Серия «Два Асклепия»

Телефон зазвонил в девять вечера. Максим снял наушники и посмотрел на незнакомый номер.

— Максим Александрович? — голос пожилой женщины звучал взволнованно и виновато. — Это Людмила Петровна… ваша классная руководительница из 54-й. Помните такую строгую математичку?

Он невольно улыбнулся уголком рта.

— Конечно помню, Людмила Петровна. Как вы?

— Да вот… плохо. Мы с мужем в деревне под Семилуками. Нашу Ладу чужая собака покусала. Местный ветеринар посмотрел и сказал — ничего страшного, царапины, заживёт. А ей всё хуже. Не встаёт почти, не ест, скулит так, что сердце разрывается. Я понимаю, что у вас закрыто, но… может, хоть посоветуете, что делать?

Максим посмотрел на экран, где замер его персонаж. Потом тихо ответил:

— Привозите. Прямо сейчас. Я поеду, как будете близко.

Через два с половиной часа во двор въехала старая Нива. Фары высветили Максима, стоявшего на крыльце в одном халате поверх домашней футболки. Из машины вышла Людмила Петровна — уже совсем седая, но всё такая же прямая и строгая, как двадцать лет назад. На руках у неё тяжело лежала Лада — крупная беспородная дворняга с умными карими глазами.

Лада увидела Максима и слабо вильнула хвостом. Один раз. Другой. Потом тихо, жалобно заскулила — не от боли, а от узнавания.

Максим осторожно принял тяжёлое тёплое тело на руки. Шерсть была горячей и влажной.

— Привет, старушка… — прошептал он, прижимая собаку к себе. — Опять ты ко мне.

В операционной он включил все лампы до одной. Лада лежала на столе, тяжело дыша. Максим провёл УЗИ, потом рентген. На экране чётко проступила трещина в тазу и тёмное пятно — маленькая вена была перекушена. Кровь собиралась внутри медленно, но упорно.

— Держись, девочка, — тихо сказал он, надевая перчатки. — Сейчас будем тебя вытаскивать.

Он работал почти три часа. Останавливал кровотечение, ставил дренаж, тщательно зашивал. Лада иногда тихо поскуливала и лизала ему руку — слабо, но очень старательно. Как будто понимала, кто снова пришёл за ней.

Когда всё было закончено, Максим вышел в приёмную. Руки заметно дрожали.

Людмила Петровна сидела на краю стула, сжимая пальцы так, что костяшки побелели.

— Жить будет, — сказал он. — Но первые дни будут тяжёлыми. Привозите завтра на контроль.

На следующий день они приехали снова. Лада уже пыталась вставать. Когда Максим вошёл в стационар, собака вдруг оживилась. Хвост заколотил по лежанке, она приподняла голову и заскулила — уже не от боли, а от радости. Узнала. Поняла.

Максим присел на корточки прямо на пол. Лада сразу сунула ему под руку большую лохматую голову, закрыла глаза и тяжело, счастливо выдохнула. Хвост продолжал стучать по лежанке.

Людмила Петровна стояла в дверях и улыбалась сквозь слёзы.

— Она тебя ждала. Как только ты приходил на уколы — сразу хвостом виляла. А к тому местному пряталась и рычала.

Максим сидел на полу рядом с Ладой и просто гладил её. В пустой, закрытой на две недели клинике было очень тихо. Только постукивал хвост по лежанке да иногда слышалось довольное сопение.

Он думал, что зря они закрылись.

Потому что пока есть хоть один такой пациент, который тебя узнаёт, радуется и виляет хвостом, несмотря на боль, — закрываться нельзя.

Даже если ты устал до чёртиков.

Даже если сидишь дома в наушниках и пытаешься спрятаться в игре, чтобы хоть на пару часов забыть, сколько всего не успел.

Лада положила голову ему на колено и закрыла глаза. Максим продолжал гладить большую лохматую голову и впервые за последние дни почувствовал, как внутри что-то тихонько, но уверенно оттаивает.

Хотя бы сегодня.

Хотя бы ради этой дворняги, которая дважды должна была умереть, но не умерла.


Черновая глава моей будущей книги о двух бригадах - детской скорой и ветеринарной клиники. Если понравилось, то на днях выложу следующую черновую главу. Так же можете ознакомиться с другой моей работой, циклом романов Хроники Последней Эпохи, бесплатно на площадках для чтения, есть электронная, аудио и бумажные версии.

Ольга Викторовна опустилась на корточки прямо в пыль двора. Мальчик тихо всхлипывал, пряча лицо в маминой шее, маленькое тельце дрожало.

— Спокойно, солнышко. Сейчас посмотрим. Серёга, свет.

Сергей встал рядом и направил фонарик. Четыре чистых прокола на руке. Рваная ранка на щеке. Кожа вокруг уже начала опухать. Ребёнок дёрнулся от яркого света и заплакал громче.

Из дома вышла бабушка. В руках она крепко держала крошечного чихуахуа. Тошка дрожал всем телом, огромные выпученные глаза были полны ужаса. Уши прижаты, хвостик поджат. Он не рычал. Он смотрел — на ребёнка, на мать, на всех них — с такой отчаянной, почти человеческой тоской, что у Сергея внутри что-то неприятно сжалось.

Бабушка гладила собаку дрожащей рукой.

— С тех пор как маленький родился… Тошка совсем другой стал. Раньше спал у нас в кровати, ел с тарелки, мы его даже в коляску сажали. А теперь даже в комнату не пускаем. Вот и сорвался…

Чихуахуа вдруг резко дёрнулся, вырвался из рук бабушки и подбежал к мальчику. Маленькое тельце прижалось к ножке ребёнка. Тошка замер, дрожа, будто пытался сказать: «Я не хотел. Верни мне мою жизнь».

Мальчик испуганно отдёрнул ногу и громко заплакал.

Мать шагнула назад, крепче прижимая сына.

— Всё. Завтра же в приют его отвезём. Я не могу… не могу больше так.

Бабушка отвернулась. Плечи её дрожали. Она ничего не сказала, только крепче обхватила себя руками, словно пыталась удержать то, что уже рвалось внутри.

Ольга Викторовна молча обрабатывала раны. Руки двигались привычно, но лицо было напряжённым. Гриднев подавал бинты, стараясь не смотреть на собаку. Сергей стоял чуть в стороне и курил, чувствуя, как внутри медленно поднимается знакомая тяжёлая волна.

Тошка снова подполз к ребёнку, прижался дрожащим боком к его ножке и замер. Глаза у него были огромные, влажные, полные боли. Он не просил еды. Не просил внимания. Он просто хотел вернуться в тот мир, где был единственным.

Мать не выдержала. Она резко отодвинула сына в сторону.

— Убери его! Убери, я сказала!

Бабушка подошла, подняла Тошку на руки. Собака не сопротивлялась. Только тихо, тонко заскулила, не отрывая взгляда от мальчика.

Сергей затушил сигарету о подошву ботинка. Ему вдруг стало тяжело дышать. Он видел, как десять лет жизни маленькой собаки только что закончились на этом пыльном дворе. Как игрушка превратилась в угрозу. Как любовь превратилась в страх.

Ольга Викторовна закончила перевязку. Мальчик уже немного успокоился, но всё ещё всхлипывал.

— Раны поверхностные, — тихо сказала она. — Но дома следите внимательно. И с собакой… решайте.

Женщина кивнула, не глядя на бабушку.

— Завтра отвезём. Муж уже сказал.

Бабушка стояла с Тошкой на руках. Маленькая собака дрожала и смотрела на ребёнка так, будто прощалась.

Они вышли во двор. Уже смеркалось. Солнце село, оставив после себя только тёплую розовую полосу над крышами. В доме зажёгся свет. Там теперь будет новая жизнь — без маленького дрожащего чихуахуа.

Сергей сел за руль. Долго не заводил двигатель.

Ольга Викторовна закурила в салоне. Дым медленно поплыл к приоткрытому окну.

— Десять лет был королём, — тихо сказала она. — А теперь его — в приют. Как старый диван.

Гриднев молчал, глядя в окно.

Сергей смотрел в лобовое стекло на тёмнеющий двор. Ему казалось, что он до сих пор видит, как Тошка лежит в пыли и смотрит на ребёнка — не с злостью, а с болью и непониманием. Как будто спрашивает: «За что?»

УАЗик наконец тронулся.

В зеркале заднего вида дом медленно исчезал за поворотом. Где-то там, в запертой комнате, маленький чихуахуа дрожал в одиночестве, не понимая, почему его завтра отвезут туда, откуда уже не возвращаются.

Просто потому, что появился настоящий ребёнок.

Просто потому, что люди когда-то решили, что собака — это игрушка, которую можно выбросить, когда надоест.

Черновая глава моей будущей книги о двух бригадах - детской скорой и ветеринарной клиники. Если понравилось, то на днях выложу следующую черновую главу. Так же можете ознакомиться с другой моей работой, циклом романов Хроники Последней Эпохи, бесплатно на площадках для чтения, есть электронная, аудио и бумажные версии.

Оттуда они поехали через Лестех. Здесь город становился почти деревенским. Старые тополя смыкались над дорогой плотным зелёным сводом, солнце пробивалось сквозь листву золотыми монетами, а на тротуарах сидели бабушки с семечками. Сергей вёл медленно, будто хотел запомнить каждое дерево.

Дальше — главный корпус ВГАУ. Светлый, нарядный, с белыми колоннами, изящной лепниной и высоким зелёным куполом. Построенный ещё при Николае II и достроенный уже при советской власти, он стоял красиво и основательно, отражаясь в лужах после ночного дождя.

Второй выезд – часов в 11 утра. В сторону Московского проспекта. Простуда у девочки 6 лет.

Они ехали по северному мосту, а затем появилась Ротонда — белоснежная, круглая, разрушенная нацистами и  чуть потрёпанная временем. Она стояла посреди своего сквера как старая актриса, которая точно знает, что на неё до сих пор смотрят.

На кольцевой солнце ударило в красную пирамиду. Она вспыхнула так, будто внутри неё горел настоящий огонь. Рядом — Памятник Славы: тяжёлый гранит, вечный огонь, венки, прижатые ветром. Сергей поймал взглядом оба силуэта и ничего не сказал. Просто сильнее надавил на газ.

Третий выезд — уже ближе к обеду. Лёгкий ушиб у подростка в районе Максимира на Ленинском проспекте. Пока ехали, город раскрылся широко. Максимир блестел стеклом и металлом, огромная парковка сверкала под солнцем тысячами машин. Здесь Воронеж был уже совсем левобережным — широкий, шумный, полный жизни.

Четвёртый выезд — после обеда. Температура у школьника возле Шишкова. Новостройки сияли свежей краской, балконы уже украшали первые цветы и детские велосипеды. Район молодой, наглый, с запахом новой штукатурки и надежды.

А потом дорога потянулась к Волгоградской. Здесь, на Окружной, стояла школа №54 — большая, построенная пленными немцами в форме буквы «Ш». Сейчас она была аккуратно облицована светлым материалом, с красной крышей. Сергей всегда проезжал мимо неё с особым чувством — это была ближайшая школа к Нефтебазе. Сюда ходил его Димон. Каждый раз, когда он видел эти стены, в груди что-то тихо сжималось: «Вот здесь мой пацан бегает на переменах…»

Шестой выезд случился уже ближе к вечеру. Вызов на стадион «Факел». Мальчишка-болельщик неудачно упал во время матча и подвернул ногу. Пока ехали, Сергей невольно улыбнулся. «Факел»… Сколько он здесь отстоял в молодости!

Стадион «Профсоюзов» показался издалека — огромная чаша, залитая солнцем. Когда они подъехали ближе, трибуны уже гудели. Даже на обычном матче народ пел. Особенно громко звучало «Хой!» — любимая песня «Сектора Газа». Тысячи глоток подхватывали её в едином порыве, и на несколько минут весь стадион превращался в один большой, яростный, любящий организм. Воронеж всегда так болеет — отчаянно, с надрывом, с душой. Сергей подумал, что это, наверное, и есть настоящая любовь к городу — когда даже на футболе люди поют Хоя так, будто от этого зависит вся жизнь.

Седьмой, последний выезд дня — уже ближе к вечеру, к зоопарку. Дорога пошла вдоль парка Авиастроителей. Деревья стояли густые, тяжёлые от листвы. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны и падали на асфальт дрожащими золотыми пятнами. Сергей приоткрыл окно. В салон ворвался тёплый ветер с запахом нагретой хвои, свежей травы и чего-то неуловимо родного. Где-то за забором лениво, по-утреннему, рыкнул лев.

Пацан с температурой на заднем сиденье тихо сопел. Ольга Викторовна иногда поправляла ему одеяло. Гриднев молчал, но улыбался — редко, но по-настоящему.

Сергей вёл и смотрел.

Он видел свой город таким, каким его мало кто видит — сквозь потрёпанное лобовое стекло старой «буханки». Видел жёлто-белый корпус ветфака, нарядный ВГАУ с зелёным куполом, белую Ротонду, красную пирамиду в огне солнца, школу-«Ш», где учится его сын, гудящий «Факел» с песней «Хой» и зелёное, живое дыхание зоопарка.

Город был красивым, но проблемным. С колдобинами, серыми панельками, вечными ямами на дорогах. Но сегодня, под этим солнцем, он был до боли своим. До горькой, тёплой, почти отцовской нежности.

Когда они вернулись в парк уже вечером, солнце клонилось к закату, окрашивая небо в мягкие оранжевые тона. Сергей заглушил двигатель, положил руки на баранку и просто сидел, чувствуя, как уходит дневное тепло из металла.

— Хорошо сегодня, — тихо сказала Ольга Викторовна.

Сергей кивнул.

— Хорошо.

Он любил этот город. С колдобинами, с сиреной в голове, с усталостью в костях, с песней «Хой» на стадионе и с этим солнцем, которое иногда всё-таки пробивается сквозь серую пелену.

И город, кажется, любил его в ответ.

Хотя бы в такие дни.

Черновая глава моей будущей книги о двух бригадах - детской скорой и ветеринарной клиники. Если понравилось, то на днях выложу следующую черновую главу. Так же можете ознакомиться с другой моей работой, циклом романов Хроники Последней Эпохи, бесплатно на площадках для чтения, есть электронная, аудио и бумажные версии.

Сергей шёл последним, держа носилки. Под подошвами ботинок хрустела та же крошка штукатурки. На третьей ступеньке он на мгновение остановился — именно здесь маленький Димка впервые встал на ножки, пошатнулся и упал ему в руки. Сергей тогда кружил его по лестнице, смеясь как дурак.

Теперь он поднимался сюда в форме фельдшера. Седой. Усталый. С красными глазами.

Дверь открыли сразу. Молодая женщина, почти девочка, держала на руках ребёнка. Три года. Горячее тельце мелко дрожало, губы — сизые.

— Она весь день плакала… я думала, зубы… а потом начала трястись…

Сергей шагнул внутрь и почувствовал, как воздух в лёгких стал густым.

Та же кухня. Тот же холодильник «Бирюса», только теперь бежевый. Тот же стол у окна. Даже занавеска почти такая же — в мелкий выцветший цветочек. За этим окном он когда-то стоял с Димкой на руках и показывал ему жёлтые точки фонарей во дворе. На этом полу они собирали конструктор. На этом диване они с женой орали друг на друга так, что соседка сверху стучала шваброй.

А теперь здесь чужая жизнь. И чужой ребёнок, который медленно сгорал.

Ольга Викторовна опустилась на колени прямо в мокрых ботинках.

— Температура за сорок. Судороги. Гриднев — диазепам. Серёга, свет.

Сергей взял фонарик. Луч дрожал. Он светил на лицо девочки и не мог отвести взгляд. Тонкие пальчики, такие же, как у Димки в этом возрасте. Белая кожа. Глаза — тяжёлые, древние. На секунду она их открыла и посмотрела прямо на него — будто узнала.

Он опустился на колени рядом, прижал маленькое горячее тело, чтобы она не дёргалась во время укола. От неё пахло жаром и детским потом. Точно так же пах Димка, когда они в этой же квартире вызывали скорую в первый раз.

— Держись, маленькая, — тихо сказал он ей на ухо. Голос сел. — Мы не бросим.

Судороги медленно отпускали. Ольга работала быстро, чётко, почти без слов. Гриднев ставил кислород. Сергей продолжал держать девочку, чувствуя, как её дрожь постепенно слабеет под его ладонями.

Пока они собирали носилки, он на секунду вышел в коридор. Провёл пальцами по стене. Краска осыпалась — мелкая, как пепел. Точно так же, как двадцать лет назад.

На улице, пока грузили ребёнка, мать шла рядом, держась за край одеяла и тихо повторяя:

— Я не справилась… я думала, пройдёт…

Сергей сел за руль. Руки легли на баранку сами. УАЗик тронулся. Сирена выла надрывно, зло.

Ольга Викторовна тихо сказала сзади:

— Серёга… это был твой дом?

Он кивнул, не отрывая глаз от дороги.

— Здесь я думал, что вырвусь. А город просто… вернул меня обратно. Только теперь я уже по другую сторону. И держу свет над чужим ребёнком.

В приёмном отделении девочку сразу забрали. Мать пошла следом, прижимая к груди пустой плед. Сергей остался у машины. Достал сигарету, но так и не прикурил — просто мял её в пальцах.

Гриднев подошёл, протянул бутылку воды. Ольга стояла чуть в стороне, глядя на тёмные окна дома.

Сергей наконец прикурил. Выпустил дым и тихо сказал, ни к кому не обращаясь:

— Ничего не меняется. Только мы стареем.

Он смотрел на тот подъезд, и ему казалось, что где-то там, в глубине, до сих пор стоит двадцатилетний он сам — злой, уверенный, с горящими глазами — и смотрит на него через все эти годы.

Как в зеркале.

Город молчал. Как всегда.

Черновая глава моей будущей книги о двух бригадах - детской скорой и ветеринарной клиники. Если понравилось, то на днях выложу следующую черновую главу. Так же можете ознакомиться с другой моей работой, циклом романов Хроники Последней Эпохи, бесплатно на площадках для чтения, есть электронная, аудио и бумажные версии.

Сергей ничего не ответил. Просто сильнее нажал на газ. Ольга Викторовна тихо выдохнула и начала готовить системы. В машине повисла та особенная тишина, которая бывает только перед действительно страшными вызовами.

Когда они подлетели к клинике, двор был полон людей. Кто-то стоял под дождём, прижав руки ко рту, кто-то кричал. Из открытой двери операционной лился яркий свет и тяжёлый, густой запах пороха, крови и мокрой шерсти.

Внутри, на кафельном полу, сидел молодой ветеринар лет тридцати. Обеими руками он зажимал живот. Кровь тёмная, почти чёрная, уже натекла большую лужу и медленно растекалась по швам плитки. Рядом валялось охотничье ружьё.

Пьяный хозяин — крупный мужчина с тяжёлым, опухшим лицом — стоял у стены. Глаза совершенно потерянные, руки дрожали. В них он всё ещё держал большую овчарку, которая только что пришла в себя после наркоза. Пёс слабо дёргался, мотал головой и тихо, растерянно скулил.

— Я думал… она умерла… — бормотал хозяин, качаясь из стороны в сторону. — Лежала, глаза закрыты, не дышала… Я… я не хотел… пошёл домой, взял ружьё… чтобы не мучилась… А он вдруг вышел из-за стола… Я случайно… Господи, я не хотел…

Ольга Викторовна опустилась на колени прямо в кровь, не раздумывая ни секунды.

— Сквозное. Кишечник задет, возможно, крупные сосуды. Гриднев — жгут и плазму! Серёга — носилки! Везём в восьмую на Машмете, она ближе всего.

Руки работали сами, быстро и отчаянно. Венфлон в вену, кислородная маска, тугая повязка. Молодой врач смотрел на них мутнеющими глазами и тихо, прерывисто шептал:

— Я просто… хотел вывести собаку… после наркоза… А он… выстрелил… прямо в меня…

Сергей почувствовал, как внутри что-то сжалось в тугой, болезненный узел. Опять. Опять человек, который просто делал свою работу. Опять кровь на полу. Опять чья-то глупость и алкоголь.

Хозяин вдруг дёрнулся. Овчарка в его руках окончательно очнулась, испуганно заскулила и сильно рванулась. Мужик инстинктивно прижал её к себе сильнее и, шатаясь, бросился к выходу.

— Не забирайте… она же моя… — хрипел он.

Участковые кинулись следом. Через минуту из тёмного двора донеслись крики, рычание овчарки, глухие удары и отчаянный мужской вой.

Раненого уже несли в УАЗик. Ольга Викторовна бежала рядом, одной рукой держа капельницу, другой — прижимая повязку.

— Гони, Серёга… Пожалуйста, быстрее…

УАЗик рванул с места. Сирена взвыла высоко, надрывно, будто кричала за всех них. В тесном салоне пахло порохом, свежей кровью и страхом. Врач стонал сквозь зубы, лицо его становилось всё бледнее.

— Держись, брат… — тихо повторяла Ольга Викторовна, вытирая ему лоб. — Мы тебя довезём. Обязательно довезём.

Сергей вёл жёстко, но точно. В голове крутилась одна мысль: «Опять мы. Опять детская. Опять, когда уже почти невозможно».

Они домчались до Городской клинической больницы №8 за семь минут. У входа в приёмное уже ждали реаниматологи с каталкой. Раненого переложили и сразу увезли.

Бригада осталась стоять под дождём — мокрые до нитки, в чужой крови, вымотанные.

Через двадцать минут к больнице подлетел тёмно-серый Seat Leon. Из него выскочили Максим, Илия и Алексей — все трое без лишних слов, в серых толстовках.

— Мы сюда, — коротко бросил Максим. — У парня четвёртая положительная. Можно любую. Приехали сдавать.

В приёмном их уже ждали. Медсестра быстро оформила.

Максим шагнул первым.

— Я.

— Ел сегодня?

— Шаурму часа три назад…

— Отказ.

Максим отошёл, тяжело сжав челюсти.

Илия и Алексей сели в кресла. Оба бледные, глаза ввалившиеся — за весь день так и не поели.

— Мы голодные, — спокойно сказал Илия. — Берёте?

Их взяли сразу. Кровь потекла в пакеты. Илия молча смотрел в стену. Алексей закрыл глаза и тихо выдохнул.

Пока они сдавали кровь, в операционной боролись за жизнь их коллеги.

Через полтора часа вышел хирург. Лицо усталое, но кивнул:

— Операция прошла. Кишечник зашит, сосуды тоже. Пуля прошла навылет. Будет жить. Но первые дни будут очень тяжёлыми.

Максим стоял в коридоре и смотрел на два полных пакета крови. Илия и Алексей были белые как мел, но оба слабо улыбнулись.

Сергей, Ольга Викторовна и Гриднев подошли ближе.

— Спасибо, что довезли, — тихо сказал Максим. — Если бы не вы… могли и не успеть.

Ольга Викторовна только кивнула. Глаза у неё были сухие, но очень тяжёлые.

Они вышли на улицу. Дождь всё моросил. УАЗик стоял рядом с Seat Leon. В салоне — тёмные подсохшие пятна крови.

Ольга Викторовна достала сигарету, но так и не прикурила — просто вертела в пальцах.

— Ветврача… в собственном кабинете… — тихо проговорила она. — Из-за того, что человек в пьяном угаре решил, будто его собака уже мертва.

Сергей завёл двигатель. Сирену выключил.

— Едем.

УАЗик медленно отъехал от восьмой больницы. В зеркале заднего вида ещё несколько секунд светились огни приёмного отделения и тёмный силуэт Seat Leon.

Где-то внутри здания молодой ветеринар сейчас лежал под яркими лампами и цеплялся за жизнь. А в старой «буханке» пахло кровью, порохом и той усталостью, которую уже невозможно отмыть.

Ночь на Машмете продолжалась.

Черновая глава моей будущей книги о двух бригадах - детской скорой и ветеринарной клиники. Если понравилось, то на днях выложу следующую черновую главу. Так же можете ознакомиться с другой моей работой, циклом романов Хроники Последней Эпохи, бесплатно на площадках для чтения, есть электронная, аудио и бумажные версии.

Назвали её Лизой.

Первые недели были самыми тяжёлыми. Лиза почти не ела — только лакала воду и пряталась в самый дальний угол клетки. Каждый укол превращался в маленькую войну: она тряслась, скулила, пыталась укусить слабой пастью. Капельницы с глюкозой и витаминами ставили по два раза в день. Алексей ночами сидел с ней на руках, потому что стоило положить на подстилку — она начинала биться в мелкой дрожи.

— Ешь, маленькая, — шептал он, поднося шприц с жидким кормом. — Теперь тебя никто не вернёт.

Хозяева приходили каждый день. На четвёртой неделе, когда Лиза весила всё те же пять с половиной килограммов и продолжала трястись от каждого шороха, девушка тихо сказала Максиму в коридоре:

— Может… нам её вернуть в питомник? Мы не справляемся. Нам страшно, что она умрёт у нас дома…

Максим долго молчал, потом ответил жёстко:

— Вернуть? К тем, кто её чуть не угробил? Посмотрите на неё. Она уже боится вас. Боится, что вы тоже бросите.

В тот же вечер хозяева увидели, как Лиза, услышав их голоса, забилась под стол и заскулила, прижав уши. Девушка заплакала. Парень стоял белый, сжимая кулаки.

— Мы не вернём, — сказал он хрипло. — Мы её заберём. Какой бы она ни была.

И они остались.

Месяц за месяцем Лиза медленно оттаивала.

Сначала она перестала прятаться при виде людей. Потом начала вилять коротким хвостом, когда Алексей заходил в стационар. Потом впервые осторожно схватила игрушку — резинового ёжика — и тихонько пискнула. Лапы выпрямлялись, спина становилась ровнее, шерсть превращалась из свалявшегося войлока в мягкие светлые кудряшки. К июлю она уже весила восемь с половиной килограммов — живая, любопытная, с мокрым носом и постоянным желанием запрыгнуть кому-нибудь на колени.

Когда хозяева забирали её домой, Лиза крутилась вокруг них, подпрыгивая на всех четырёх, и впервые за всё время громко, заливисто тявкнула от радости. Девушка плакала. Парень улыбался сквозь слёзы и повторял:

— Мы тебя не бросим. Никогда.

А потом наступил октябрь.

Максиму пришло фото.

Яркое солнце. Синее море до горизонта. Пальмы. И Лиза — уже двенадцать килограммов блестящего, упитанного счастья. Шерсть пышная, уши развеваются на ветру, розовый язык наружу. Рядом загорелые, счастливые хозяева.

Подпись: «Лиза шлёт всем огромный привет из Батуми! Разъелась на солнышке! Спасибо, что спасли нашу девочку».

Илия взял телефон, долго смотрел и вдруг тихо засмеялся — тёплым, редким смехом.

— Вай мэ… У меня на родине так разъелась на солнышке. Смотри, какая красавица.

Он откинулся на стуле, глядя в окно, где всё ещё моросил воронежский дождь, и заговорил:

— Я с бабушкой каждое лето в Батуми ездил. Тогда только первые небоскрёбы начинали расти. Стоишь на набережной, солнце печёт, море блестит, а над головой эти высотки — будто Грузия тоже решила стать большой. Бабушка покупала мне чурчхелу, а я всё смотрел вверх и думал: вот это настоящий мир.

Илия замолчал, улыбаясь фото.

— А теперь эта маленькая обманутая собачка бегает там. Под теми же домами. Живая. Счастливая.

Максим забрал телефон, посмотрел ещё раз и впервые за долгое время улыбнулся по-настоящему — уголками глаз.

Алексей сидел рядом и медленно гладил по чёрной блестящей шерсти молодого кролика, которого завели вместо старого белого. Оззи. Тот тихо шевелил ушами и жевал сено, привалившись к руке.

— Иногда стоит поверить, — тихо сказал Алексей.

За окном лил дождь. А где-то далеко, в Батуми, по горячей гальке носилась Лиза — бывшая пять килограммов рахита, страха и обмана, а теперь целых двенадцать килограммов солнца, моря и второй жизни.


Черновая глава моей будущей книги о двух бригадах - детской скорой и ветеринарной клиники. Если понравилось, то на днях выложу следующую черновую главу. Так же можете ознакомиться с другой моей работой, циклом романов Хроники Последней Эпохи, бесплатно на площадках для чтения, есть электронная, аудио и бумажные версии.

Старший парень сглотнул.

— У нас три тысячи двести рублей собрали во ВКонтакте… Это всё.

Максим помолчал. Потом кивнул.

— Лечим.  Возьмём лишь за препараты.

Они приходили почти каждый день.

Сначала кот лежал пластом. Задние лапы были холодными, мёртвыми. Потом начал ползать — странно, высоко поднимая переднюю часть тела и подтягивая задние, как большой чёрный паук. Так и прозвали — Паук.

Каждый день Максим смотрел, как подростки делают ему массаж. Как девочка осторожно держит кота в тёплой ванне, а он дрожит и тихо мяукает от бессилия. Как старший парень, стиснув зубы, разрабатывает атрофированные лапы.

Через месяц Паук начал вставать. Шатко. Дрожа всем телом. Задние лапы были тонкими, как палки, мышц почти не осталось.

Через два месяца он уже ходил. Неловко, раскачиваясь из стороны в сторону, будто задняя часть тела ему не принадлежала.

Через четыре месяца кот ходил почти нормально. Неуверенно, но ходил.

Когда они в очередной раз пришли, старший парень спросил:

— Можно мы его в деревню к бабушке возьмём? На неделю. Он уже выписан.

Максим долго смотрел на кота, который уже уверенно ходил по приёмной, и тихо сказал:

— Можно. Только следите за ним.

Через десять дней позвонили в панике. Паук сбежал. Нашёл дыру в заборе и ушёл в лес. Искали два дня. Нашли под кустом — грязного, исхудавшего, еле живого. Он лежал и едва дышал.

Привезли обратно. Максим осмотрел его молча, сделал уколы и сказал только одно слово:

— Домой.

В день рождения Максима дверь клиники открылась.

Те же трое. Девочка несла кривой домашний торт с неровной надписью «Спасибо». Крем был дешёвый, буквы кривые, но торт они пекли сами.

— Денег не было… — тихо сказала девочка. — Но мы очень старались.

Максим взял торт. Поставил на стол в ординаторской.

Илия молча закурил. Алексей отвернулся к окну и долго смотрел на дождь.

Девочка вдруг заплакала — тихо, но сильно, плечи дрожали.

— Вы сказали… один процент… А он ходит. Он живой. Спасибо вам…

В ординаторской стало очень тихо.

Максим смотрел на кривой торт и молчал. Потом медленно провёл рукой по лицу.

— Ешьте сами, — сказал он хрипло. — Я сегодня сладкого не хочу.

Подростки ушли.

Торт остался стоять нетронутым.

Один процент.

Иногда он срабатывает.

Но даже когда срабатывает, внутри всё равно остаётся тяжёлое, липкое чувство, будто ты снова обманул смерть, а она просто сделала шаг назад и ждёт следующего раза.

Паук сидел в углу приёмной и медленно вылизывал лапу. Чёрный кот, который когда-то совсем не мог ходить.

А Максим всё смотрел на кривой торт и думал, сколько ещё раз один процент будет решать — кто останется жить, а кто нет.

Черновая глава моей будущей книги о двух бригадах - детской скорой и ветеринарной клиники. Если понравилось, то на днях выложу следующую черновую главу. Так же можете ознакомиться с другой моей работой, циклом романов Хроники Последней Эпохи, бесплатно на площадках для чтения, есть электронная, аудио и бумажные версии.