Главы Доброе имя и Дни Колхозные⁠⁠

ДОБРОЕ ИМЯ
Вечер в «Коржающем Корги» выдался неожиданно тихим и почти торжественным. Последний пациент уехал ещё до сумерек, в стационаре наконец-то затихли даже самые беспокойные голоса. Снег падал медленно, крупными мягкими хлопьями, подсвеченными жёлтым светом фонаря над крыльцом. Воздух был холодным, чистым и немного горьковатым — как всегда в ноябре.

Максим, Илия и Алексей вышли на задний двор, к старой деревянной скамейке и самодельной пепельнице на кирпиче. Это место давно уже называлось просто «курилка». Здесь никогда не было пафоса, только усталость, сигаретный дым и редкие разговоры, которые не случались в рабочее время.

Илия первым достал сигареты, прикурил и, глубоко затянувшись, спросил, глядя в темноту:

— Макс… а расскажи честно. Как ты вообще решился свою клинику открывать? Я до сих пор иногда думаю — после всего того дерьма, через которое ты прошёл, как ты не плюнул на всё к чертям и не ушёл куда-нибудь подальше?

Максим долго молчал. Красная точка сигареты дрожала в его пальцах. Снежинки тихо садились на его плечи и таяли. Наконец он усмехнулся — устало, но без горечи.

— Думал открыть вместе с одним парнем из «Кошкодавки номер пять». Мы там тогда оба работали. Нормальные вроде отношения были. Скинулись деньгами пополам, нашли хорошее помещение на Левом берегу, уже почти договор аренды подписали. Я даже название заранее придумал. А потом его жена, как оказалось, была в очень хороших отношениях с директором. Всё ему рассказала. На следующий день ко мне приехали четверо. Без лишних слов. Просто сказали: «Ты тут молодой ещё, не лезь в этот бизнес». Деньги забрали. Все до копейки. Я даже спорить не стал. Отдал и ушёл.

Илия тихо выматерился по-грузински и сплюнул в снег.

— Суки…

— Да ладно, — Максим пожал плечами. — Я тогда ещё совсем зелёный был. Думал, что если честно работать и не обманывать людей, то и вокруг тебя будут такие же. Наивный идиот.

Алексей, который до этого молча слушал, тихо спросил:

— А дальше что?

— Дальше пошёл в другую клинику. Сказал директору прямо: «Мне нужно очень много работать. Я готов пахать как проклятый, без выходных и праздников». Тот обрадовался. Через четыре месяца я уже был главврачом. А потом началось самое интересное… — Максим криво улыбнулся. — Стали обманывать с зарплатой. Сначала «забыли» двадцать процентов, потом тридцать, потом вообще говорили, что «ты и так много получаешь». Смотрят тебе в глаза и с честным лицом занимаются газлайтингом: «Максим, ты что, нас обманываешь? Мы же тебе всё платим». Я полгода это терпел. Молчал. А потом понял — всё. Продал машину, продал свою долю в квартире матери, занял у друзей. Позвонил вам двоим… и мы открылись.

Во дворе стало очень тихо. Только снег мягко шуршал по крыше и веткам деревьев.

Илия кивнул и спросил после паузы:

— А нормальные руководители у тебя вообще были? Или везде такое дерьмо?

Максим задумался. На его лице появилась редкая, тёплая, почти светлая улыбка.

— Был один. В «Чумной Крысе». Старый ветеринар, тоже Максим Александрович. Меня к нему на практику отправили ещё студентом. Первый месяц я вообще бесплатно работал. Полы мыл, клетки чистил, собак на руках держал по пять-шесть часов кряду. А он меня учил. Каждый день, спокойно и жёстко. «Работай честно, Максим. Никогда не обманывай хозяина, даже если он сам этого хочет. Лучше сделай скидку, чем возьмёшь лишнее. Нет ничего важнее доброго имени. Потому что если имя испортишь — потом хоть золотые горы людям предлагай, всё равно не поверят».

Максим замолчал, глядя куда-то в темноту. Снежинки продолжали медленно падать ему на плечи.

— А потом… мы с Анной отдыхали в Таиланде. Это был наш последний совместный отпуск. Она ещё была жива. У нашей овчарки вдруг случилась пиометра. Огромная. Собака скрывала боль до последнего — овчарки же такие, терпят молча, пока совсем не станет плохо. Анна заметила, что что-то не так. Мы срочно полетели обратно в Воронеж. Родители отвезли собаку прямо к нему, в «Чумную Крысу». Он принял их среди ночи, хотя уже был дома. Операция длилась пять с половиной часов. Матка была вся в гное, а селезёнка выросла в такую огромную колбасину — двадцать пять, может, тридцать сантиметров. Он удалил и то, и другое. Когда я потом приехал, он вышел ко мне в халате, уставший, но спокойный, и сказал: «Макс, ты теперь должен жить так, чтобы я за тебя никогда не краснел». Я стоял в коридоре и чуть не заплакал, как маленький.

Илия и Алексей молчали. Только снег тихо шуршал.

Максим затушил сигарету о кирпич и тихо закончил:

— Вот поэтому у нас так. Не потому, что мы самые умные или самые крутые. А потому что когда-то один человек меня нормально научил. И я не хочу, чтобы кто-то когда-нибудь сказал про нашу клинику: «Они обманули». Или «Они просто деньги зарабатывают». Пусть говорят что угодно, но только не это.

Он поднялся со скамейки, отряхнул снег с плеч.

— Ладно, хватит философии. Завтра в семь первый выезд.

Илия улыбнулся в темноте:

— Доброе имя, да?

Максим уже шёл к двери, но на секунду остановился и ответил, не оборачиваясь:

— Доброе имя.

Дни Колхозные

Вечер выдался тяжёлым, сырым и каким-то особенно гнетущим. Снег с дождём падал густыми, тяжёлыми хлопьями, которые сразу превращались в холодную кашу под ногами. В «курилке» за «Коржающим Корги» — старой деревянной скамейке у забора — собрались трое. Максим, Илия и Алексей. Никто не договаривался. Просто все одновременно вышли на улицу, будто почувствовали, что сегодня Илия наконец расскажет то, о чём раньше всегда обходил стороной.

Илия стоял, облокотившись на забор, и курил уже третью сигарету подряд. Обычно он был самым шумным и разговорчивым из них, но сегодня молчал дольше обычного. Снежинки медленно садились ему на плечи, таяли и стекали тёмными каплями по куртке. Максим и Алексей не торопили. Они просто стояли рядом, грея руки о кружки с горячим чаем, и ждали.

Наконец Илия глубоко затянулся, выдохнул дым в мокрый снег и тихо, почти хрипло начал:

— Я вам никогда толком не рассказывал, почему я из агрохолдинга ушёл… Особенно в самый разгар ковида.

Он помолчал, глядя, как снежинки тают на горящем кончике сигареты.

— Меня туда переманили очень хорошей зарплатой. Сказали: «Будешь главным ветеринаром на комплексе, почти полная свобода, современное оборудование». Я повёлся. Приехал… и понял, куда попал.

Зимой у них начался пастереллёз. Массово. По пятьдесят трупов в день. Иногда шестьдесят. Молодые бычки, телки, иногда целые группы в одном загоне. Утром приходишь — а они уже лежат рядами. Некоторые ещё дышат, пытаются поднять голову, но уже не могут встать. Мы физически не успевали их убирать. Их просто цепляли тросом за задние ноги и волокли за комплекс, в огромную яму. А потом туда же заливали солярку и поджигали. Прямо так. Яма горела сутками. Чёрный жирный дым стоял столбом над полями. Запах горелой шерсти, мяса, солярки и чего-то сладковато-гнилого… я до сих пор иногда просыпаюсь от него посреди ночи.

Илия замолчал. Снег продолжал падать ему на плечи и таять.

— Вакцины дублировались в трёх разных видах. Коррупция. Лечить нормально не давали — только один укол антибиотика. «Себестоимость не должна расти».

Он горько усмехнулся.

— А ещё там с рогами творилось полное безумие. Телятам должны были вовремя наносить специальный гель на рожки, чтобы они не росли. Если вовремя не нанесли — рога уже начинали нормально расти. И тогда их просто пилили болгаркой. Без анестезии. Животных фиксировали в станке так, что они вообще не могли дёрнуться. Болгарка визжит, искры летят во все стороны, кровь брызжет на стены, на людей, на пол. Бычки орут так, что уши закладывает. А некоторые коллеги стояли рядом и ржали: «Смотри, как дёргается, будто танцует».

Илия стиснул челюсти.

— Кастрацию тоже делали шуруповёртом. Обычной дрелью. Животных фиксировали в станке намертво. Просто крутили. Без нормальной анестезии. Некоторые потом через месяц-два умирали от перитонита. Я видел, как коллеги смеялись, когда бык кричал от боли. Один даже снимал на телефон.

Он глубоко затянулся.

— А ещё при строительстве комплекса неправильно рассчитали розу ветров. Клетки на 250 голов стоят практически без ветрозащиты. Ветер дует вдоль рядов, и бычки болеют пневмонией круглый год. Постоянно. Это даже считалось «крутым мясом» — мол, закалённые. А на деле просто хронически больные животные. Техники тоже вечно не хватало. Навоза в клетках было столько, что в плохую погоду человек мог провалиться по пояс. А в обычные дни — почти всегда по щиколотку или до середины сапога. Вонь стояла такая, что иногда голова кружилась.

Илия замолчал, глядя в темноту.

— А потом был тот бычок, который меня окончательно сломал.

— Он застрял в грязи по брюхо. Зима, грязь была по колено. Я прибежал, хотел трактор звать. Начальник цеха говорит: «Не трогай. Пусть лежит. Выгоднее страховку получить». Три дня я проходил мимо. Он был ещё живой. Мычал тихо. Скотники тайком носили ему воду и еду, говорили шёпотом: «Мы ему потихоньку носим, только ты не говори». А он слабел.

На четвёртый день я не выдержал. Пошёл к начальству и соврал, что бычок уже мёртвый. Дали трактор. Мы его вытащили. Он был ещё живой. Я начал лечить.

Илия посмотрел на Максима и Алексея.

— А в тот самый день, когда я решил уходить, мне позвонил Максим и сказал: «Илья, мы открываем свою клинику. Ты с нами?» Я ответил сразу: «Да. Я с вами».

Он затушил сигарету о забор.

— Вот поэтому я здесь. Потому что устал смотреть, как животных убивают не болезнью, а человеческой жадностью и равнодушием.

Снег продолжал падать. В «курилке» было очень тихо.

Максим кивнул и тихо сказал:

— Хорошо, что ты тогда ответил на звонок.

Илия улыбнулся уголком рта:

— Хорошо, что ты позвонил.

Черновая глава моей будущей книги о двух бригадах - детской скорой и ветеринарной клиники. Если понравилось, то на днях выложу следующую черновую главу. Так же можете ознакомиться с другой моей работой, циклом романов Хроники Последней Эпохи, бесплатно на площадках для чтения, есть электронная, аудио и бумажные версии.