Вскрытие. Без эмоций. Только факты.

Конкурс Миры Тарковского — профессиональный фарс. Победитель — учредитель АНО, руководитель. Его конкурсная работа — любительский материал, который не выдерживает никакой критики. И это не студент-первокурсник — это взрослый человек, прекрасно понимающий, что он делает.

Но вопрос не в возрасте. Вопрос в системе.

Он отнял место у тех, кто действительно учился, снимал, переснимал, вкладывал душу и бюджет. А что вложил он? Свою принадлежность. Принадлежность к грантовой вертикали Росмолодёжи, к тем, кто получает деньги под «духовно-нравственные ценности», а на выходе выдаёт видеоподелку.

Ему дали приз не за искусство. Ему дали приз за то, что он — часть системы. За политическую лояльность, за правильные цитаты на сайте, за умение упаковать в бюрократическую обёртку всё что угодно. Но искусство здесь ни при чём. Это — политика. Прикрытая грантовой отчётностью.

Организаторы и жюри — ваш «субъективизм» выглядит как сговор. Мы требуем публичного разбора: выложите видео в исходном виде, объясните каждый балл. Если ответа не будет — признайте, что победа присуждена не за качество, а за лояльность системе.

Особый вопрос — Ольге Галактионовой, директору Третьяковки: вы действительно готовы транслировать этот «шедевр» как образец высокого искусства? Или для вас грантовая принадлежность автора важнее содержания?

Следственный комитет уже сформулировал суть: «Получить грант, распихать по карманам и ждать следующего». Это не про нас — это про вас. Это про тех, кто подменяет искусство отчётностью, а талант — связями в распределительной системе.

Извинитесь перед честными участниками. Или докажите обратное. Молчание — это приговор вашей репутации.

Вторая часть кинодилогии Вильгота Шёмана «Я любопытна» вышла в 1968-м, через год после первого фильма. В центре действия по‑прежнему Лена Нюман, которая продолжает начатое: всё так же задаёт неудобные вопросы, но теперь в них отчётливее звучит личная нота. Параллельно героиня пробует разные практики самосовершенствования — в том числе занимается йогой, ищет способы упорядочить внутренний хаос.

Важной линией становится её попытка отыскать мать, бросившую её в детстве. Личная драма придаёт фильму дополнительную глубину: если в «жёлтой» части любопытство Лены было универсальным инструментом познания, то здесь оно становится способом разобраться с собственной травмой.

Шёман сохраняет в «синем» фильме ту же стилистическую свободу, что и в первой части. В кадре соседствуют постановочные сцены и реальные интервью, фрагменты публичных выступлений и камерные бытовые моменты. Камера следует за героиней, фиксируя не только слова, но и паузы, взгляды, едва уловимые реакции собеседников. Благодаря этому возникает ощущение живого процесса: зритель словно присутствует при рождении мыслей — из случайных реплик и наблюдений складывается цельная картина.

Если жёлтый был цветом активного поиска, то синий — цвет осмысления, когда энергия действия уступает место внутреннему диалогу. Визуально это подчёркивается и ритмом монтажа, и выбором локаций: городские улицы сменяются тихими деревенскими пейзажами, а напряжённые дискуссии — тишиной.

Но, конечно, не обходится без провокаций, характерных для всей дилогии. В ленте есть откровенные сцены и смелые высказывания, которые в 1960‑х воспринимались как вызов устоявшимся нормам. Шёман стремился показать человека без прикрас, с его страстями, сомнениями и попытками найти своё место в быстро меняющемся мире. Именно поэтому картина сталкивалась с цензурными барьерами и вызывала споры, а её выход сопровождался обсуждениями о границах допустимого в искусстве.

Дилогия Вильгота Шёмана стала документом эпохи 1960‑х, когда молодёжь стремилась переосмыслить традиционные ценности, а искусство искало новые формы для разговора о свободе, справедливости и личном выборе.

источник https://postmodernism.livejournal.com/2791276.html