Итак, я поступил на должность стажёра младшего инспектора в УпоК. Смешное название. Оно вполне соответствовало порядкам, устоявшимся в учреждении. Стажёрил я вместе с Мишей Зайцевым, пэтэушником из Колпино. Петербург Миша называл «грязный городишко», а троллейбусы — «трамваями». Позже коллеги прозвали Мишу «Полиграфом» за сходство с известным персонажем экранизации романа «Собачье сердце». Но Миша был настолько уверен в себе, что совершенно не сердился на обидное прозвище. Мы с Мишей регулярно что-то таскали, подметали, чистили, мыли, ходили в магазин по поручению руководителей. Ещё мы сидели в отделе с распечатанными служебными обязанностями и, делая вид, что зубрим их, наблюдали за процессами, происходившими вокруг нас. К слову, до эпохальной реформы МВД (а год спустя и уголовно-исполнительной системы), которую с размахом провёл тогдашний глава государства — Дмитрий Анатольевич (спасибо, отец!), обязанности учились значительно легче. Для иллюстрации приведу пример из статьи о применении огнестрельного оружия. Вот как звучал п. 1 дореформенной статьи (цитирую по памяти, потому что помню её как «Отче Наш»): «сотрудник уголовно-исполнительной системы имеет право применить огнестрельное оружие для защиты от нападения, угрожающего жизни и здоровью граждан». А вот что придумали «реформаторы» (цитирую по системе «Консультант», потому что так и не смог это выучить): «сотрудник уголовно-исполнительной системы имеет право применить огнестрельное оружие для защиты другого лица либо себя от посягательства, если это посягательство сопряжено с насилием, опасным для жизни или здоровья». Читая новый текст становилось очевидно, что коммунисты - авторы старого текста - уже всё сделали отлично и трогать это было совсем не нужно. Однако, "молодые энергичные" реформаторы должны были показать Главе результаты. А когда показывать особо нечего, реформаторы обычно занимаются переименованием того, что без них хорошо названо и переписыванием того, что без них же хорошо написано. Так родились и Закон о полиции, и Закон о службе в уголовно-исполнительной системе. Большинство пунктов в новом законе остались прежними, но стали изобиловать таким количеством «воды», что разучивание этой белиберды я счёл издевательством над собой. Когда в 2014-м нас попытались заставить выучить новые положения о службе, я сказал, что невозможно обучить старую собаку новым трюкам, и чтобы от меня отстали. И от меня отстали. Изначально планировалось, что весь срок стажёрства я буду приходить на службу пять дней в неделю. Меня это устраивало, потому что впервые в жизни я осознал радость бесплатного проезда. До 2008 года сотрудники всех правоохранительных органов не покупали билеты в общественном транспорте. И я впервые мог не бегать от контролёров в электричке и не прыгать через турникеты в метро, а, гордо раскрыв красную книжечку, с высоко поднятой головой предъявлять её вопрошающему. Однако мне быстро стало понятно, что, обладая нехитрыми знаниями в редактировании документов на персональном компьютере, можно регулярно оставаться дома, если у начальника будет ощущение, что он загрузил тебя работой. Так я оказался на удалёнке задолго до того, как это стало мэйнстримом. Пользуясь тем, что доверчивые руководители не были знакомы с программой FineReader, я брал домой большие массивы печатного текста, которые должен был «перепечатать» и предоставить в электронном виде. В основном это были выписки из ведомственных приказов для служебного пользования. Когда я, получив ветхий листок с какой-нибудь наглядной схемой, приносил через два-три дня обновлённый вариант, очищенный от многочисленных «пятен времени», мне прощали прибытие на службу к обеду. Позже я провернул этот трюк в Учебном центре, куда нас направили на первоначальную подготовку: там я вместо лекций по топографии и загадочному «введению в специальность» перепечатывал в преподавательской тексты, а в основном играл в «Солдата удачи».
Но это будет позже. А пока я прибывал на службу, садился на диван напротив телевизора, где регулярно проигрывалось что-то в смешной озвучке Гоблина, клал на колени служебные обязанности, чтобы изобразить деятельность, и наблюдал. Если караулов в этот день не было, то до обеда мы с Мишей и весь присутствующий личный состав просто пялились в Гоблина. В обед один из инспекторов варил в микроволновке пельмешки (сам в шоке, но так можно!), офицеры садились за трапезу, в ходе которой неизменно накатывали. Накатив, Саныч принимался разглагольствовать, и мы с Мишей, дабы чего не вышло, уходили «учить обязанности» в класс служебной подготовки. Это было спокойное, скучное время, которое, должно быть, очень ценили бывшие военные, руководившие отделом. Не так было в дни, когда наряжались караулы. С самого утра Управление наполнялось шумом голосов. Прибывали восемь человек железнодорожного караула и три-шесть человек автодорожного. Броуновским движением они перемещались по коридорам, кабинетам, дежуркам, классам, столовым, кладовым, фельдшерским и постоянно шумели. В этой толпе все непрестанно подшучивали друг над другом. Каждая шутка, даже несмешная, сопровождалась взрывом хохота. С первых дней в конвое я познакомился с правилом: «не подъебёшь — не проживёшь», и долго не мог принять его — до того это было нехарактерно для меня в прошлом. Теперь это вошло в привычку, и жена до сих пор иногда обижается на меня за неуместный юмор. Шутили и словом, и делом. На вагоне было в обыденность связать десятком узлов чьи-нибудь берцы, выполнить полную разборку оставленного под подушкой пистолета или изобразить спящему «бодрому» татуировку «СЛОН» на фалангах пальцев.
Во время стажёрства я впервые побывал в легендарных «Крестах». Заехав в шлюз, конвой попадал в «сборное отделение», куда приводили жуликов, которых нужно этапировать. Стажёрам форма не полагается, поэтому я был одет в гражданскую одежду. В тот день я стоял возле окошка «сборного», облокотившись на решётку, и, как нормальный СДВГшник, крутил ключи на пальце. К сожалению (для меня), это были те дремучие времена, когда светоч гуманизма и человеколюбия, ЕСПЧ, ещё не запретил изоляторам иметь собственные спецназы. Поэтому случилось то, что было неизбежно: проходивший мимо парень в балаклаве, спутав меня с зарвавшимся зэком, прописал мне в «грудную» несильный, но эффективный удар. После этого случая для меня нашли в отделе какой-то видавший виды комплект «зелёнки», и я стал походить на своего. Тогда же я поучаствовал в первом «шмоне». Обыск осуждённого — одно из самых неприятных занятий. Для какого-нибудь «бродяги» важна каждая ниточка из сотни разных ложек, моек, шлёмок, зажигалок, таблеток, чёток, свечек... Ты же обязан всё это изъять и утилизировать, потому что в перечне запрещенных предметов русским по белому эти вещи перечислены. Бродяга смотрит волком, предлагает сигареты в обмен на лояльность, взывает к жалости, но всё тщетно, и бесценные сокровища летят в картонную коробку, которую потом опустошит крестовский «инкассатор» (так называют зэка с рабочего корпуса, собирающего мусор из урн) и распределит между другими сидельцами. Этот регулярный рутинный процесс, как я осознал позже, убивает в новых сотрудниках естественное чувство сострадания, которое свойственно большинству людей. С годами у тех, кто выжил в Системе, это чувство оживает, и сотрудник кормит бродягу с зубной болью анальгином из караульной аптечки взамен того, который выбросил перед этапом. Но чтобы открыть для себя такую возможность и выполнить это простое действие, могут пройти годы. И самое опасное в этой ситуации: желание помощи может не появиться вовсе. Потому что на первом этапе мы сознательно боремся с этим желанием и искореняем его всеми доступными способами: от постоянных смехуёчков над всем и всеми до лошадиных доз алкоголя на службе и после неё. У многих этот труд занимает всего несколько месяцев, я же пытался ~выдавливать из себя имперскость~ измениться годами и, что скрывать, достиг определённых результатов. Чтобы избежать подобного рода деформаций, у коммунистов существовали политруки. В святые девяностые должность убрали: настала свобода и записанное в Конституции «идеологическое многообразие». Насущную необходимость держать «махновцев» в узде реализовывали с помощью невнятных сотрудников, именующихся «психологами», каждый из которых трепал языком кто во что горазд. При столь ответственной работе, «что такое хорошо и что такое плохо», решал каждый сам для себя в меру собственных представлений о порядочности. Но это только сейчас я занялся такой вот грустной философией. Тогда мой двухмесячный стажёрский срок был весёлым и беззаботным. После его окончания, в начале 2004 нового года (кстати, с прошедшими всех!), нас определили в Учебный центр УИС. Об этом эпизоде я расскажу в следующей главе.
Мой телеграм-канал, где я собираю все главы книги по порядку: Джанк повесил китель
