны две копейки, а не одну.

Тётя Капа посмотрела на меня сверху, из-под ледяной горы, как на муху, которая села на торт и выглядит образованнее торта.

— Это кто тут такой счётчик?

— Это Тамары Ивановны сын, — сказал кто-то сзади.

Тётя Капа отдала копейку. Через месяц мне говорили: «Спасибо, профессор». Прозвище дал мне Колька Рыжов из седьмого «Б», сын бульдозериста, живший в бараках за забором стройки, там, где городок кончался и начинался «посёлок». Колька бил всех, однажды физрука. Меня — ни разу.

— Профессора не трогать, — сказал он как-то двоим у раздевалки. — Он сдачу считает.

В ноябре я рассказал про тётю Капу маме, как решённую задачу. Мама пересчитала сама и сказала:

— Правильно.

Назавтра она пошла к директору. Через неделю тётю Капу перевели, куда — не сказали. Новая буфетчица считала каждую сдачу на деревянных счётах, с лицом человека, разминирующего бомбу. Я был горд: мама сказала «правильно», а это у неё было выше пятёрки.

Перед самым Новым годом я увидел Кольку в буфете. Он стоял у прилавка без денег, руки в карманах, и смотрел на коржики. Буфетчица спросила, будет он брать или нет. Он сказал «нет» и ушёл. Я догнал его в коридоре.

— Коль, а ты чего не берёшь?

— Капа давала, — сказал он. — Мне. Серому. Вальке из третьего барака. Так, просто. Булку, коржик. Чтоб не жрать до вечера. А теперь нету Капы.

— Она обсчитывала. На копейку. Всех.

— Ну, — сказал Колька. — Ваших.

Я стоял и не знал, что сказать.

— Считать умеешь, — сказал Колька без злости, даже устало. — А чё толку.

И ушёл, засунув руки в карманы.

Вечером я рассказал отцу. Маме не стал: после Покровского я рассказывал ей уже не всё. Отец чинил на кухне утюг. Он выслушал, не поднимая головы, закрутил последний винт и сказал:

— Посчитал ты правильно.

Я ждал продолжения.

— Только не всё, — сказал отец и включил утюг в розетку, и мы оба смотрели, как загорается красная лампочка.

V

Бабка Евдокия умерла в восьмидесятом году, в конце марта. Мне было пятнадцать.

Она лежала на кровати у окна, ещё меньше, чем всегда, и смотрела на реку, где лёд уже посинел, но ещё не тронулся. Мама сидела рядом две ночи и держала её за руку. Отец чинил всё, что можно починить, а когда чинить стало нечего, починил то, что не было сломано. Я сидел на печке над задачником Сканави, и задачи в те две ночи не решались.

На второй вечер мама вышла на крыльцо, и бабка позвала меня глазами. Она высвободила из-под одеяла руку и разжала её. На ладони лежал коробок «Балабановской фабрики», с картинкой, стёртой до картона.

— Тебе, — сказала она. — Матери не показывай. — Она дышала через каждые три слова, и я считал эти вдохи: не умел не считать.

— А мне?

— А тебе потом, — сказала бабка и закрыла глаза. Я подумал, что она уснула. — Когда больно будет. Вот тогда.

Она умерла на рассвете. Я проснулся от тишины: часы с гирькой стояли. Гирька опустилась до самого пола, и никто её не поднял: поднимала её всегда бабка.

Хоронили её за рекой, в Никольском. Несли через лёд, по тропе, которую мужики с утра простукали пешнёй. В Никольском звонили. Я держал маму за руку, а мама плакала, и мне некогда было загибать пальцы. Это был первый раз, когда я слушал колокол и не считал.

Коробок я открыл в поезде, ночью, в тамбуре, когда родители спали. Спичек там не было. То, что было, я подержал на ладони при свете из окна, закрыл и больше не открывал: бабка сказала «потом», и я её послушался, не понимая, когда это — потом.

Маме я его не показал ни тогда, ни потом. Он и сейчас со мной — в левом кармане, отдельно от всего, что я ношу с собой.

— — —

Продолжение — в следующей записи, сегодня.