user10377307

Работники шахты «Березовская» возмущены мизерной зарплатой, которую им выдали за сентябрь (при графике работы трое суток через трое). По их словам, 4 тысячи рублей — это всего 7% от прежней зарплаты. Рисковать жизнью за такую сумму люди не хотят.

Общая задолженность шахты по зарплатам уже превысила 50 млн рублей. А непогашенные налоги достигли почти трех миллиардов.

Еще в августе региональное министерство угольной промышленности обещало работникам, что все долги будут погашены до конца октября. Сегодня чиновники попросили подождать еще — до конца ноября.

Шахта «Березовская» — не единственная, где накопилась задолженность перед работниками. По данным местного издания NGS42.RU, рекордсменом является шахта «Спиридоновская» — там долг перевалил за 200 млн рублей.

Угольную отрасль лихорадит с прошлого года: это связано с падением мировых цен на уголь, санкциями и проблемами логистики. Шахты вынуждены сокращать добычу и закрываться. Несмотря на миллиардную поддержку из госбюджета, по состоянию на август более половины угольных компаний были убыточны: не получающие зарплату работники объявляли голодовки, некоторые в поисках заработка приняли решение уйти на войну.

В сентябре власти Кузбасса констатировали, что в зоне риска находится около трети горнодобывающих предприятий региона.

Матвей Геденштром, обрусевший швед с берегов Балтики, окончил Тартуский университет и в молодости служил в Петербурге, где попался на растрате казённых средств. Видимо, растрата была немалая, потому что Матвея (на самом деле, Маттиаса) отправили в Сибирь в 1808 году. Здесь началась его настоящая жизнь, полная фантастических приключений в духе барона Мюнхгаузена.

Как известно, Эрих Распе, лично знакомый с бароном и служивший у него секретарём, изначально писал вовсе не сказку, а документальную повесть. Мюнхгаузен действительно рассказывал сказочные истории как случаи из своей жизни. Распе хотел предать гласности тот факт, что его герой неадекватен.

Из-за чего они рассорились, сейчас уже не важно. Главное, что таких практикующих фантазёров, как Карл Фридрих Иероним фон Мюнхгаузен, в Европе Нового времени встречалось немало. Это был, примерно, такой же распространённый типаж, как Д'Артаньян или Казанова. Даже более симпатичный, умеющий видеть чудеса в обычной жизни и убеждать окружающих в своей правдивости.

Богатая фантазия помогла Геденштрому выжить в Сибири. Его биография — это яркий пример того, как человек, вовсе не готовившийся к роли исследователя, становится одним из заметных первопроходцев Сибири и Арктики.

С местом ссылки ему повезло. Видимо, растрата всё же была не чрезмерной, потому что молодого человека сослали в Иркутск, восточную столицу Сибири. Здесь кипела жизнь на перекрёстке цивилизаций. В гостином дворе торговали китайские и кашмирские купцы, а в городской школе толмачей преподавали японский язык. Причём, настоящие японцы.

Северные пределы губернии были тогда не до конца ясны. Генерал-губернатор Восточной Сибири Иван Пестель, отец будущего декабриста, искал руководителя экспедиции к побережью Ледовитого океана. Повод для неё был и научный, и очень практический. Промышленники Санников, Ляхов и Сыроватский открыли новые острова у устья Яны и сразу перессорились из-за права добывать там пушнину и мамонтовую кость. Государству требовался беспристрастный арбитр — обследовать земли и разделить их между претендентами.

Геденштром к тому времени не имел ни опыта полярных путешествий, ни специальных знаний. Но быстро обучился: освоил работу с приборами, чтение карт, собрал помощников — геодезиста, землемера и всё того же Санникова в роли проводника. Экспедиция получилась серьёзная: около ста человек, снаряжённых всем необходимым, двинулись в путь весной 1809 года.

За два года Геденштром с товарищами прошёл пешком свыше тысячи километров, нанёс на карту новые земли, собрал огромный этнографический материал. Экспедиция столкнулась и с загадкой, будоражившей умы не одно десятилетие. С берега океана Санников якобы увидел вдали землю, горы и чуть ли не города. Геденштром, после некоторых колебаний, отметил её на карте. Так появилась легендарная Земля Санникова — мираж, ставший символом «неоткрытого Севера».

С поставленным заданием Геденштром успешно справился. Он доказал, что Новая Сибирь — не остров, а архипелаг, картографировал эту новую российскую территорию и проторил дорогу будущим исследователям — Врангелю и Литке. Также он обогатился массой этнографических сведений и разнохарактерных впечатлений о сибирской жизни, из которых составилась его книга «Отрывки о Сибири», опубликованная в Петербурге в 1830 году.

«Езда на собаках очень приятна, поспешна и покойна. Хорошо выдрессированные собаки, в случае необходимости, перебегают в сутки до 200 вёрст. Сие добрейшее, а здесь и полезнейшее человеку животное, увеселяет ездока в пути весёлым лаем своим, и часто оборачиваясь на бегу, ласкает его взглядом. Это не сентиментальность. Человеку с чувством, ценящему здраво своё положение, на Ледовитом море дорога и улыбка собак». М. Геденштром. «Отрывки о Сибири»

Войдя во вкус путешествий, Геденштром объездил всю Сибирь, собирал минералогические и ботанические коллекции, писал заметки в Академию Наук. Но чиновника-авантюриста влекло и к другой стороне службы — к хлебным поставкам и казённым подрядам, где крутились деньги. На этом он сколотил состояние, но вскоре снова угодил под суд за казнокрадство.

«Судьба Геденштрома сумбурна, полна неожиданностей, взлётов и падений, — пишет в своей книге «Томск сокровенный» писатель и археолог Витольд Славнин. — То он — приближённый иркутского губернатора-тирана Трескина, то — под судом, после ревизии сибирского генерал-губернатора М.М. Сперанского в 1819–1820 годах. Потом вдруг оказывается в свите всесильного реформатора Сибири. Возвратившись на короткое время в Петербург, Геденштром снова в Сибири уже в 1830 году — опять, видно, нагрешил. С 1832 года он в Томске, почтмейстером (тогда — немалый чин). В 1839 году — отставка, переезд в деревню Хайдукову (что была верстах в пяти–шести от Томска, между городом и Степановкой). Там Матвей Матвеевич и умер в 1845 году, в лишениях и болезнях».

Город Томск тогда был, не в пример просвещённому Иркутску, страшной дырой. Ни театра, ни балов. Томские обыватели имели славу людей тёмных и туповатых. В середине XVIII века городом управлял шведский комендант Томас де Вильнёв, пленённый под Полтавой и пожизненно сосланный в Сибирь. Когда он приехал в город, жители отправили для знакомства с новым начальником своих лучших представителей. Между ними и комендантом произошёл следующий разговор: — Кто у вас здесь старше всех? — спросил комендант. — А вот Корнила Корнилович, что за Ушайкой живёт; ему, почитай, лет за сто будет. — Да я не о том спрашиваю: кого вы слушаетесь-то? — А слушаем, батюшка, по праздникам Миханора Стахича, он хоша и слепой, а презнатно играет на скрипице. — Ух, какие вы... Мне надо знать, видите ли, кого вы боитесь? — Ну, это бык поповский, кормилец, такой бодун, что страсть. — Да вы меня просто не понимаете, любезные... Я спрашиваю: кто у вас выше всех? — О, это Алёна из-за озера. Она, поди-ко, саженей десять ростом!.. Комендант рассердился на эти не то глупые, не то уклончивые ответы и прогнал представителей. — Вон, алёничи, вон! пошли от меня! Этот анекдот был записан со слов старожилов учителем мужской гимназии Д. Кузнецовым.

В первой половине XIX века город не особенно изменился. Приличному человеку здесь было совершенно нечем скрасить досуг, особенно с тех пор, как Александр Первый запретил масонские ложи, где чиновники приятно ужинали без жён, но с вином и картами. Геденштрому выпало провести в Томске последние годы жизни. Службу пришлось оставить, как писал сам почтмейстер в одном из писем, «в силу козней врагов». Он вышел в отставку, имея чин надворного советника (7-й класс Табели о рангах) и ежегодный пенсион — 1250 рублей. Годы томской скуки, однако, его не сломили. Он купил дом в Хайдуково и посвятил себя научным занятиям. У себя в «имении» Геденштром не только перевёл на немецкий и французский языки свои «Отрывки», но и приступил к написанию мемуаров об арктических приключениях. Рукопись не сохранилась. К счастью, отдельные главы Матвей Матвеевич успел «отработать» на своих гостях. Истории, которые он рассказывал, сделали легендарным само его имя. Геденштрома в Томске вспоминали через несколько поколений, когда уже разрушилась его могила на сельском кладбище.

Он рассказывал о мамонтах, которые лежат как живые в вечной мерзлоте к северу от Верхоянска. Он рассказывал о земле Санникова, о городах гипербореев, которые строят ледяные дворцы, едят китов и разъезжают на мамонтах. В рассказах Геденштрома Сибирь представала страной из «Тысяча и одной ночи», а сам Матвей Матвеевич кем-то вроде Синдбада Крайнего Севера.

Впрочем, эти необыкновенные истории были только вишенкой на тортике его реальной научной деятельности. Имя Геденштрома вписано в географию Арктики. Его носят река и гора на острове Новая Сибирь, а также пролив между Ляховскими островами. Судьба этого человека — смесь авантюризма, научного рвения и вечных «финансовых коллизий» — стала отражением самой Сибири: суровой, богатой и непредсказуемой.

В Петербурге об отважном исследователе Арктики забыли ещё при его жизни. Во второй половине XIX века путешествия Геденштрома были вытеснены на второй план истории новейшими открытиями Врангеля и Литке. При этом на карте Ледовитого океана сохранился «пролив Геденштрома» между Малым и Большим Ляховскими островами. После себя путешественник оставил коллекции растений и минералов, несколько статей и единственную законченную книгу «Отрывки о Сибири».

«С грустью взирает странник на умаляющийся рост дерев с приближением к Ледовитому морю. Высокие, прямые лиственницы до самого Верхоянска скрывают ещё постепенно умирающую природу; но отсюда, приметно редея, заменяются кривыми и малорослыми. Толще самого пня становится моховая одежда седого дерева; но далее уже ничто не спасает его от смертоносного дыхания ужасного Севера. Только берёзовый ерник (Betula nana) хочет ещё противоборствовать страшному; но и тот едва возникший — умирает. Одно дитя Севера — посреди зимы цветущий мох — покрывает землю, за несколько тысячелетий оцепеневшую. С грустью в душе робко вступает в сию мёртвую страну чуждый ей, изнеженный природой своей родины иноземец; один долг гонит его вперёд и невольно возбуждает ослабевшее мужество». М. Геденштром. «Отрывки о Сибири»

В «Отрывках» автор с большим чувством описывает своё путешествие к берегам Северного Ледовитого океана. Согласно истории, не вошедшей в эту книгу (автор понимал разницу между научными записками и беллетристикой), он якобы встретил там новгородцев, уплывших на край света ещё до того, как Иван Третий разгромил Великий Новгород. Легенда о «древнерусском поселении» на севере Якутии с лёгкой руки Матвея Геденштрома будет кочевать из одного текста в другой и доживёт до наших дней.

Витольд Славнин в книге «Томск сокровенный» вспоминает своё послевоенное детство, которое скрашивали учёные прогулки с его дедом, Порфирием Славниным, приобщившем мальчика к занятиям ботаникой и археологией. Порфирий Порфирьевич, лично знакомый с Григорием Потаниным и другими великими сибиряками, любил Томск и знал о городе примерно всё — и достоверные сведения, и легенды. Но даже ему было непросто собрать внятную информацию о жизни Геденштрома.

«Дедушка «вышел» на Геденштрома случайно, в те давние годы, когда в Тобольском губернском музее по заданию Н.Л. Гондатти изучал историю сибирского косторезного промысла. Тронутый своеобразной судьбой путешественника, задетый несправедливостью по отношению к его памяти, П.П. Славнин принялся за целенаправленный сбор материалов», — пишет его внук в «Томске сокровенном».

Печатной информации удалось найти не так много, в основном, в европейских источниках. К 1840 году относится встреча Геденштрома с английским путешественником Чарлзом Котреллом, посетившем Томск по пути из Кяхты в Петербург. Англичанину Томск понравился, особенно количеством французского шампанского, которое подавали на приёмах у губернатора. Он признаётся читателям своей книги, что никогда не пил так много Moet&Chandon, как в Сибири. «Сколько мы тогда выпили — лучше не говорить: всё равно никто бы не поверил, особенно если добавить, что доехали мы в состоянии, близком к бессознательности», — пишет Котрелл.

Отставного почтмейстера Геденштрома английский путешественник навестил в его сельском доме, поскольку из-за ревматизма, подхваченного в Якутии, Матвей Матвеевич редко вставал с дивана и совершенно не выходил в свет. Он рассказал мистеру Котреллу, что все его ссылки и отставки связаны с интригами завистников, что Сибирь — самая чудесная земля на свете, а ещё он точно знает, что умрёт здесь через 5 лет.

«Он не так уж стар, но болезнь преждевременно состарила его. Он уже определил для себя число лет, которые ему осталось прожить, и, по его расчётам, их немного. Он погружён в литературные занятия, подобно истинному философу, и встречает свою судьбу с величайшим смирением. Мы надеемся, что он ошибается в своём расчёте и переживёт многие годы тот срок, который сам себе отвёл. Он глубоко заинтересован в благополучии Сибири, и его единственное сожаление состоит в том, что он бессилен бороться с теми бедами, которые видит вокруг себя. Но он, как и многие до него, немного опередил своё время в этой стране и сознаёт это; однако утешает себя уверенностью, что великое будущее уготовано стране его усыновления — и с этим чувством он умрёт удовлетворённым».

Насчёт места и времени своей кончины Матвей Матвеевич не ошибся. Его не стало 20 сентября 1845 года, через пять лет после встречи с английским гостем. Что касается философских взглядов Геденштрома на «страну его усыновления», то и здесь он, пожалуй, прав: будущее России всегда лучше её настоящего.

Слово «очаг» — как будто речь идет о доме — постоянно использовалось в конце XIX — начале ХХ веков при обсуждении проектов будущего еврейского государства. Сионисты во главе с австрийским журналистом Теодором Герцлем настаивали на том, что такое государство может появиться только в Палестине.

В 1902 году Герцль опубликовал написанный по-немецки роман «Обновленная земля» (Altneuland), который при переводе на иврит превратился в «Весенний холм», или «Тель-Авив». В этом утопическом произведении Герцль рисует картину прекрасного будущего еврейской Палестины. Герои романа переносятся на 20 лет вперед — в 1922 год — и видят обновленный Иерусалим:

«Здесь вырос современный город, изрезанный электрическими дорогами; широкие, окаймленные деревьями улицы, сады, бульвары, парки, учебные учреждения, торговые ряды и великолепные общественные и театральные здания… Это был мировой город, по последнему слову культуры двадцатого столетия».

При жизни автора (умершего в 1904 году) Палестина принадлежала Османской империи. Поэтому герои книги арендуют у султана землю, на которой стоит «обновленный город». Трудно было в начале ХХ века предвидеть мировую войну, распад больших и культурных империй, приход к власти варваров, концлагеря и прочие гадости.

Но при чем здесь Биробиджан?

Еще при жизни Теодора Герцля от сионизма отпочковались так называемые «территориалисты», считавшие, что национальный очаг еврейского народа может возникнуть в любом месте планеты, где найдется свободная территория. Первой альтернативой Палестине была Уганда, британский протекторат в Африке. Как варианты рассматривались Кения, Австралия, а также Крым и Дальний Восток.

Одним из активных «территориалистов» был Исаак Штейнберг, левый эсер, член ЦК партии, депутат Учредительного собрания и первый нарком юстиции РСФСР. Правда, на своем посту он продержался недолго — рассорился с Дзержинским, не принял Брестского мира, а потом и вовсе покинул Россию в 1923 году и был лишен советского гражданства. Жил сперва в Германии, после прихода нацистов к власти уехал в Лондон, потом в Австралию и там пытался организовать «национальный очаг».

Еврейское гетто на Дальнем Востоке

Штейнберг уехал, но идеи территориализма пустили корни в СССР. Одним из его сторонников был Михаил Калинин, председатель ВЦИК (Всесоюзный центральный исполнительный комитет) — формально глава государства. На Западе его называли «советским президентом», в советской России — «всесоюзным старостой». На самом деле власть у Калинина была декоративная, но кое-каким авторитетом он обладал и энергично лоббировал проект Еврейской АО на Дальнем Востоке.

Польский журналист Исроэл Эмиот переехал в СССР, соблазнившись идеей «национального очага» на советской территории. После Второй мировой войны Эмиота репрессировали по так называемому «Биробиджанскому делу». Но в двадцатые годы до этого было еще далеко. Молодое поколение было полно энтузиазма и чувствовало себя строителями нового мира. Эмиот в своих воспоминаниях рассказывает о выступлении Калинина на учредительной конференции «Общества по землеустройству евреев-трудящихся» (ОЗЕТ) в 1926 году.

«Председатель ВЦИК открыто говорил о том, что Биробиджан должен стать Еврейской республикой. Только проживая компактно, евреи смогут развивать свою государственность и сберечь свою национальную культуру. Я ухватился за эту идею и с ней согласился, хотя Илья Эренбург еще тогда, на пленуме, бушевал: „Вы хотите создать новое гетто!“» И. Эмиот. «Биробиджанское дело»

В середине 1920-х даже Сталину приходилось мириться с тем, что в партии случаются дискуссии, существуют разные точки зрения и альтернативы. В Советском Союзе параллельно развивались два проекта еврейской территории: Дальневосточный и Крымский. Оба финансировались международными организациями, такими как «Джойнт» или ОРТ.

Евреи-землепашцы

ОРТ — это не «Общественное российское телевидение», а «Общество ремесленного и сельскохозяйственного труда среди евреев», созданное в конце правления Александра Второго и носившее его имя.

Бюджет ОРТ пополнялся с помощью краудфандинга. В первый же год существования общества 12 тысяч российских подданных пожертвовали 204 тысячи рублей (примерно 500 миллионов в нынешних деньгах) на нужды просвещения и образования, а также переселения еврейских ремесленников из черты оседлости во внутренние губернии России.

Сначала дела шли хорошо, но всего через год народовольцы убили царя-освободителя. Его сын и наследник возненавидел либеральные идеи. Либерализм уже тогда связывали с масонами и мировой закулисой, а «виноваты» во всем были евреи. До фабрикации «Протоколов сионских мудрецов» оставалась пара десятилетий. Но черносотенное движение уже родилось и расправило плечи. В царствование Александра Третьего начались еврейские погромы, резко изменившие маршруты еврейской миграции — не вглубь, а за пределы России.

Тем не менее ОРТ продолжало работать. С 1906 года его возглавлял депутат Первой Думы, адвокат Леонтий Брамсон. После революции он тоже эмигрировал и создал Всемирное ОРТ, существующее до сих пор.

В руководство российского ОРТ тем временем были назначены люди, лояльные советской власти, которым удавалось привлекать в страну средства из международных фондов. В результате старейшая еврейская организация России оказалась в уникальном положении: с одной стороны — официальный партнер Кремля, с другой — канал, через который в СССР шла валюта.

В 1923—1925 годах с помощью ОРТ были импортированы токарные станки, швейные машины и плуги. Во второй половине 1920-х из-за рубежа «по еврейским каналам» поступило около 5 миллионов рублей (в валютном эквиваленте). На эти средства создавались мастерские, кооперативы, училища, поддерживались сельскохозяйственные колонии в Крыму и на юге Украины.

ОРТ был чем-то вроде транснационального стартап-инкубатора для советского еврейства: находил ресурсы, обучал ремеслу, помогал обзавестись инструментами и даже участком земли.

Еврейские земледельческие организации в Крыму и южной Украине получили массу сельскохозяйственной техники и племенного скота, что позволило им довольно быстро разбогатеть. Беднота из городков бывшей черты оседлости, услышав о новой «земле обетованной», хлынула в эти необжитые районы с не слишком благоприятным, точнее, резко континентальным климатом и буквально за считаные годы преобразила эти места. Казалось, все шло к тому, что Северный Крым станет административной единицей еврейской «окраски».

Но лидер крымских татар, глава Республики Крым Вели Ибраимов, выступил против появления на севере полуострова еврейской автономии. По какой-то неведомой причине Сталин прислушался к мнению Ибраимова (расстрелянного по ложному обвинению в 1928 и реабилитированного в 1990-м) и отдал предпочтение проекту академика Василия Вильямса, который еще в начале ХХ века пропагандировал идею колонизации Приамурья. Летом 1927 г. Бирско-Биджанский район посетила экспедиция в составе ученых-аграриев, а также представителей ОЗЕТа и КОМЗЕТа. Выводы комиссии были оптимистическими — место отлично подходит для создания новой экономической колонии. Тогда это слово еще не имело негативных коннотаций.

Искатели счастья

О создании Еврейской автономной области официально было объявлено 7 мая 1934 года. К тому времени уже появилось первое еврейское поселение на Амуре — Бирофельд. В дальневосточный прото-Израиль приезжали евреи-активисты из Европы и Америки. Западные журналисты писали о «витамине ББ» (от слова Биробиджан), который оживляет надежды на обретение евреями государственности, пусть даже в усеченной форме.

В ЕАО появились колхозы с названиями на идиш — «Валдгейм», «Ройтер Октябрь» и т. д. Вокруг станции Тихонькой вырос город, в названии которого слились реки Бира и Биджан.

В 1936 году на экраны Советского Союза вышел фильм «Искатели счастья», по сути своей заказной и пропагандистский, но с качественным сценарием и живыми диалогами:

— Фима, я думаю, к какой работе вас приспособить? — И напрасно вы себе это думаете. Работать будете вы и Роза. — А вы? — А у меня голова. И обо мне не беспокойтесь...

Или такой:

— Разве в Биробиджане плохо? Почему? — Мне нравятся эти еврейские вопросы. «Почему»?! Потому что я не хочу корчевать тайгу, кормить своей кровью комаров и ждать, когда меня разорвет тигр.

Благодаря яркому дуэту Вениамина Зускина (Пиня) и Марии Блюменталь-Тамариной (Двойра), а также музыке Исаковского фильм имел успех. «Пипл хавал» абсурдный соцреалистический сюжет — американский еврей Пиня, мечтающий разбогатеть, вдруг прозревает в Биробиджане, осознав, что счастье не в деньгах, а в советской власти и сталинской дружбе народов.

Буквально через пару месяцев после премьеры этого фильма «первый президент еврейского государства», глава Еврейской автономной области Иосиф Либерберг, был арестован в гостинице «Метрополь» сотрудниками НКВД и обвинен в участии в троцкистском заговоре. Еще через пару месяцев он начал давать «признательные показания».

Иосиф Либерберг — член-корреспондент Академии наук Украины, директор киевского Института еврейской пролетарской культуры — «признавался» в том, что вся его работа была лишь прикрытием антисоветской деятельности, которой из-за границы руководил лично Троцкий. Советские партийные органы ЕАО решительно отмежевались от «троцкиста-Либерберга» — создателя этих органов и этой автономии — и постановили исключить его из партии. В марте 1937 года его расстреляли в Москве. Тысячи «троцкистов» Биробиджана были арестованы и репрессированы по «делу Либерберга».

Хотя именно при нем ЕАО стала настоящей Еврейской областью, где проживало 17 тысяч евреев (23 % населения). С тех пор доля еврейского населения снижалась: 1959 — 14 269 (8,8 %), 1979 — 10 163 (6,6 %), 1989 — 8887 (5,4 %), 2002 — 2327 (1,2 %), 2010 — 1628 (1,0 %).

По своей сути Еврейская автономная область была международным проектом. А как иначе, если речь шла о народе, представители которого, не имея своего государства, жили практически во всех странах мира. Во время Большого террора этот факт стал настоящим подарком для НКВД. Потому что в Биробиджане дела о шпионаже и связях с заграницей можно было заводить без всякого труда. К тому же эти дела (вот редкость) основывались на реальных фактах сотрудничества с международными организациями, благодаря помощи которых и появился Биробиджан. Чем сильнее углублялась сталинская паранойя, тем страшнее звучало слово «иностранный».

А после Второй мировой войны, когда в мозг Сталина проникла (по выражению Хрущева) «бацилла антисемитизма», обвинение в «сионизме» автоматически тянуло на высшую меру.

Еврейская Швейцария на Дальнем Востоке

Отношение советской власти к «еврейскому вопросу» было переменчивым. В конце тридцатых расстреливали за то, что еще в начале тридцатых активно поощрялось.

Для создания Биробиджана, как международной мечты, советское правительство привлекало иностранные инвестиции и приглашало специалистов из-за рубежа.

Генплан столицы ЕАО создал директор Баухауса, всемирно известный архитектор Ханнес Майер из Швейцарии, который вписал будущие улицы еврейской столицы в рельефы сопок Малого Хингана, не уступающего (по словам самого Майера) красотам альпийских предгорий.

В 1933 году Майер лично приехал в Биробиджан, чтобы осмотреться на местности. К тому времени первые переселенцы уже выстроили себе дома по своему вкусу, в соответствии с традициями тех местечек, откуда они прибыли. Швейцарскому специалисту это народное творчество категорически не понравилось:

«Разнокалиберные здания в сочетании с различными методами строительства создают впечатление какой-то случайно устроенной выставки жилищ различных народов мира: блочный дом латышского или белорусского еврея, беленая глинобитная мазанка украинского еврея или двухэтажная кирпичная постройка еврея из немецкого „рейха“. В деревянных постройках в особенности были представлены все виды строительства — от „натурального хозяйства“ корейских домов, сплетенных из сучьев и веток, обмазанных глиной и побеленных известью, и до щитовых стандартных домов Центрожилсоюза».

Майер и его помощники провели в Биробиджане несколько месяцев и создали проект «еврейского соцгорода», который мог бы стать шедевром Баухауса на Дальнем Востоке. Но не стал. В августе 1934 года майеровский проект был отклонен без объяснения причин. Уже в XXI веке писатель Иосиф Бреннер, работая над книгой «Страна Биробиджан», обнаружил в архивах записку Наркомхоза РСФСР с грифом «не подлежит разглашению». В ней говорилось:

«Часть территории, предусмотренная по проекту для строительства 1-й очереди, изъята Наркоматом обороны из ведения города без согласования с ГИПРОГОРом, и к настоящему времени она уже освоена в основном под строительство военного городка».

В старой советской песне были слова: «На высоких берегах Амура часовые родины стоят». В приграничье военные были главнее всех остальных и делали что хотели. На втором месте было НКВД, которое с 1936 года взяло под контроль еврейскую (да и вообще любую) иммиграцию в СССР. Бдительные товарищи в фуражках с голубыми околышами тщательно проверяли анкеты желающих переселиться в Биробиджан и заворачивали всех, кого можно было заподозрить в «антисоветских настроениях». Понятно, что при таких условиях желающих становилось все меньше.

И тем не менее, по свидетельству современников, «евреи в Биробиджане были как бы „у себя дома“». Исроэл Эмиот в своей книге «Биробиджанское дело» пишет о том, что на фоне антисемитизма, процветавшего на западе СССР, Биробиджан был если не землей обетованной, то по крайней мере оазисом спокойствия:

«…Я помню сцену, когда один гражданин, приехавший с Украины, посреди улицы в пьяном угаре крикнул: „Бей жидов!“. Со всех сторон, изо всех закоулков примчались бывшие фронтовики, прямо на улице стащили с этого пьянчуги одежду и так его отдубасили, что тот, полуголый, поднял руки вверх и заорал: „Люблю, люблю евреев!“ Звучит как анекдот, но это факт, сам видел». И. Эмиот. «Биробиджанское дело (Хроника страшного времени)»

Евреи-фронтовики без труда могли вразумить кулаками пьяного дурака-антисемита. Однако никто не мог найти управу на главного антисемита страны, сидящего в Кремле. Новый, 1948 год Сталин «отметил» приказом о ликвидации Соломона Михоэлса, председателя Еврейского антифашистского комитета. По одной из версий, причиной расправы была чересчур активная позиция Михоэлса по вопросу Еврейской республики в Крыму. В любом случае у Сталина на уме были евреи и планы, как с ними расправиться. Он собирался создать в приморской тайге совсем другой еврейский «соцгород» — за колючей проволокой...

Ошибки товарища Бахмутского

В 1948 году в Биробиджан приехала из Москвы комиссия с задачей — найти компромат на биробиджанских «националистов», которые «искусственно насаждали еврейские классы в русских школах Биробиджана»!

Виноватым решили назначить Александра Бахмутского, первого секретаря обкома ВКП(б) по Еврейской автономной области.

«Тов. Бахмутский в своих печатных и устных выступлениях допускал политические ошибки, утверждая, что Еврейская область строится и будет построена только руками евреев, и пропагандируя прожектерские планы о преобразовании области в союзную республику, о необходимости распространения печатных изданий области среди всех евреев Советского Союза, чем отвлекал партийную организацию от решения насущных политических и хозяйственных задач».

«Тт. Бахмутский и Левитин не только не дали правильной политической оценки существовавшим длительное время связям областных организаций с Американо-Биробиджанским комитетом в США, но и принимали подачки этого комитета… не дали также правильной политической оценки существующим многочисленным частным связям граждан Еврейской автономной области с Америкой как каналу проникновения вражеской пропаганды и фактам получения гражданами материальных посылок как явлению, принижающему достоинство советских граждан», — говорилось в решении Политбюро ЦК ВКП(б) о смене руководства Еврейской автономной области.

Товарищ Бахмутский оказался «виноват» ровно в том, за что его еще недавно хвалили и награждали. Впрочем, такова была судьба любого чиновника в сталинском государстве. Невиноватых там не было.

По «Биробиджанскому делу» арестовали редакцию газеты «Биробиджанер штерн» (в том числе Исроэла Эмиота) и нескольких поэтов, писавших на идиш. Все получили серьезные сроки, от 10 до 25 лет, но вышли на свободу и были реабилитированы после смерти Сталина.

После расправы с «космополитами» Еврейскую автономию в порядке антисемитизма возглавил нееврей П. В. Симонов, которому дали задачу очистить область от «националистов». Товарищ Симонов и другие пришедшие ему на смену товарищи отлично справились с поставленной задачей. Через пару десятилетий в ЕАО не осталось не то что «националистов», но и просто евреев.

Уже в XXI веке приглашенные имиджмейкеры из Москвы решили, что будет круто и привлекательно для туристов, если написать названия улиц «еврейскими буквами». Пусть даже прочесть их не сможет никто, кроме туристов из Израиля. Хотя подобные случаи крайне редки в новейшей истории Биробиджана.

«Декларативным языком» Еврейской автономной области по-прежнему является идиш. Декларативным, но не государственным. Это тонкое различие могли бы по достоинству оценить средневековые талмудисты. Дело в том, что, согласно российским законам, государственным языком субъекта РФ может быть только тот, который записывается кириллицей. А идиш, как назло, использует древнееврейское квадратное письмо, которое, к слову сказать, гораздо древнее Российской Федерации. Таким образом, на практике идиш никак не используется органами государственной власти — ни в суде, ни в официальных документах ЕАО. И языком, и письмом владеют считаные единицы представителей «титульной нации». Сами евреи в автономии давно уже стали национальным меньшинством.