В одном из самых живописных уголков Молдовы притаилось старинное село Мокра. Оно будто бы струится по склонам глубокой балки, утопая в бескрайних полях. Но главное его чудо — вода, дарующая жизнь и имя. Даже в лютые морозы земля здесь дышит: из-под снега пробиваются живые озерца родников, и темные жилки ручейков бегут к шумной, никогда не замерзающей речке. Не иссякают они и в зной. За эту вечную влагу и назвали когда-то долину Мокрой, а уж потом имя перешло и на село.

Этот благодатный край — родина выдающегося молдавского композитора Евгения Доги, черпавшего вдохновение в этих тихих пейзажах. А на фасаде местного Дома культуры взмывает вверх монументальное мозаичное панно «Пробуждение», созданное в 1977 году художниками И.В. Табурцом и А.Н. Кузьминым. Его площадь в 110 м² вместила в себя целую эпоху. Это образный рассказ о крутых поворотах истории: о крестьянском восстании, крушении старого мира, первых шагах коллективизации. В разномасштабных фрагментах оживает прошлое и настоящее, а символом светлого будущего стало фантастическое древо-сад, расцветающее ярким акцентом надежды.

Эхо революции 1905 года

Панно отсылает нас к конкретным и трагическим событиям. 1905 год стал временем революционного подъема по всей Российской Империи, не обойдя и Молдавию. 6 мая в селе Мокра вспыхнуло одно из крупнейших крестьянских восстаний под предводительством местного жителя — Федора Кононовича Антосяка. Поводом стала вопиющая несправедливость: как сообщалось в донесениях, помещик Войтенко ранил двух крестьян. В ответ возмущенная толпа разгромила его усадьбу, а самого землевладельца убила.

Восстание было жестоко подавлено. Решением суда Федор Антосяк, как организатор, был приговорен к вечной каторге, а его товарищи — к различным срокам заключения. Руки и ноги осужденных заковали в кандалы, и начался их долгий, мучительный путь по пересыльным тюрьмам — от Балты и Каменец-Подольска по печально знаменитой Владимирке до самого Сахалина... Весть о победе Октябрьской революции, означавшую освобождение, пришла туда не сразу. Позади у Федора Кононовича были двенадцать долгих лет каторги. Дорога домой, из Приморья в Приднестровье, пролегла через фронты Гражданской войны, и лишь в 1923 году он смог вернуться в родное село.

Но каторга не сломила его дух. Он активно участвовал в жизни села, был членом сельсовета, организовал партийную ячейку, а в 1925 году был избран в ЦИК Молдавской АССР. Когда началась Великая Отечественная война, он, уже немолодой, вносил свой вклад в тылу, в эвакуации в Казахстане, а после Победы вернулся восстанавливать родной колхоз. Его труд был отмечен высокими наградами — орденами Трудового Красного Знамени и «Знак Почёта».

Федор Кононович Антосяк ушел из жизни в 1962 году, но односельчане не забыли своего героя. В 1967 году колхоз был назван его именем, а в 1977-м в селе был открыт памятник легендарному земляку.

В затишном селе Мокра с благодарностью хранят память обо всех защитниках. Здесь бережно ухожены два мемориала Славы. Один был возведен в 60-х годах (и реставрирован в 2023-м), второй — построен по инициативе самих жителей в начале 2000-х. На гранитных плитах высечены имена защитников села и 113 односельчан, не вернувшихся с войны.

Глава администрации села Людмила Михальченко рассказывает трогательную историю об одном имени, выбитом в самом конце списка героев. Это имя не местного жителя, а того, кто погиб, защищая Мокру. В начале 2000-х в село приехала Ганна Гайша из Черкасс. Она искала могилу своего отца, разведчика Ивана Назаровича Лазоренко, который, как выяснилось из архивов, погиб и был похоронен здесь. Более 20 лет длились ее поиски, и она сдержала клятву, данную на могиле матери, — нашла место последнего упокоения родного человека. Так еще одно имя обрело вечный приют и память в благодарном селе.

Таким предстает село Мокра — место, где история живет в струях родников, в красках мозаики и в граните памятников, связывая прошлоети настоящее

10 октября 1931 года вышло постановление ЦК ВКП(б) «О начале строительства канала между Москвой и Волгой», словно специально приуроченное ко дню рождения человека, спроектировавшего этот канал за 200 лет до советской власти по заданию Петра Первого.

Автора проекта звали Георг Вильгельм де Геннин (de Hennin). Он родился в Германии (или в Голландии) 11 октября 1665 года и поступил на русскую службу в 32-летнем возрасте.

В своем «резюме» де Геннин рекомендовался пиротехником и дизайнером, знатоком «потешных огнестрельных вещей», умеющим «изображения преизрядно на бумаге вырезать и прочие хитрости». Видимо, был наслышан о том, что молодой русский царь завел у себя под Москвой потешное войско и потешный флот, и вообще охоч до всяких хитростей и кунштюков.

Но заниматься молодому немцу (или голландцу) пришлось вещами куда более серьезными. Виллем Иванович (как он решил называться в России), наверное, сильно бы удивился, узнав, что подписывает пожизненный контракт на полвека вперед; что он никогда не вернется на родину, и что ему суждено стать отцом-основателем трех городов Российской империи — Петрозаводска, Екатеринбурга и Перми. Градообразующими предприятиями этих населенных пунктов являются металлургические заводы, построенные под руководством де Геннина.

Железная руда служила одним из важнейших стратегических ресурсов XVIII века. Разумеется, в сочетании с технологией выплавки чугуна и стали. До Петра Российское государство технологиями не владело, поэтому импортировало пушки, ядра, якоря, колокола, сабли, гвозди и многие другие металлургические изделия. В первой четверти XVIII века ситуация изменилась. Во многом благодаря трудолюбию и железной воле де Геннина, разведавшего десятки железорудных месторождений, от Ладоги до Урала, и поставившего там десятки доменных печей.

Свою службу в России он начал в 1698 году со скромного чина ефрейтора-фейерверкера с жалованием «шти рублев» (6 рублей) в месяц. Но уверенно и быстро делал армейскую карьеру благодаря Северной войне, в которой Петр Первый принял активнейшее участие, желая как можно скорее прорубить окно в Европу через владения Швеции.

Карьерная звезда де Геннина взошла в 1710 году, когда он лично познакомился с будущим императором. Это был самый «урожайный» для России год за всю военную кампанию. Летом-осенью русские взяли Ригу, Ревель (ныне — Таллин), Выборг и Кексгольм, отхватив у Карла XII солидный кусок балтийского берега.

Под стенами кексгольмской крепости де Геннин отличился как артиллерийский офицер (уже в чине майора), командовавший тремя осадными батареями. Видимо, его пушки, развернутые против крепостных стен, выглядели настолько внушительно, что комендант Кексгольма предпочел не испытывать стены на прочность, а прислал в русский лагерь парламентера с предложением почетной капитуляции. Так было принято в те времена «галантных войн» — если осажденные сдавались «на аккорд», то есть добровольно и до начала штурма, они имели право выйти из крепостных ворот с развернутыми знаменами под музыку военного оркестра. Победители принимали капитуляцию, больше похожую на парад.

Вечером победители и побежденные вместе пировали, поднимая тосты по-немецки и по-французски. Русским языком в российской армии тогда пользовались, в основном, нижние чины, которых на банкеты не приглашали.

Командующий российской армией Роман Виллемович Брюс отправил в Петербург с донесением об очередной победе одного из виновников этой виктории, майора Виллема Ивановича Дегеннина.

Выслушав донесение и ознакомившись с чертежами взятой крепости, выполненными лично докладчиком, Петр пришел в отличное настроение и щедро вознаградил Брюсова посланца. По воспоминаниям де Геннина, «за взятие Кексгольма» он получил золотую медаль с алмазами стоимостью 150 рублей (майорское жалование за полгода) и деревню Азила, находившуюся в том же Кексгольмском уезде и представляющую собой процветающее хозяйство из 66 крестьянских дворов с обустроенным усадебным домом, лососевыми угодьями, пильной и мукомольной мельницами.

Но главным результатом аудиенции были, конечно, не материальные блага, а благоприятное впечатление, которое 45-летний офицер произвел на российского самодержца. С этого момента имя де Геннина вошло в историю.

Да, и навыки потешных дел мастера ему тоже пригодились, когда он устроил новогоднюю огненную феерию 1 января 1712 года перед дворцом князя Меншикова на Васильевском острове. Такого шоу жители северной столицы ещё не видели. На небе возникали фигуры Петра I на коне, богини Цереры с копьем и рогом изобилия, появлялась Швеция в виде змеи, извивавшейся между коронами России, Турции и Польши. Затем орел, символизировавший Россию, поражал несчастную Швецию стрелами, после чего из морских волн поднималась крепость Санкт-Петербург с кораблями, заплывавшими в ее гавань…

Какому-нибудь ловкому царедворцу хватило бы для дальнейшего карьерного роста одного только этого представления. Но не Виллему Ивановичу, который в 1713 году оставил армейскую службу и Петербург, чтобы занять пост коменданта Олонецких заводов в Карелии.

Это был крупнейший на тот момент металлургический холдинг Московского царства, производивший холодное оружие и боеприпасы — все для фронта, все для победы в Северной войне. Рабочими были так называемые государственные крестьяне, формально свободные, в отличие от крепостных, но приписанные к заводам. На Олонецких заводах числилось более 12 тысяч крестьянских семей. Работали они плохо, спустя рукава. Первой задачей де Геннина, как генерального менеджера оборонного предприятия, было разобраться в причинах брака и халтуры, снижающих производственные показатели.

И он разобрался. Для европейца было очевидно, что подневольный труд госкрестьян не эффективен, сколько ни ставь над ними надсмотрщиков. Крестьяне тупо отбывали трудовую повинность, сопротивляясь любым попыткам модернизации производства.

В этой безнадежной ситуации коменданту нужно было создавать новую бизнес-модель предприятия. В столице от него ждали не абстрактных соображений (по-хорошему, следовало освободить крестьян), а практических результатов — больше штыков и снарядов.

Неожиданных союзников де Геннин нашел в местных старообрядческих общинах Выговской пустыни. В экономическом плане это были автономные трудовые коммуны. Старообрядцам приходилось не только обеспечивать себя всем необходимым, но и выплачивать двойной налог государству, которое таким способом штрафовало их за богословское диссидентство.

И они справлялись. Не просто выживали, но и процветали, особенно на фоне загибающихся казенных заводов. Де Геннин начал понемногу трудоустраивать «раскольников» на свои предприятия, что вскоре привело к повышению качества продукции и перевыполнению плана. «Пустынные жители, которые живут в лесу, руду и известь на завод ставят без всякого ослушания и радеют лучше других» — докладывал царю комендант.

Царь в военном угаре не особенно интересовался причинами трудовых достижений Олонецких заводов. Лишь бы вовремя поставляли в действующую армию новые пушки. Звезда талантливого управленца поднималась все выше. Свое двадцатилетие на царской службе он отметил уже в генеральском чине.

Но почить на лаврах 57-летнему де Геннину не довелось. Внезапно он получает петровский наказ отправиться на Урал, чтобы повторить там олонецкое экономическое чудо.

Северная война недавно закончилась, но Петр, назначивший себя императором в честь победы над шведами, планировал новые завоевания. Для этого нужно было удвоить производство пушек и другой «военной снасти». И в молодости, и в зрелые годы Петр действовал по-юношески порывисто. Отдав приказ, он, казалось, напрочь о нем забывал и занимался другими делами. Однако в любой момент мог внезапно вспомнить свои прежние распоряжения. Если его воля оказывалась не исполнена, он штрафовал виновника со всей петровской строгостью — вплоть до отрубания головы или повешения на видном месте в назидание другим своим подданным.

Зная об этой особенности государя, де Геннин не спешил трогаться в путь без тщательной подготовки. Экспедицию на Урал пришлось снаряжать как небольшой военный поход. Путешествовать по России с казенными деньгами без вооруженной охраны было крайне глупо. Хотя, на самом деле, эта командировка была путешествием за пределы России. Метрополия заканчивалась на Волге, дальше простирались малопонятные не то что европейцу, но даже москвичу, башкирские и татарские земли. На которых наместники из столицы часто вели себя как жестокие завоеватели.

В начале XVIII века воевода Уфимской провинции Сергеев, явившись в Уфу, вызвал к себе башкирских старшин и устроил им грозную встречу. Дорогу к своей резиденции он «украсил» пушками и строем вооружённых солдат, «и всех людей промеж таких храбростей» провёл. Испуганные этим приёмом башкиры подарили воеводе небольшой табун лошадей стоимостью в 400 рублей.

Вскоре башкирские скакуны понадобились самому Петру для его бесконечной войны, и Сергеев получил задание — «сказку о выдаче его императорскому величеству пяти тысяч лошадей да тысячи беглых людей». Воевода тогда взял в заложники сотню башкир и, заперев собранных в «крепкий огород», насильно опоил их «вином с зельем», так что они, «напившись, лежали без памяти». Сергеев пытал их лично, демонстрируя фантазию и начитанность: поджигал порох, насыпанный им в ладони, при помощи зеркала улавливал солнечные лучи, чтобы «рожи и головы им палить». Но и этого изобретательному воеводе показалось мало, он приказал установить вокруг лежащих на земле башкир десять пушек и стрелять из них в воздух картечью до самого вечера.

Такими методами строилась вертикаль власти в Российской империи. В ответ башкиры и другие покоренные народы время от времени восставали или уходили в леса, добывая себе пропитание грабежом путников.

Обо всем этом де Геннин, проживший в России уже четверть века, был хорошо наслышан. Поэтому он оставался в Петербурге, бомбардируя правительственную канцелярию прошениями: «Прошу… дать мне для охранения от воровских людей и для караулу солдат, экзерциции обученных, с ружьём и амунициею».

После долгой переписки ему всё-таки прислали солдат, у которых были ружья, но нечем было из них стрелять. В военном ведомстве пожалели патронов, решив, что отряд, ощетинившийся штыками, отпугнет лихих людей по дороге на Урал. Но де Геннин умел добиваться поставленных целей. В июле 1722 года он пишет в Берг-коллегию (Минприроды Российской империи):

«Понеже ныне надлежит мне ехать в Сибирь (При Петре Урал и Пермь входили в состав Сибирской губернии — ред.)… да со мною будет денежная казна в дачу жалованья мастеровым людям, то для охранения в пути той казны от воровских людей и башкирцев надобно мне 50 ручных гранат и трубок, пороху ручного один пуд, мушкетных 500 пуль, того ради Берг-коллегия благоволила бы оные гранаты, порох и пули отпустить».

После того, как ему прислали гранаты, он наконец тронулся в путь. Солидный человек с серьезными намерениями и важным государственным заданием.
Дело в том, что на Урале в XVIII веке всем заправляли тульские оружейники Демидовы. Предание гласит, что основатель этой династии, Никита Демидов, когда-то починил любимый немецкий пистолет молодого царя, а потом окончательно завоевал его доверие, быстро выполнив заказ на производство «трёхсот пистолей». С тех пор Петр покровительствовал дому Демидовых, из-за чего появились легенды о невероятном качестве тульского оружия, которые дожили до XX века и использовались сталинской пропагандой в годы Второй мировой войны.

К концу петровского правления демидовский клан обладал на Урале почти неограниченной властью. На частных заводах работали государственные крестьяне, почти не получавшие жалования, судя по их «ябедам» в Берг-коллегию, которые чиновники клали под сукном, зная, что с Демидовыми лучше не связываться.

Попытки уральских воевод добиться хоть какой-то прозрачности этого бизнеса жестко пресекались туляками. Стоило Никите или его сыну Акинфию съездить в Петербург и добиться аудиенции у Петра, как неугодного им чиновника убирали прочь из их владений.

Последним таким чиновником был уральский горный начальник Василий Татищев, инженер-артиллерист, более известный как автор многотомного труда «История Российская». Татищев приехал на Урал, чтобы построить новые казенные металлургические заводы. Демидовым это не понравилось. Особенное возмущение у них вызвало то, что Татищев заботился о просвещении крестьянских детей и открывал для них школы. Тульские промышленники резонно полагали, что грамотных работников будет труднее обсчитывать.

Поэтому старик Никита отправился в столицу и лично вручил Петру донос, в котором обвинял Татищева во взяточничестве.

Говорят, что после этого император вызвал обвиняемого на ковер и прямо спросил — берет ли он взятки? «Конечно, беру» — ответил Татищев, изумленный наивностью царя. — «Так ведь и все берут, ваше величество». Дескать, не я такой — время такое.

Ответ уязвил самолюбие Петра, в очередной раз осознавшего, что его попытка сделать из России Голландию терпит крах. Он отстранил Татищева от дел и отправил на Урал настоящего голландца (или немца) де Геннина, чтобы тот во всем разобрался.

Выводы Виллема Ивановича оказались полностью в пользу Татищева. Более того, в своем отчете Петру Геннин не побоялся охарактеризовать самого Никиту Демидова как вздорного старика, которому не понравилось, что «другие ему стали в карты смотреть». Что касается Василия Татищева, то Геннин за него хлопочет перед Петром: «Пожалуй, не имей на него гневу и выведи его из печали».

Благодаря этому письму Татищев был полностью оправдан, а Демидов за ложный донос приговорен к гигантскому штрафу в 30 тысяч рублей, который он, впрочем, никогда не выплатил.

Сам де Геннин занимался этим расследованием в свободное от основной работы время. В первую очередь он должен был разведать месторождения железа. Вскоре выяснилось, что на Урале железные руды лежат «великими гнёздами» почти на поверхности. Руду можно добывать «без стрельбы порохом» — одними кирками и лопатами. Причем содержание железа было таково, что из 100 пудов руды выходило 50 «пуд чюгуна».

В 1735 году де Геннин выпустил книгу «Описание уральских и сибирских заводов», в которой обобщил опыт своей экспедиции на Урал. Это было при Анне Иоанновне, наградившей Виллема Ивановича орденом Александра Невского. Заслуги 70-летнего кавалера были очевидны — производство чугуна и стали в Российской империи выросло на порядок, на карте империи появились новые города. Егошихинский завод, вокруг которого выросла Пермь, был основан Татищевым, но доведен до ума стараниями де Геннина.

Интересно, что, награждая его орденом, императрица другой рукой искореняла на Урале вольности для старообрядцев, допущенные де Геннином. Опираясь на свой опыт, полученный ещё в Олонецкой губернии, он нанимал на работу бригады «ревнителей древлего благочестия» и не обращал внимания на жалобы Тобольской консистории, старавшейся искоренить на заводах старообрядчество. А получалось ровно наоборот. При Виллеме Ивановиче старообрядчество расцвело пышным цветом и продолжало процветать после его отъезда в столицу. Староверы выписывали себе из Грузии священников (тамошнее духовенство считалось «не зараженным никонианской ересью») и дошли до такой смелости, что даже написали Анне Иоанновне письмо с просьбой легализовать их уральскую общину. Это привело в ярость императрицу, которая начала свое правление с того, что разорвала Кондиции, ограничивавшие самодержавную власть. А тут какие-то еретики требуют свободы совести. В результате на Урал был вновь отправлен Татищев, который организовал перепись старообрядцев на заводах. Василий Никитич уверял их руководителей из числа приказчиков, что речь идет о «простой формальности», что если человек честно работает и платит двойной налог, то никто его не тронет. Это оказалось неправдой, результаты переписи были переданы в Священный синод, который начал расследование «о неслыханной дерзости раскольников», закончившееся репрессиями и арестами, которые получили название «татищевские выгонки». Но это уже другая история.

Виллим Иванович де Геннин к тому времени отошел от всяких дел и доживал свой век на покое в дарованной ему Петром деревне Азила, название которой, если записать его латинскими буквами — Asyla — означает «убежище».

Что же касается проекта канала «Волга-Москва», то он остался на бумаге как незначительный эпизод из трудовой биографии де Геннина. Таких эпизодов у него было много. Например, в бытность комендантом Олонецких заводов, он построил близ источника минеральных вод в Карелии первый в России санаторий. Так что он заодно может считаться ещё и отцом отечественной курортологии.

Всё-таки Петр Первый умел подбирать кадры. Почти как Сталин. Да, и кстати «Описание сибирских и уральских заводов» де Геннина было переиздано в Советском Союзе в 1937 году.

20 октября 1982 года — чёрная дата советского и российского спорта. Матч Кубка УЕФА между московским «Спартаком» и голландским «Харлемом» в «Лужниках» обернулся трагедией. Только по официальным данным, в давке на обледенелых ступенях трибуны C погибло 66 болельщиков, 45 — в возрасте от 14 до 19 лет. По неофициальным — жертв было гораздо больше.

Оперативно о ЧП сообщила только газета «Вечерняя Москва» — крошечной заметкой на последней полосе. Вот она:

Из воспоминаний болельщиков: «Снег выпал сильный, всё было во льду. Оделись потеплее, кто-то выпил, кто не пьёт — не выпил», «Продуваемый стадион, невозможно было сидеть».
Судья дал стартовый свисток, голландцы с первых минут заняли плотную оборону, так как им известно самое сильное орудие «Спартака» — быстрые атаки. В 80-е годы московский клуб — сплошь звёзды первой величины: Фёдор Черенков, Олег Романцев, Юрий Гаврилов, Эдгар Гесс. «Красно-белые» бьются не на жизнь, а насмерть. В это же время на трибунах разгорается совсем другая битва — между милиционерами и активными болельщиками.

Из воспоминаний болельщиков: «На трибунах запрещали вставать с места, а уж кричать и размахивать шарфами...», «Пришёл со значком, в лучшем случае тебе скажут его снять, если ты не снял, то тебя просто выведут, разорвут билет — и свободен».

В те годы, как говорили болельщики, футбол довели до такого состояния, что на центральные матчи ходили по несколько тысяч зрителей и сидели как в Большом театре.

Портативных раций для связи в 1982 году у милиционеров ещё не было. Когда стражи порядка успевают добраться до возмутителей спокойствия, на противоположном конце сектора другие болельщики начинают отвлекающий манёвр, громко скандируя речёвки и размахивая шарфами.

Стадион «Лужники» — это четыре трибуны, которые разделены на сектора. В общей сложности арена может принять более 80 тысяч болельщиков, но в день матча из-за плохой погоды продано было более 15 тыс. билетов, и все болельщики были собраны на одной трибуне, остальные же места были засыпаны снегом. Трибуна, где сидели люди, была забита до отказа. Проще говоря, стадион не был готов и, соответственно, игру нельзя было проводить в таких условиях.

На 18-й минуте Гесс открывает счёт, восточный сектор взрывается от эмоций, и на трибунах назревает конфликт. Разгорячённых болельщиков милиционеры пытаются заставить сидеть на холодных скамейках, а те, в свою очередь, закидывают их снежками.

И эта «победа» вызывает новый всплеск эмоций на трибуне. Несколько минут толпа болельщиков остаётся неуправляемой.

Матч подходит к концу, и ряд зрителей, потеряв интерес к игре, начали покидать свою трибуну. Но за несколько секунд до конца матча бомбардир команды Сергей Швецов забивает второй мяч в ворота голландцев. И вдруг та часть публики, которая уже спустилась вниз, кинулась наверх, отпраздновать гол. Конец игры. С финальным свистком судьи стадион становится похож на гигантский муравейник, зрители покидают свои места и идут к узкому коридору, который ведёт их к смерти.

Через несколько минут после финального свистка поступает распоряжение из Московского городского комитета партии, что всё, что произойдёт или произошло на стадионе после матча, — всё засекретить.

С восточной трибуны можно было выйти через два выхода, но один из них оказывается закрытым. Многотысячная толпа устремляется к свободному проходу. Чтобы покинуть арену, людям приходится спускаться по лестнице, которая ведёт к четырём воротам. Обычно здесь поток распадается на части, но в тот раз на восточной трибуне из четырёх ворот для прохода открыты были всего одни.

Из воспоминаний болельщиков: «Решётка была открыта на совершенно маленькое расстояние, ну, может быть, на полметра всего».

Толпа продолжала уплотняться. Болельщики, которые спускались сверху, не знали, что творится внизу, и продолжали напирать.

Люди начали давить друг друга, кричали, требуя открыть другие выходы, но это не помогало: народу оставалось только выживать и спасаться, кто как может. Среди болельщиков — паника, единственное, чего они хотят, — выбраться любой ценой. Люди, оказавшиеся на грани гибели, неуправляемы. Они не могут развернуться, сопротивляться, давят друг друга, гибнут от удушья.

Кроме того, проржавевшие перила не выдержали давления и сломались. Людской поток лавиной стекает со ступенек и падает с высоты третьего этажа в пустоту.

Из воспоминаний болельщиков: «Надо мной слоёв восемь людей, и подо мной слоя три. А рядом люди бегают, а ты вылезти не можешь, потому что это „бутерброд“ от самого верха до низу».

Те, кому удаётся выбраться из-под завала людских тел, находятся в шоке, в мороз люди остаются без одежды, потому что вещи потерялись в давке. Первые машины скорой помощи начали прибывать на стадион в 10 часов вечера, спустя час после начала трагедии. К этому времени сотрудники милиции уже вывели большинство болельщиков с арены, а тела погибших складывали у памятника Ленину.

Из воспоминаний болельщиков: «Из Питера ребята погибли, сотрудники той же милиции погибли. Вывозили, накрывая нашими флагами („Спартака“)».

К десятилетию трагедии рядом с трибуной С Большой Спортивной Арены Лужники был установлен памятник.
Официальное название которого: "Памятник погибшим на стадионах мира".
Авторы: архитектор Георгий Сергеевич Луначарский и скульптор Михаил Сковородин. Инициатор создания памятника — клуб болельщиков «Спартака». Решение о создании памятника было утверждено мэром Ю. М. Лужковым.
Изготовлен Калужским скульптурным заводом на пожертвования болельщиков «Спартака», небольшую помощь оказали «Мосхлебпродукт» и «Мослес».

Данное событие нашло отражение в культуре.
В № 1-3 журнала «Пионер» была опубликована повесть Лии Симоновой «Круг», с кратким упоминанием трагедии на стадионе: «…Сергей отправился с мальчишками-„фанатами“ на матч „Спартака“. „Спартак“ в тот день играл неудачно, но перед финальным свистком неожиданно забил гол. Все, кто уже устремился с трибун к выходу, задержались, остановились, образовалась давка. Мальчишки пытались прорваться к своей команде на поле и прыгали через ряды сидений, расталкивая возбужденных победой болельщиков. Кто-то отпихнул Сергея, кто-то наступил на его длинный, размотавшийся в толчее красно-белый шарф. Сергей не удержался, упал под ноги мечущихся людей…». Действие повести в журнальном варианте происходит осенью 1983 г. (в книжном издании 1990 г. дата снята), на время действия приходится годовщина гибели упомянутого Сергея Судакова. Ничего не говорится о других погибших, место трагедии перенесено на трибуну, приводится ходившая в слухах версия о давке из-за неожиданно забитого «спартаковцем» мяча.
К двадцатипятилетию трагедии Андрей Алексин, Сергей Фисун и Антон Хабибулин записали песню под названием «Двадцатое число».
В 2017 году группа Clockwork Times записала песню «20 октября 1982».
В фильме "Федя.Народный футболист" 2024 г. так же присутствует фрагмент, где отображены события того вечера.
В том же году на платформе Premier вышел документальный фильм "Давка 82".
Так же было в разные годы было снято несколько документальных фильмов .

Ежегодно футболисты всех команд «Спартака» и академии, сотрудники, руководство и ветераны клуба, а так же множество болельщиков приезжают в Лужники к памятнику,, чтобы почтить память болельщиков, погибших в трагедии 1982-го года.

В 2019 году ФК «Спартак» совместно с болельщиками принял решение о том, что отныне на форме клуба появится специальный знак в память о трагедии, произошедшей 20 октября 1982 года в «Лужниках».