Я в глубокой заднице, вот опять вроде праздники, каникулы, а я как в одиночной камере сижу. Алкоголь тоже спасает лишь на время.

Выговорился, вроде. Как справлялись Вы и что посоветуете?

Говорят, у водопоя даже звери не жрут друг друга. Но мы-то люди. Люди-дети.

Берег пологий, я иду, а штаны намокли лишь до карманов. Камыш — бесконечный. Пахнет свежестью, но не как из колодца, а настоящей.

Я раздвигаю стебли. И вдруг вижу… лебедей.

***

Утят, которых я бросил, пока убегал, никто не тронул. Утки — они «чейные», уток бить нельзя. Веду их к воротам. Утята ещё жёлтые, но не как желтки, а как старая монтажная пена. Я поднимаю одного и подношу к лицу. Мне мокро, мягко. Мне тепло.

Отец ждёт нас у двора. Он смотрит на мокрые ноги, лицо — как маска. Как всегда.

— Объяснись.

А я не хочу.

— Упал. Потянулся за утёнком и упал.

Я задираю голову, смотрю отцу в глаза. Они так высоко. Много лет и сантиметров отделяет нас друг от друга.

— Загоняй птицу, — отец разнимает на груди руки и открывает ворота.

Я бы мог рассказать, что сегодня снова ко мне приставали. Что под курткой у меня зреет синяк, и что я жаба — так меня называют. Раньше я не замечал, что рот у меня и вправду жабий — тонкий и длинный. Что глаза лягушачьи — круглые и далеко посаженные. И что нос в конопушках — как в бородавках.

Я бы мог рассказать, что боюсь. Но я боюсь.

— Пап? — я улыбаюсь на выдохе.

Впечатления рвутся из лёгких. Как птицы.

— А я сегодня видел лебедей.

***

В этот раз я надел сапоги. Рыбацкие. Пришлось подвернуть их немного.

— Белый лебедь, лебедь чистый, — шепчу я осторожно.

Никто не гонится за мной, и вода спокойная. Но испугать лебедей я не хочу.

— Сны твои всегда безмолвны, — шагаю без всплесков.

Сквозь тростинки пробивается закат. Он жёлтый внизу и красный, а сверху — фиолетовый. Зову про себя его «свекольным».

И вдруг в красках, ярких и тёмных, я замечаю с удивлением — хоть и шёл сюда за этим — белый-белый силуэт.

— Безмятежно-серебристый. Ты скользишь, рождая волны.

Замираю. Лебедь сидит в гнезде, шея изогнута плавной дугой. Где-то под перьями, в тепле и заботе, я знаю, он хранит будущих маленьких лебедей.

***

Село наше — одна длинная песчаная дорога. Один её конец уходит через мост за горизонт, где через десятки километров грунт и щебень превращаются в асфальт. Где-то там, где я бывал так редко, есть город, а за ним ещё один. И ещё, и ещё. Целый мир, где-то там.

Иногда мне кажется, мы живём на краю Земли. Что второй конец дороги, обрубающейся за последним домом, — это конец всего. И что больше некуда идти.

— А всё! — кричит Сашка. — Некуда тебе идти.

Я прижимаюсь к стене коровника. Мне бы сейчас взмахнуть крыльями и улететь, но острые лопатки упираются в глухое дерево.

Мне только тринадцать, я совсем не мудрый. Не успел. Но я знаю: когда тебе плохо, время тянется. Долго.

— Щас получишь.

Я бы мог спросить их: «А за что?». Время тянется. Я успеваю подумать, что не помню, как всё началось. Что со мной не так? А может, в этом забытом богом месте я один-единственный, кто в порядке.

— Шухер, — громко шепчет Димка.

Сашка оборачивается. И я тоже заглядываю ему за спину.

— Здрасте! — машет он моему отцу.

Мы замираем. Все.

— Ага, — кивает отец.

Я жду, что он позовёт меня домой. Не жду, что он бросится меня защищать. Но отец отворачивается. И уходит. Мы долго смотрим ему в спину.

— Ну и ссыкло у тебя батя, — улыбается Сашка.

Но я-то знаю — отец ничего не боится.

***

Я зачерпываю в ладони воду и прикладываю их к губе. Кровь бежит по мокрым дорожкам. Хорошо, что в реках не бывает акул.

Я смотрю на лебедей. Мы ждём птенцов. Вместе. Но стоит мне показаться из-за зарослей — и пернатый отец зашипит на меня и погонится, не боясь моей высоты.

Головы у птиц совсем небольшие. Уместились бы в моей ладони, пусть и без клювов. А где-то за глазницами, внутри, есть маленький мозг. И ведь в извилинах этого «грецкого ореха» достаточно ума, чтобы заботиться. И любить.

Мой отец тоже любит меня. Просто, может быть, он слишком много думает. Не хочу быть таким. Я поднимаюсь на ноги и ухожу. В голове так пусто… Ну и пусть.

***

— Держи крепче, — отец давит на мою ладонь.

Под пальцами я чувствую биение сердца.

— Не хочу я! — кричу и зажмуриваюсь.

Цыплёнок тихий, словно умер уже. Вот только сердце бьётся будто быстрее.

— Да держи ты, держи. В кои-то веки!

Отец убирает свою ладонь, и теперь я совсем один. Палач. В моей второй руке — топор. И никуда мне не деться.

— Ну! — говорит отец. — Руби.

Удар. Я открываю глаза, и птичья голова летит на землю. Такая небольшая.

— Молодец, — отец хлопает меня по спине.

Заглядывает мне в лицо.

— Вроде ты не жаловался до этого, — говорит он. — И суп уплетал, и ножки копчёные.

И это правда.

— Просто… — отвечаю я. — Просто.

Мысли утекают вместе с каплями крови. Я не знаю ответа.

— Это жизнь, — говорит отец.

В день, когда я кого-то убил.

***

Я сжимаю в руках аттестат. Он шершавый и синий. Он мой.

— В город? — отец сидит за столом и вертит в пальцах пустую рюмку.

— Да. В колледже дают общагу.

— В город, — повторяет отец, будто отвечает сам себе.

Будто не слышит меня. Он глядит в пустоту перед собой. Он видит её. И боится.

— А как же я?

Теперь он смотрит на меня. Теперь ему нужны мои ответы.

— Я буду приезжать.

Отец вдруг начинает качать головой.

— Нет, — говорит он и повторяет: — Нет, нет, нет.

Он поднимается. Он снова выше.

— Мама, — делает паузу и продолжает, — твоя мамка тоже так говорила. Клялась!

Отец оглядывается и пожимает плечами.

— И где она? Я не вижу.

Он сжимает рюмку перед своим лицом. Стекло слишком толстое, чтобы лопнуть.

— Я буду приезжать.

Но всё ещё стекло, чтобы разбиться. Рюмка летит в меня, почти задевает ухо, и разбивается об стену позади моего затылка.

— Не будешь ты приезжать. Потому что ты никуда не едешь!

Я оборачиваюсь, и аттестат выскальзывает из моей ладони. Теперь отец у нас выпускник. Трясёт синей обложкой перед собой. Красный и взъерошенный.

— Без денег ты всё равно никуда не поедешь. А кто тебе денег даст, а?

И это тоже правда. Но сейчас я не мыслю здраво. Мы оба. Мы так похожи.

— Убегу всё равно! — кричу.

Отец замирает. А потом открывает синюю книжку и выдирает серые листки. Раз, два, три… Бумага превращается в степени двойки.

— Никуда! Никто! — орёт отец. — Не нужно тебе это. Останешься! Никуда не поедешь!

Я больше не могу бояться. Кидаюсь на отца с кулаками, достаю костяшками до подбородка. Под ногами обрывки не складываются обратно в драгоценные страницы.

— Ну зачем? Зачем ты это сделал? — я плачу, как ребёнок.

Ведь я и есть ребёнок.

***

Вода в реке прохладная. Я остужаю горячие кулаки, ссадины на шее. Только злость в груди никак не утихает. Мне кажется — вода красная, как кровь. Но это бешенство в моих глазах.

А лебедям всё равно. Самец плывёт вдалеке, танцует по волнам, и вода для них синяя. Как мой почивший аттестат. Вот кончится лето — и они улетят. Покажут мир своим птенцам. Город за городом, страну за страной. Места, где я не бывал никогда. И не буду.

Всего лишь птицы. Я мог бы сварить из них суп или покоптить с солью и перцем. Наши утята не живут и двух месяцев. И не видят ничего, кроме берега у двора и тесного курятника. И ведь тоже птицы.

Я смотрю на гнездо. И вдруг решение и ответы, лекарство, эликсир и целительный бальзам всплывают перед глазами. Сердце колотится быстрее. Но не от злости уже и обиды — оно в предвкушении. Скоро мне станет не так больно.

Я вскакиваю и ступаю в воду. Шагаю быстро — река пытается меня остановить. Ил тянет ступни вниз, камыш цепляется за волосы. Но сейчас я большой и сильный. Я человек. Я мужчина.

Я как мой отец.

Самка поворачивает ко мне голову и шипит. Встаёт на лапы и машет крыльями. Я кричу на неё и бью по воде ладонями. Брызги не высокие, но удары звучат громко. Птица соскальзывает в воду и мечется у гнезда.

Я уже здесь. Одежда намокла почти полностью, с волос стекают струйки мне по лицу. Но мне так жарко внутри. Я горю.

Яйца серые и большие. Я беру одно. Мысли лезут в голову — чёрные и красные. Светлые. Я прогоняю их прочь. Я не хочу выбирать. Я всё решил.

Я сжимаю кулак резко, и скользкая жизнь растекается по пальцам. Птенец оказывается в моей ладони. Я швыряю его в гнездо и взбираюсь следом. Наступаю на братьев и сестёр. Сыночков и дочек. Хруст, хруст, хруст…

Теперь мы все останемся здесь!