– Твою ж мать… – простонал я вполголоса, закусывая губу от резкой, жгучей боли. – Как же больно, черт…

Инстинктивно я сунул палец в рот, ощутив на языке знакомый металлический привкус крови. Позже, рассмотрев повреждение при свете костра, оценил урон как незначительный: глубокий порез, но небольшой. Минус одно условное HP, как в старых играх. Кровь скоро должна была остановиться сама.

Отложив предательский нож, я взглянул на камень. На его поверхности осталось небольшое углубление и царапина. И тут до меня дошло: а ведь камень… мягкий. Не в смысле податливый, как глина, но явно не кремень. Может, его не колоть, а резать? Эксперимент подтвердил догадку: приложив лезвие и совершая пилящие движения, я смог сделать на поверхности глубокую насечку. А затем, надавив на обух ножа всем весом, расколоть кристалл пополам с глухим, сухим щелчком.

Я замер в ожидании. Никакой жидкости, никакой «смолы» из трещины не вытекло. Взяв левую половинку, я поднес ее к свету. Срез был идеально гладким, будто отполированным, однородного насыщенно-красного цвета. И что самое поразительное – те самые темные вкрапления продолжали свой неторопливый танец внутри половинки. Значит, это не физические включения, а какой-то оптический эффект, игра света в неоднородной структуре. Или… нечто иное.

Держать камень стало неудобно – он стал скользким. Я, дурак в научном азарте, схватил его порезанной левой рукой и, видимо, снова раскрыл свежую ранку. Положив образец перед собой, я машинально, по привычке, потянул палец ко рту, чтобы слизнуть выступившую кровь.

И тут меня осенило. Я замер, палец на полпути ко рту. «Так… блять. А где, собственно, порез?» Лихорадочно рассмотрев палец при свете пламени, я не нашел ничего. Ни пореза, ни царапины, ни даже красной полоски. Кожа была цела, как будто я и не резался вовсе. На какое-то время сознание просто зависло, пытаясь обработать эту информацию. Ладно, мир сошел с ума, я это уже принял. Может, здесь все раны заживают мгновенно? Я тут же инстинктивно повел плечом, и знакомая тупая боль тут же напомнила о себе. Нет, теория неверна. Значит, дело в камне.

Я схватил ту же половинку, теперь уже здоровой правой рукой, и стал разглядывать ее. Никаких следов крови на поверхности не было, она была сухой и чистой. Разве что в том месте, где я его держал, появилось небольшое, едва заметное углубление, которого, как мне кажется, раньше не было. Камень будто… втянул кровь в себя.

«Время ээээкспериментов!» – пронеслось в голове голосом моего старого, чудаковатого преподавателя по химии, любившего эту фразу из какой-то старой научпоп передачи.

Недолго думая, я снова, уже сознательно, провел лезвием по подушечке того же указательного пальца. Острая боль, яркая капля крови. Я тут же дотронулся порезом до поверхности камня, затем быстро отдернул и осмотрел палец. Без изменений, кровь продолжала сочиться. Значит, не всё так просто и быстро. Нужен контакт? Время? Я прижал порез к камню, к тому самому углублению, и стал ждать, ожидая снова почувствовать ту странную «скользкость». Хотя, если честно, стоило сначала остановить кровь – от нее и так все было мокрым. Я выждал, считая секунды. Минуту. Две.

Отнял палец. И снова – гладкая, целая кожа. Только едва заметная розовая полоска на месте, где секунду назад зияла рана.

Я вскочил на ноги, сбив дыхание. Сердце заколотилось так, что стало отдавать в висках. ЭТО РАБОТАЕТ. Оно действительно работает! От внезапного, дикого восторга меня затрясло, и я залился беззвучным, истерическим смехом, представляя себе перспективы. Это же… это же переворот. Спасение. Ключ к выживанию в этом аду!

– Марк, ну хорош, блять, ржать, шиз! – где-то за спиной пробасил сонный, раздраженный голос Сергея. Последовал глубокий, протяжный зевок. – Люди спя-я-я-ят…

Придя в себя, я обернулся. Сергей, не поднимаясь со своего мшистого ложа, уже отвернулся к стене, накрыв голову курткой. Ну и хрен с ним. Завтра покажу. Они охренеют ничуть не меньше.

Я уселся обратно, стараясь унять дрожь в руках. Вода в кружке как раз закипела, и я механически сменил ее. Взяв камень, я хотел протереть его, но снова обнаружил, что он абсолютно сухой. Никаких следов крови, ни на нем, ни на камне-подставке. Она просто исчезла. Впиталась? Была использована? Интересно, но резать себя снова ради чистоты эксперимента уже не хотелось. Лучше уж поймать еще пару этих крысюков и опробовать на их крови. А пока…

Пока пришло время для главного эксперимента. Лучший кандидат – мое вечно ноющее плечо. Оно уже порядком измучило меня, и перспектива избавиться от боли перевешивала все риски. Но водить цельным камнем по ране не хотелось. Значит, нужно измельчить и, возможно, нагреть. Мысль о нагреве навела та самая «скользкость», появившаяся, когда я держал камень в порезанной руке. Что, если температура его плавления близка к температуре тела?

Экспериментальную половинку я принялся дробить. С каждым ударом обуха ножа по лезвию, прижатому к кристаллу, яркость осколков, казалось, тускнела. Еще одна странность. В итоге я получил небольшую кучку алой крошки, а затем, раздавив ее плашмя ножа на плоском камне, превратил часть в почти однородную пасту. Материал действительно был пластичным и легкоплавким.

На это ушло минут тридцать. Благо, трофейный нож оказался чертовски качественным – сталь не затупилась ни на йоту. Затем настал неприятный момент – снятие бинтов. Григорий перед сном поменял их, но за несколько часов они уже успели присохнуть к подживающей, но все еще сочащейся сукровицей ране. Процесс был не из приятных, сопровождался острыми болевыми залпами и тихим ругательством.

Наконец, я добрался до цели. Рана выглядела не лучшим образом: воспаленные края, желтоватая корка, местами розовая, новая ткань. Я аккуратно, словно приправляя стейк, «посолил» плечо рубиновой крошкой и замер в ожидании, пригнувшись поближе к свету костра.

Ждать пришлось дольше, чем с пальцем. Но потом я увидел: мелкие кристаллы начали как бы «таять», превращаясь в полупрозрачную алую субстанцию, которая тут же впитывалась под кровяную корку, будто ее там ждали. А затем пришел ЗУД. Нестерпимый, пронизывающий, безумный зуд, от которого все внутри содрогалось. Хотелось вцепиться ногтями в кожу и разодрать ее до мяса, лишь бы это прекратилось. От невыносимого ощущения свело мышцы шеи – я слишком долго и напряженно выгибался, пытаясь разглядеть собственное плечо.

Вслед за шеей свело челюсти, я скрипел зубами, пытаясь подавить волну новых, совершенно незнакомых ощущений. К счастью, зуд так же резко пошел на спад, как и начался. Я с облегчением размял онемевшую шею.

Корка на ране начала местами отходить сама, обнажая под собой розовую, здоровую кожу. Но не вся – видно, доза была маловата. Я принял решение. Вторая половинка кристалла пойдет в расход. Быстрой демонстрации завтра не выйдет – ну и хрен с ней. Зато высплюсь нормально, без этой ломоты в плече. Но сначала – проверка легкоплавкости.

Измельчив остатки, я бросил вторую половинку в только что опорожненную и еще горячую металлическую кружку. И моя догадка подтвердилась: от тепла стенок камень начал медленно, как леденец, растекаться по дну, превращаясь в густую, сияющую изнутри пасту. Побоявшись греть такую ценность на открытом огне, я немедленно приступил к финальной части.

Предварительно сковырнув оставшуюся корку на ране, чтобы наблюдать за процессом в чистом виде, и промокнув свежую сукровицу чистым краем бинта, я аккуратно, кончиком ножа, нанес жидкую алую субстанцию на пораженный участок.

То, что я увидел в следующие несколько секунд, поразило меня до глубины души и вызвало холодок, далекий от восторга. Это была не просто регенерация. Это была замена. Неизвестная смола не просто стимулировала рост тканей – она сама, мгновенно, с каким-то жутковатым, разумным пониманием формы и функции, замещала недостающее. Она заполняла углубление раны, выравнивалась по уровню здоровой кожи, меняла цвет с ярко-алого на телесный, имитируя текстуру и даже мелкие складки. Избыток субстанции, не нашедший себе «работы», сам, САМ потек по коже тонкой алой нитью, целенаправленно двигаясь к соседней, мелкой царапине, которую я и не думал лечить, и растворился на ней, затянув ее бесследно.

Да будь такое на Земле… Медицина, биология, материаловедение – всё взлетело бы на невиданную высоту. Это была бы революция, сравнимая с открытием антибиотиков или генной инженерии.

Но восторг быстро сменился леденящим душу потоком вопросов. Как? Как эта субстанция адаптируется? Как она «понимает», какую ткань ей нужно воссоздать – кожу, мышцу, сосуд? Каким образом она движется – хемотаксис? Электрические импульсы? Что это, черт возьми, такое? Наномашины? Но им нужна программа, база данных, команда. Здесь же ничего этого не было. Или… было, но скрыто? Или это не машины, а живое? Микроорганизмы, колония, способная к мимикрии невероятной точности, считывающая информацию прямо с клеток хозяина?

Эта последняя мысль напугала меня по-настоящему. Ну всё, Марк, поздравляю. Самолично, по собственной дурости, заразился космической проказой, внеземным грибком или чем-то похуже. И теперь начинается обратный отсчет. Пара недель, и бедный, наивный Марк будет медленно, клетка за клеткой, замещен своим же алым клоном. А потом этот клон, с моими воспоминаниями, но без моей души, оглядит спящих товарищей… и на этом история закончится.

– Так, всё, хватит! – Я с силой прервал этот мрачный поток мыслей, надрывно прошипев сквозь зубы. Для верности я даже хлопнул себя ладонью по лицу, чтобы вернуться в реальность. Будь что будет. Утром всё расскажу ребятам. Они будут за мной присматривать. Если не сбренжу за неделю – это находка века, ключ к выживанию. Если же крыша поедет… что ж, у них есть лом, лопата и дедова винтовка. Сожгут, что поделать.

Я посмотрел на свое плечо. Кожа была ровная, чистая, будто там и не было страшного укуса. Ни боли, ни зуда. Только едва заметный, чуть более розовый участок. Я вздохнул, аккуратно сложил окровавленный бинт, его еще предстоит выварить в кипятке, и снова уставился на пламя, пытаясь заглушить нарастающий внутри хаос из восторга, надежды и первобытного страха.

Чтобы отвлечься от тревожных мыслей об алой субстанции, я решил заняться инвентаризацией находок с того злополучного скелета. В моем рюкзаке лежало несколько загадочных артефактов: потрепанный блокнот, три небольших флакона с неизвестной жидкостью и пара пустых сосудов аналогичной формы. А еще – тот самый прямоугольный брикет, от которого веяло скрытой угрозой. Время было ночное, тихое, и ничто не мешало рассмотреть все детали.

Начать решил с флаконов. Они были сделаны из темного, почти черного стекла или керамики, которое на ощупь казалось необычно теплым, чуть ли не живым. Их температура была стабильной, близкой к температуре тела, и, судя по всему, не зависела от окружающей среды – идеальные карманные грелки. Горлышко было непривычно широким, намекая на то, что содержимое должно извлекаться быстро, вероятно, залпом. Оно было закупорено не просто пробкой, а массивной, в диаметре с крупную монету, заглушкой из какого-то полированного материала, похожего на кость или рог. И каждый флакон был запечатан сверху слоем воска или смолы, на которой оттиснут один и тот же, хотя и изрядно затертый, символ.

Я выстроил все три флакона в ряд и, сверяясь, начал вчитываться в оттиск. Это был миниатюрный шедевр граверного искусства. Изображение было сложным: стилизованный лев, чья грива и спина плавно перетекали в ветви могучего древа, корни которого, в свою очередь, оплетали лапы зверя, создавая единый, завершенный символ жизни, силы и роста. Лев-Древо. Я тщательно перерисовал его в свою полевую тетрадь, стараясь не упустить ни одной детали – кто знает, когда знание этой эмблемы может пригодиться.

Затем я поднял один из флаконов и посмотрел на свет костра сквозь темное стекло. Жидкость внутри была густой, тягучей, цвета запекшейся крови или спелого граната. Параллель с только что опробованным мною кристаллом напрашивалась сама собой. Но самое интересное обнаружилось на дне. Прижав флакон к глазу и направив на пламя, я различил там еще один символ – не герб, а скорее, сложная, витиеватая руна, светившаяся изнутри слабым алым отсветом. Я тут же проверил пустой флакон. Форма, материал – всё то же. Но никакого светящегося символа на дне не было. Он либо исчезал вместе с содержимым, либо проявлялся только при его наличии. Стандартизированная упаковка для чего-то очень ценного. Теория напрашивалась сама: это лечебный эликсир, настойка на основе той же алой субстанции, но, возможно, более стабильная и удобная в применении.

Ладно, в любом случае излишнее теоретизирование ответов мне не даст. А вскрывать флакон я не решился, хватит с меня экспериментов. Но сохранил в подкорке идею опробовать содержимое флакона в случае, если кто-то окажется на смертном одре. Если моя теория верна, содержимое способно поставить на ноги умирающего, а это некислый козырь, как говаривал мой дед.

Следующий объект изучения внушал куда меньше оптимизма. Сраный брикет с кнопками. Он был прямоугольным, размером с пачку печенья, обтянут грубой, похожей на брезент тканью. Никаких дисплеев, проводов или индикаторов. Лишь с одной стороны – небольшая вставка из материала, похожего на темное, лакированное дерево, и на ней, глубоко утопленные в специальные пазы, две круглые кнопки. Никаких надписей, цветовых маркеров – ничего. Моя инженерная интуиция, подкрепленная просмотром не одного десятка боевиков и чтением техманов, уверенно шептала: взрывчатка. Причем не примитивная, а технологичная, компактная. Что-то вроде С4 с дистанционным или контактным детонатором. Но какая кнопка за что отвечает? Обеспечить безопасный подрыв? Произвести мгновенную детонацию? А может, одна – это предохранитель? Гадать было смертельно опасно.

Содрогаясь от одной мысли о случайном нажатии, я аккуратно, как бомбу времен Гражданской войны, завернул брикет в несколько слоев плотной бумаги, вырванных из черновиков, и туго перевязал бечевкой. Выбрасывать было дико жалко – в определенной ситуации это могло стать решающим аргументом. Но и представить ситуацию, где можно было бы безопасно испытать неизвестное взрывное устройство, я не мог. Так он и остался в рюкзаке, тихим, теплым (да, он тоже был теплым!) упреком моей нерешительности и инженерного любопытства.

Возможно, однажды я к нему вернусь ведомый нуждой, но тут явно потребуется собрать механизм, который сможет нажать заветные кнопки за меня. Пока я буду от него на крайне почтительном расстоянии, желательно в паре километров минимум, возможно стоит начать, как только я смогу вернуться в поезд. От почивших пассажиров осталось не мало электроники, я даже прихватил по мелочи пока помогал Григорию производить триаж, пара боле мене целых телефонов, раритетный MP3 и прочего. Эх припой бы…. Ну это ладно, что-то я замечтался. Пойдем дальше.

Пещера раскрылась перед нами во всей своей грандиозности. Это была не просто расщелина, а целый подземный собор. Луч фонаря, взметнувшись вверх, терялся в непроглядной черноте; потолок, если он там был, висел где-то на высоте добрых тридцати метров. Площадь же пола и вовсе казалась безграничной. Воздух здесь был прохладным, влажным и пахнущим сырой глиной и чем-то древним, минеральным. Возникал крамольный вопрос: как эти своды вообще держатся, не обрушиваясь? Но размышления прервала находка.

Метрах в десяти от входа, за одной из колонн, бил из толщи камня тот самый ручей. Вода, чистая и прозрачная, с тихим журчанием струилась по каменному ложу.
– Пить даже не вздумайте, – сурово пробасил Григорий, тыча лучом фонаря в родник. – Её как минимум необходимо прокипятить. Пещерную воду сырой пьют только в самом крайнем случае, если уже готовы провести на нужнике ближайшую неделю.

Спорить не стал никто, но лицо Сергея, озаренное надеждой секунду назад, помрачнело. Он молча принялся лихорадочно рыться в своей потрепанной сумке.
– Тогда способ развести огонь нужно искать уже сейчас, – констатировал он, оторвав взгляд от бесполезных поисков. Голос его звучал устало. – Воды у меня осталось… хуй да маленько. А буря на поверхности может и затянуться на дни.

– Молодежь, без паники, – вдруг протянул дед Максим. Он выдержал драматическую паузу, чиркнул зажигалкой и подкурил самокрутку. Пламя осветило его обветренные, как старая кожа, черты. – Воду мы уже нашли, кхе-кхе… найдем и горючку какую. На крайняк, у Марка бумага какая в рюкзаке точно есть.

«Твою же бабушку», – пронеслось у меня в голове. Знания, конечно, бесценны, а мои записи – и вовсе оплот моего ментального здоровья в этом безумном мире. Но ради выживания… Ради выживания можно и их в расход пустить. В уме я быстро ранжировал содержимое рюкзака. Первыми в топку – учебные тетради по теоретической механике. Потом мой «Бестиарий». За ними – черновики проекта по механике УБР, в которые было вложено полгода жизни. Сердце сжалось. А самыми ценными, нетленными, были записи моего поехавшего деда. И да я понимаю, что здесь и сейчас – это, по сути, мусор, но что-то внутри противилось.

– Да, на костер не хватит, но пару кружек вскипятить сможем, – обреченно выдал я, завершив внутренний аудит.

Мы продолжили путь, осторожно ступая по скользким от влаги камням вдоль ручья. Вода, набирая силу от впадающих в нее мелких притоков, уже превратилась в неширокую, но шумную подземную речушку. Её заливистое журчание, отражаясь многоголосым эхом от стен, создавало постоянный звуковой фон. Он отлично маскировал скрип нашей амуниции и шуршание подошв, но также, что было куда важнее, мог скрыть от нас любые другие звуки – шорох, шаги, тяжелое дыхание возможного неприятеля. От того мы продвигались в напряженном, почти инстинктивном молчании, нервы натянуты как струны.

Ручей привел нас к озеру. Оно лежало в черной, неподвижной чаше, отражая мерцание изумрудных светлячков на сводах. Вода была темной и казалась бездонной. Мы замерли на берегу, и в этот момент справа от нас, у самой кромки воды, метнулась группа небольших черных теней, не крупнее домашней кошки.

Дед Максим, заправский охотник, не расслаблялся ни на секунду. Его старая, но винтовка взметнулся к плечу, и громовой удар выстрела, раскатившийся грохотом по подземелью, оглушил нас. Одна из теней дернулась и замерла.
– Хренли ты творишь, дед?! – словно туча, налетел на старика Сергей, его шепот был полон ярости и страха.
– А ну ка брысь, – отчеканил дед и ловким, отточенным движением стукнул его плашмя дулом по макушке. – Не пизди на старших, шуметь себе дороже – сам знаешь, не дурак. Но и съестного у нас в притык. А это, – он указал на черную тушку у воды, – это, возможно, единственный наш шанс на приличный ужин.
– Хрен с тобой, старик, – потирая голову, злобно прошипел Сергей, но в его глазах читалась скорее усталость, чем злость. – Нервы уже ни к черту, извини.

Мы затаились, прислушиваясь. Грохот выстрела должен был привлечь внимание. Но, к нашему счастью, никто из обитателей пещеры не было настолько самоуверен что бы проверить источник беспокойства. Разминая онемевшую от постоянного напряжения руку, в которой уже привычно зажат лом, я подошел к добыче. Существо напоминало гигантскую крысу или бобра. В длину – около метра, килограмм тридцать живого, а теперь и не очень, веса. Хвост был голый, крысиный, но с утолщением на конце, как булава.

– Какой-то грызун, – подтвердил мои догадки дед, успев заглянуть в оскаленную пасть. Зубы, острые и желтые, говорили о всеядности. – Наверняка съедобный. А что важнее – они сюда на водопой ходят. Значит, вода в озере для питья сойдет.
– Только на газете столько мяса не пожарить, – усмехнулся я, – надо топливо искать. Предлагаю пройтись вдоль берега, посмотреть на стены.
– И что найти рассчитываешь? – устало, почти апатично спросил Григорий, тяжело опускаясь на камень. – Нет, я согласен, надо. Но честно… я не готов. Ноги уже не держат. Я тут покараулю тушку, а то сородичи на запах сбегутся.

Он снял очки и с силой потер переносицу, и в этот миг его лицо, лишенное привычного барьера, казалось не просто усталым, а опустошенным. Десять лет составления протоколов о катастрофах, казалось, выжгли в нем не только эмоции, но и саму способность надеяться.

После короткого совета решили: Григорий и дед Максим остаются сторожить добычу, а мы с Сергеем, как самые выносливые, идем на разведку вправо по берегу – именно там скопление зеленоватых огоньков на стене казалось самым густым.

Мы не прогадали. Уже через несколько минут наш путь преградила стена пещеры, сплошь усеянная тем самым изумрудным сиянием. Покрытие было мягким, бархатистым на вид. Я ковырнул его ногтем – оно отходило неохотно, крепко вцепившись в камень тончайшими ризоидами. Да, это был мох. Не земной, а люминесцирующий, но мох. И у мхов есть одно замечательное свойство – они со временем образуют торф.

– Ты че такой довольный, Марк? – с недоумением спросил Сергей, наблюдая за моей исследовательской деятельностью.
– Мы нашли что искали. Давай обратно – тушку приволочь сюда будет куда проще, чем таскать на себе кучу мха.
– Э-э-э… Хочешь сказать, этого хватит на костер?
– Самого мха? Вряд ли. Ну если ободрать пол-стены – то да. А вот торф под ним… это уже серьезное топливо. Нужно только найти место посуше.

Вернувшись, мы вчетвером, схватив за лапы неуклюжую тушку, потащили «крысюка» к мшистой стене, а затем продолжили путь вдоль нее. Удача нам улыбнулась: в стене зияла небольшая сухая ниша, мини-пещера в пещере. Внутри мох был чуть бледнее и, что важнее, ощутимо суше. Работа закипела. Мы с Сергеем, вооружившись ломом и складной лопаткой, принялись сдирать моховой покров, обнажая темную, плотную торфяную подушку. Григорий перебирал добычу, откидывая самые влажные комья. А дед Максим, не теряя времени, из выдернутого сухого мха, и обрезков бумаги из моего рюкзака начал складывать будущий костер.

Он ворчал и кряхтел, оставаясь явно недовольным качеством растопки, но факт оставался фактом: никто другой из нас не сумел бы за какие-то пять минут высечь из сырого мха и торфа устойчивое, жадное пламя. Огонек, маленький и драгоценный, затрепетал в нише, отбрасывая на стены пляшущие тени.

Старик, убедившись, что жизнь в костерке теплится уверенно, передоверил священную обязанность караулить его Григорию, а сам взялся за тушу уверенными, быстрыми движениями. Анатомия существа в целом повторяла строение крупных грызунов, хотя дед и отметил некоторые странности в строении черепа и длину когтей. «Мясоеды, – буркнул он. – Но и сами, гляди, неплохи на вкус будут». Так же внутренние органы были несколько перемешаны.

Для готовки притащили большой плоский камень, начистили его песком в озере и укрепили над углями. Торф горел неярко, с густым, едким дымом, но горел стабильно. И уже через полчаса воздух наполнился умопомрачительным запахом жареного мяса. Дед Максим (я, кстати, наконец-то сподобился узнать, что старика зовут Максим Викторович) ловко переворачивал на раскаленном камне тонкие полоски, посыпая их щепоткой соли из своей походной солонки. Без этого не в меру колючего, но невероятно полезного человека шансов выжить у нас было бы куда меньше.

Вопрос с водой решила его же небольшая, четырехсотмиллиметровая эмалированная кружка, всегда висевшая у него на ремне. Много за раз не вскипятишь, поэтому постановили: ночные дежурные будут заниматься исключительно стерилизацией воды и наполнением всех наших емкостей.

Мне, к моей небольшой радости, выпало первое дежурство. Самое спокойное время, когда силы еще не на нуле, а главное – редкая возможность побыть наедине со своими мыслями.

Ужин прошел почти идиллически. Крысятина, вопреки предубеждениям, оказалась вполне съедобной – плотной, немножко сладковатой, похожей на крольчатину. Дед, поддатый теплом костра и удачной охотой, потчевал нас охотничьими байками, а потом, нехотя, рассказал пару эпизодов из своей военной молодости. Он был призван рядовым, но за какую-то невероятную смекалку его чуть было не отправили на переподготовку в операторы «МАРК»-а.

– Ну и зря ты загасился, старик, – с набитым ртом проворчал Сергей. – Все пережившие войну операторы – сейчас элита, свет нации.
– Ключевое слово – пережившие, – мрачно отрезал дед. – А я помирать не хотел. Мой друг Тимоха, мировой души человек, согласился. Так на учебном полигоне и сварился заживо в кабине, еще до первой вылазки.
– Ой, да бывало такое, – махнул рукой Сергей. – Нам в кадетке рассказывали. Подумаешь, два-три десятка человек… Технические неполадки, ошибки пилотирования…
– Ошибки пилотирования? – не выдержал я, чувствуя, как закипаю. – «МАРК»-и первой серии детонировали в половине случаев независимо от пилота! Ядро у них было нестабильное, проект сырой!
– А тебе-то откуда знать? – усмехнулся Сергей. – Лично присутствовал?
– Я – Марк Соколов.

– Аха-ха! Блять, ты – Марк Соколов? Да он старик давно, кому ты втираешь?
Я простонал и пробил лицо фейспалмом. Эту ситуацию я в жизни переживал уже не в первый раз.
– Марк Соколов – внук того самого. Меня назвали в честь деда. Точка.
– А докажи?
– Делать мне больше нечего, да?
– Правда, внук? – неожиданно встрял Григорий, до этого молча ковырявшийся в костре. – И тоже в инженеры пошел?
– Да… – вздохнул я. – Дед настоял, когда наконец нашел меня в банде сирот-оборванцев – Я поднял палец, пародируя суровый дедовский голос: – «Династии инженеров нужен продолжатель, бу-бу-бу».

Григорий медленно пережёвывал жёсткое мясо, его взгляд, тяжёлый и неотрывный, был прикован ко мне.
– Династии… – произнёс он тихо, больше для себя. – Интересный психологический конструкт. Ожидания, переданные как эстафета. Могут стать каркасом личности… или её прокрустовым ложем.
Он отложил еду и тщательно вытер руки.

– Я десять лет описывал последствия. Последствия аварий, катастроф, фатальных ошибок в расчётах. Часто – гениальных расчётов.

Голос его был ровным, бесстрастным, как диктовка протокола. Он замолк на секунду, его взгляд упёрся в пламя, но видел, очевидно, что-то иное.

– «Мост Прогресса». Ты должен помнить, Марк, по учебникам. Аура красоты и мощи. Я месяц собирал фрагменты тел с опор номер три и пять. Среди обломков нашёл игрушечного медвежонка в синем комбинезончике. Занёс его в опись как «объект ТК-114, небиологическое происхождение». Видишь обугленные останки чуда, и понимаешь: амбиция – это тоже форма энергии. Неуправляемая, она сжигает всё на пути. Включая того, кто её породил.

Он посмотрел прямо на меня, и в его глазах не было осуждения — лишь холодная констатация факта. В его словах прозвучала не просьба, а предупреждение коллеги-специалиста. Он брал меня на карандаш.

Закончив с едой, товарищи один за другим отползли на импровизированные лежанки из мха – мягкие, прохладные и удивительно удобные.

Мое место дежурного было рядом с лежанкой деда Максима. Свою винтовку он никому не доверял, даже во сне, поэтому в случае тревоги главную огневую мощь следовало будить немедленно.

Усевшись поудобнее у уже привычного костерка, я погрузился в рутину. Для успокоения расшатанных нервов решил пополнить «Бестиарий». Материала за день накопилось предостаточно.

Нечисть из бункера я решил обозвать «Бледный крикун», за буквально белую кожу и неистовый визг, хотелось обозначить так же их слепую натуру, но звучного названия не выходило.

Описание гласило: «Гуманоиды ростом около 2 метров. Слепы, компенсируют отсутствие зрения, предположительно, развитым слухом и обонянием. Гипертрофированная мускулатура плеч и рук. Способны к быстрому передвижению как на двух ногах, так и (значительно резвее) на четвереньках. Населяют техногенный бункер. Происхождение неясно: мутировавшие аборигены, дегенераты-потомки строителей или вторичные захватчики? Ведут стайный образ жизни, в группе наблюдались особи, значительно превосходящие сородичей размерами и агрессивностью (условно «Альфы»)»

В заметке про крикунов я решил использовать новый подход, и не проверенную информацию подчеркивать карандашом так как в дальнейшем мои теории могут не оправдаться.

«Слабости: Черепа достаточно хрупкие, после повреждения черепа перестают подавать признаки жизни.»

Честно хотелось добавить строчку про слабость к громким звукам, что для подобных существ должно быть правдой, но уж больно быстро оклемалась тварь, прокусившая мне плечо. Когда вновь полезем в этот проклятый бункер, стоит проверить. А я был уверен, что полезем, там наверняка скрыто много интересного, да и для нас может быть отличная база после полной зачистки от неприятеля.

С крысюком все обстояло проще, обозвал банально – «Пещерные крысы». Описание гласило: «Крупное существо, длина тела около 1 м, высота в холке – 40 см. Стайное. Населяет влажные, мшистые пещеры с водными источниками. Всеядно (строение зубов и содержимое желудка). Одна взрослая особь дает до 5 кг съедобного, нежирного мяса. Анатомия в целом аналогична земным грызунам, но с аномалиями: сердце смещено в нижнюю часть грудной полости, почти к диафрагме. Легкое одно, подковообразной формы, частично охватывает желудок. На лапах – по два основных пальца и один противопоставленный, все – с крепкими, втяжными когтями кошачьего типа. Хвост длинный, голый, с ороговевшим утолщением на конце (возможно, ударное оружие или балансир)»

Закрыв блокнот, я откинулся на спину, глядя в темноту над головой, где таинственно мерцали неизученные светлячки. Огонь потрескивал, вода в дедовой кружке потихоньку закипала, издавая успокаивающее шипение. Романтика.

Тишина подземного мира была обманчивой. Присмотревшись к сводам, я заметил, что не все зеленые огоньки неподвижны. Часть из них медленно дрейфовала в темноте, словно живые угольки, подхваченные невидимым течением. Светился не только мох – светилось что-то еще. Насекомые? Колонии микроорганизмов? Рассмотреть поближе возможности не было – подвижные огни держались на почтительной высоте, не спускаясь в нашу, человеческую, зону обитания. Мысль зацепилась за эту загадку и потянула за собой другие: а что в озере? Есть ли там рыба? Какая экосистема скрывается в этой вечной темноте, помимо гигантских крыс и светящегося мха?

Мои размышления о местной экологии грубо прервал звук, от которого я вздрогнул, – дед Максим резко и громко захрапел, словно запуская под каменным сводом старый дизельный двигатель. На секунду сердце ёкнуло от иррационального страха. Ладно. Вернемся к реальности. На повестке у ночного дежурного – мох, кипячение воды и… чудеса местной геологии в кармане.

Сняв с тлеющих углей дымящуюся кружку, я аккуратно подлил в нее уже остывшей кипяченой воды, чтобы не поплавить пластик бутылки, и перелил драгоценную жидкость. Поставив свежую порцию и подкинув в огонь подсохшего торфа, я наконец выудил из потайного кармана рюкзака заветный свёрток.

Развернув вощеную бумагу, я снова увидел его. Кроваво-алый камень. В полумраке его внутреннее сияние казалось приглушенным, ритм мерцания – более медленным, ленивым. Или это мне просто мерещилось после дня, полного адреналина?

— Типи!

Громкий шепот остался без ответа. Хозяин сапога ждет меня снаружи.

Когда мы подошли к магазину, вывеска погасла и почти сразу угасла надежда. Хозяин сапога стучался, дергал дверь и звонил в колокольчик, но никто не открыл.

"Мы опоздали, — сказал он. — Попробуем завтра". Я был настойчив и даже пробовал стучать хвостом по двери. Потом мы замерзли, и тогда я принял решение.

"Помоги мне забраться в то окошко под крышей", — сказал я Хозяину сапога и совершил свое первое преступление. Теперь я здесь, внутри магазина, двигаюсь в сторону света.

— Проклятые ночные гости, — ворчит впереди кто-то недовольный. — На двери же написано время работы. Нет, они все равно ломятся, стучат, названивают. Приходите завтра!

Он хлопнул по столу и, встав, подошел к книжному шкафу. Я добрался до конца коридора, и могу разглядеть недовольного человека с рыжей бородой.

На столе горит лампа, этот свет я видел издалека. Рыжебородый взял небольшую фотографию с полки и вздохнул.

Страшно. Я должен рискнуть.

— Простите, вы не встречали здесь медведя?

Рыжебородый оторвался от фотографии. Я выхожу из тени. Он смотрит, будто пытаясь понять, кто перед ним.

— Мы не знакомы, — говорю я, примирительно поднимая лапы. — Меня зовут Айво, я бобер. В вашем магазине остался мой друг, Типи. Он медведь, только карликовый, его легко принять за игрушку.

Рыжебородый смотрит на фотографию, потом на меня, на полку, берет толстую книгу.

— Как ты сюда попал? — говорит он злобно, и мне становится страшно.

— Я…

Признаться, что я забрался как вор? Рыжебородый не дает подумать. В меня летит толстая книга.

— Убирайся, откуда пришел! Магазин закрыт до утра.

Ай! Книга бьет меня по голове, и я падаю на спину.

Где этот Типи? Зачем я вообще согласился помочь? И почему рыжебородый такой грубиян?

— А сокровища? — говорю я тихо. — В магазине есть сокровища?

Мне больно, я тоже начинаю злиться и хочу позлить злодея в ответ.

— Ты еще здесь? — рычит рыжебородый.

Он подбегает и пинает меня ногой. Я влетаю в коробку с куклой, она глупо хлопает искусственными глазами. Я хочу вернуться в темноту.

— Эй, приятель, — говорит кто-то сверху. — Ты живой?

Я открываю глаза. С верхней полки надо мной свесилась голубая собака.

— Меня зовут Габриель. Кажется, я видел твоего друга.

Продолжение следует...
Автор: Алексей Нагацкий
Другие работы автора ВК

На рынке за стеклянной стойкой продавец гордо выставил кастрюлю с табло «Греча». Крупа дышала прямым, уверенным паром, как разговор без отступлений. «Берите, - сказал он, - сегодня греча у нас совершенно самостоятельная».

К полудню город освоился с новой прямотой. У пароходной станции объявили прокат «лод», аккуратно подвязанных к причалу. У подворотни, где дежурит Собака с железным тире, на шапочном ряду висело строгое: «Кепами не размахивать». Город держался, но слова ходили будто с выпрямленной спиной, словно с них сняли уютные свитера и выпустили в свет в строгих костюмах.

- Пойдём в Бюро, - нашла меня Собака, - пока кто-нибудь не обиделся на граммату.

Бюро находок и причин пряталось под арочным сводом, где эхо живёт по прописи. На двери мелом: «Суффиксы - в заботе. Обмен обязателен». За столом, как всегда, сидел человек с лицом, в котором уютно отражались чужие окна. Рядом с ним стояла шкатула с надписью «-КА. Технический отпуск». Внутри, на бархатном подкладе, лежала крошечная медная завитуша, усталая, как ночная кассирша в круглосуточном.

- Она… правда устала? - спросил я шёпотом.

- Донельзя, - кивнуло Бюро. - Её таскали куда попало. По делу - ещё ладно. Но люди стали приклеивать её, чтобы смягчить приказ - «сделай-ка», обесценить чужой труд - «поделка», спрятать настоящую просьбу - «передвинь-ка стульчик». Вот она и сказала: «Хватит. Хочу, чтобы меня слышали как нежность, а не как трюк». И взяла отгул.

Собака понюхала воздух и положила своё тире на край стола - мол, возьмите в залог. Бюро улыбнулось одними уголками губ.

- Обмен простой, - сказал человек. - Убираем с этого дня лишнюю умильность, возвращаем словам тихую ответственность. На время отсутствия -ка будем скреплять их чем есть: паузой, подоконным светом и трамвайным «пожалуйста».

Мы вышли. Город зазвучал на новый лад. На лестнице никто не сказал «тише-ка», просто стало тише. В булочной люди делились булой честно, без крошек обиды. На кухнях ужинали гречей, и она была не «бедненькой», а ясной, как чистая тарела. По Неве плыли лоды, и вода кланялась каждой без сюсюканья, как взрослой.

Иногда становилось непривычно и даже больно. Одна женщина в кафе попыталась заказать «пышечку» - и вдруг осеклась, услышав в собственном голосе фальшивую нежность. Она подошла к окну, приложила ладонь к холодному стеклу и сказала просто: «Пышу, пожалуйста». И сразу стало легче - у её слова появился позвоночник.

К вечеру город понял, что соскучился. Не по словесным бантикам, а по той настоящей -ка, которая делает ближе, а не меньше. Мы с Собакой вернулись в Бюро. Там уже собралась целая делегация: на стуле сидела кепа без кокетства, под столом стояли ботины, сухие и честные, в углу ждали лоды, пахнущие рекой. На подоконнике парила миска с гречей - вкусной, потому что прямой.

- Условия возвращения, - объявило Бюро, открывая свой гроссбух. - Раз: перестаём приклеивать -ка к приказам. Два: не называем большие вещи маленькими именами. Три: если нужно тепло, просим город подать оконного света, а не используем «умилюшечки».

Собака подвинула вперёд своё тире: между «раз», «два» и «три» легла удобная дорожка. Из-за двери, где никто не живёт, выехала узкая полоска холодного света - подоконник в миниатюре. Бюро положило её рядом: «Чтобы слова видели вход, а не только украшения».

Тут в дверь постучали. Вошла девочка с косой и пакетом из булочной.

- Я всё утро говорила «була», - призналась она. - А теперь хочу позвать именно булочку. Так будет правильнее. Можно?

-ка в шкатулке шевельнулась, как сонная птица. Бюро ласково кивнуло.

- Можно. Потому что у вас это - не трюк, а нежность. Только обмен: оставьте здесь одну «срочность».

Девочка вытащила из рукава слово «быстро-пребыстро» и опустила его в банку с надписью «На переработу». В комнате потеплело. -ка, аккуратно взятая щипчиками, прыгнула в её слово, и «булочка» зазвенела сахарной пылью. Это была уже не умильность, а близость.

Очередь двинулась. Мужчина с набережной попросил «лодочку», потому что «лода» была ему велика по смыслу - он в первый раз, и ему было страшно. Он получил свою -ка на честном основании. А продавец с рынка, привыкший кричать «гречечка!», покраснел и просто сказал: «Греча». Бюро похвалило его кивком: иногда уважение - это не уменьшать.

Ночью дождь переставил последние буквы и написал в небе одно слово: «Можно». Лестница ответила глубоким «тише», а с шестого этажа, где никто не живёт, выехала длинная пауза - как квитанция за день без суффикса. -ка вернулась в речь людей и предметов - не как бантик, а как тёплая петелька, за которую можно ухватиться пальцем.

С тех пор в городе можно различать настроение на слух.

Если пахнет булой - это хлеб для всех, без лишних нежностей. А если хочется булочки - это про близость, которую нашли.

Если в прихожую вернулись ботинами - это про дорогу, которую одолели. А если зашуршали ботинками - это про то, что домой вернулось детство.

Если на воде нужны лоды - это про силу. А лодочка - про смелость быть новичком.

И если в очереди вдруг услышите «сделайте-ка», мягко положите между словами твёрдое тире. Пусть человек сам увидит, что просит приказом, который притворился лаской. И -ка вернётся туда, где её ждут как нежность, а не как трюк.

Иногда слову нужно снять бантик и стать шире в плечах. Чтобы потом, когда его по-настоящему попросят о тепле, вернуться с «-ка» и обнять.

Людей здесь немного. Хозяин сапога и Дорогая вдалеке уселись за стол перед серьезной женщиной. Она подала им бумаги, и они что-то пишут.

— А почему вас никто не замечает?

Я спросил это, обернувшись, потому что мама всегда говорила, что заканчивать разговор недовольным ворчанием могут только невоспитанные бобры.

— Я не самый званый гость, — говорит дама в черном. — Например, три дня назад я пришла к ребенку твоих друзей.

— У них есть ребенок?

Вот это новость. А почему же я никого не видел? Может быть, он уехал? Сидел в другой комнате? Он, должно быть, на юге! Кстати, где этот юг?

Дама в черном выглядит грустной.

— У них был ребенок, — говорит она. — Пока он не встретил меня.

— Вы забрали у них ребенка?

Она мне сразу не понравилась. Появляется из ниоткуда, сомневается в зрении, крадет детей. Моя мама точно не отдала бы меня просто так!

Дама в черном вздохнула.

— Да, — говорит она, опустив голову. — Я не люблю забирать детей, но иногда они умирают.

— Умирают? Из-за вас?

Честно говоря, я не знаю, что это значит. Дама в черном выглядит печальной, и мне кажется, что умирать не весело.

— Нет, по разным причинам, — говорит она, грустно улыбаясь. — Прости, малыш, мне пора. Они как раз закончили.

— Постойте!

Она почти растворилась в воздухе, но я успел ее остановить.

— Почему я вас вижу, хотя другие не могут?

Я сказал какую-то глупость? Дама в черном прикрыла рот и вежливо смеется.

— Извини, — говорит она. — Ты говорящий бобер в человеческом городе. Это очень забавно, не находишь?

— Вообще-то нет.

Она делает глубокий вдох и, наконец, выдыхает.

— Ты особенный, Айво, — говорит она. — Поэтому видишь то, что другие не видят. 

— Вы пришли сегодня, потому что здесь кто-то умер?

— Нет.

Она покачала головой и продолжает:

— Я хотела проведать твоих друзей. Помоги им, ладно?

Помочь в чем? Эй! Она исчезла. Вот вредина.

Где там мой подлокотник? Я разворачиваюсь, чтобы прыгнуть. Совершить всего один прыжок до заветной осины. Чуть присел, готовясь… Далековато, но я справлюсь. Я почти отрываюсь, когда…

— Вот ты где, малыш.

Меня хватает ладонь и убирает в карман. Эй! Повежливей!

Продолжение следует...
Автор: Алексей Нагацкий

— Наша очередь, — говорит Дорогая и встаёт с дивана.

Эй, я же спал!

— Подожди пока здесь. — Хозяин сапога оставляет меня на диване, а сам догоняет жену.

Да, я узнал, что они женаты. Нет, я не мог бы догадаться сам, потому что я ещё мал. Да, Хозяин сапога всю дорогу мешал мне спать своими рассказами.

Кстати, на юг мы поедем завтра. Сегодня им нужно кое-что сделать в этом козьем учреждении.

На мои вопросы Хозяин сапога ответил, что это скучное дело, и мы просто прокатимся, а потом вернемся есть суп.

Фу, только не суп.

Интересно, в этом заведении есть осина? Кажется, подлокотники соседнего кресла сделаны из дерева.

— Ой.

Я хотел перепрыгнуть на край дивана и уперся в черное платье. Как эта дама здесь оказалась? Секунду назад здесь не было никого, пока она просто не взяла и не появилась из ниоткуда.

— Простите, можно пройти? — говорю, как вежливый взрослый.

— Ты меня видишь?

Продолжение следует...
Автор: Алексей Нагацкий

Самая красивая девушка на свете. Она красивей даже мамы, честно!

Я хотел спросить, как ее зовут, что она любит, что я мог бы для нее сделать; но получилось только “агу”.

Теперь "бобры добры" казалось мне невероятной глупостью. Жаль, на этом мое общение с людьми сошло на нет.

— Маленькие бобры такие милые, — засмеялась Она, и я снова постыдно пописал.

Мне больно вспоминать об этом, так что я выбираюсь из хлебницы. Хочу попробовать свой самый первый суп. Надеюсь, он вкусный.

Хозяин сапога вышел, путь свободен.

Я выползаю из хлебницы и добираюсь до края стола. Пол далеко внизу, но я не боюсь высоты. Эх, была не была...

Знаете, я решил найти сокровище. Клад, достойный красоты моей девушки. И ничто меня не остановит. Ни твердый пол внизу, ни долгий путь наверх, к плите.

Когда Она вышла из палаты, я решил отправляться на поиски клада. Мама пожелала мне удачи, наказала хорошо питаться и помахала на прощание хвостом.

Я выскочил из родильной палаты, нырнул под колеса каталки и свернул в поворот коридора. Добежав до раздевалки медбратьев, я забрался в высокий сапог.

Вскоре пришел хозяин сапога, и мне пришлось сидеть тихо-тихо, пока он шел домой.

Наконец, я достигаю вершины плиты. На плите много полок, ручек и всяких неровностей, поэтому забраться не так уж и трудно. Если бобер видит цель, средства найдутся. Это мамины слова, я пока не настолько умный.

Ух, здесь жарко. Я прыгаю на ручку кастрюли, подтягиваюсь вверх и свешиваюсь через край. Выглядит странно, булькает, пахнет...

Кто-нибудь знает, как пахнет осина?

Ой, хозяин сапога вернулся! Что же делать? Спрячусь в супе.

Продолжение следует...
Автор: Алексей Нагацкий