Татьяна и Анфиса⁠⁠

Татьяна стояла перед дверью ветклиники «Сутулый Пёс» и нервно переминалась с ноги на ногу. В руках она держала переноску, из которой доносилось низкое, раздражённое урчание. Анфиса уже третий день была не своя. Кошка смотрела сквозь прутья решётки так, будто знала что-то страшное, чего не знала хозяйка.

В «Коржающем Корги» на двери висела холодная табличка «Закрыто до 20 мая». Татьяна трижды перечитала её, выругалась тихо и пошла сюда — в ближайшую открытую клинику.

Внутри пахло застарелой дезинфекцией, мокрой шерстью и чем-то приторно-сладким, будто старым кормом. За стойкой сидела женщина с усталым, но цепким взглядом.

— Криворучко Анна Геннадиевна, — представилась она. — Что у вас случилось?

Татьяна поставила переноску на стол. Анфиса мгновенно зашипела — низко, предупреждающе, как всегда, когда вокруг были чужие люди.

— Она третий день странная… — Татьяна говорила быстро, почти оправдываясь. — Смотрит как-то не так. Не ест почти. И агрессивная стала. К себе не подпускает.

Анна Геннадиевна кивнула и осторожно открыла дверцу переноски. Анфиса выскочила как пружина — выгнула спину дугой, шерсть встала дыбом, уши прижались. Жёлтые глаза сузились в две злые щёлки. Она смотрела на женщину так, будто та была лично виновата во всех бедах мира.

— Ого, — тихо протянула Анна. — Характерная барышня.

Из кабинета вышел мужчина лет пятидесяти — плотный, с седеющей бородкой и тяжёлыми, уверенными руками. Криворучко Сергей Петрович.

— Давайте я попробую, — спокойно сказал он.

Он присел на корточки медленно, без резких движений. Анфиса зашипела громче, ударила лапой по воздуху, показав белые клыки. Сергей Петрович не отступил. Говорил тихо, почти ласково:

— Ну что ты, красавица… Давай посмотрим, что у тебя болит…

Анфиса не далась. Она метнулась в угол кабинета, забилась под стул и оттуда рычала — низко, утробно, как маленькая разъярённая пантера. Когда Сергей Петрович попытался дотянуться до неё, кошка молниеносно полоснула его по руке. Кровь выступила сразу, яркая.

— Понятно, — хмыкнул он, вытирая руку салфеткой. — Подход нужен особый.

Они пробовали вдвоём. Анна Геннадиевна пыталась отвлечь Анфису шуршащей игрушкой, Сергей Петрович — аккуратно взять за шкирку. Кошка выворачивалась, шипела, била лапами. В какой-то момент она даже укусила Анну за палец — не сильно, но достаточно, чтобы та тихо ойкнула и отдёрнула руку.

Через двадцать минут все трое были потные и раздражённые. Анфиса снова забралась под стул и оттуда смотрела на них с неприкрытой ненавистью.

Сергей Петрович выпрямился, тяжело выдохнул и вытер лоб тыльной стороной ладони.

— Слушайте, Татьяна… Мы её даже толком осмотреть не можем. Она в сильном стрессе, агрессия высокая. Но внешне — ничего критичного. Глаза чистые, слизистые нормальные, дыхание ровное. Скорее всего, просто психологический сбой. Бывает у кошек.

Анна Геннадиевна кивнула, обматывая палец пластырем.

— Давайте успокоительное на пару дней пропьём. И наблюдайте внимательно. Если не пройдёт — приходите, когда сможем её нормально посмотреть. Может, под седацией.

Татьяна вышла из клиники с тяжёлым, липким чувством на душе. Анфиса в переноске молчала — только иногда тихо, угрожающе урчала сквозь зубы.

На улице уже смеркалось. Холодный ветер трепал волосы. Татьяна шла домой и всё время оборачивалась на переноску, будто ждала, что кошка сейчас скажет ей что-то важное.

Но Анфиса молчала.

И смотрела тем самым тяжёлым, древним взглядом — будто знала, что всё совсем не так хорошо, как сказали в «Сутулом Псе».

Дома стало только хуже.

Анфиса лежала на любимом подоконнике и смотрела в одну точку. Глаза у неё были мутные, будто покрытые тонкой серой плёнкой. Она почти не ела. Когда Татьяна подносила миску ближе, кошка слабо шипела и отворачивалась, словно даже запах еды вызывал у неё отвращение. Иногда она всё-таки вставала, чтобы попить, и тогда было видно, как мелко дрожат задние лапы и как тяжело ей держать голову.

Татьяна звонила в «Сутулый Пёс» каждый день. Ей отвечали одно и то же: «Продолжайте успокоительное. Наблюдайте». Голоса становились всё более равнодушными.

На четвёртый день Анфиса перестала ходить в лоток. Просто лежала и тихо, протяжно стонала — низко, почти по-человечески. Татьяна сидела рядом на полу всю ночь, гладила её по голове и шептала:

— Ну пожалуйста… потерпи ещё чуть-чуть… я найду кого-нибудь…

На пятый день она не выдержала.

В три часа ночи, дрожащими пальцами, нашла в старых переписках номер Максима. Долго набирала. Гудки казались бесконечными.

— Алло… — голос Максима был хриплый, сонный.

— Максим… это Татьяна. У меня кошка… Анфиса. Ей очень плохо. Я была в «Сутулом Псе», они сказали — всё нормально… а ей хуже. Намного хуже. Пожалуйста…

Максим долго молчал. Где-то на фоне слышался тихий дождь по стеклу.

— Привозите утром. Но… у нас всё сложно. Ковид. Ограничения. Официально мы не работаем.

Утром город был уже другим.

Пустые улицы. Редкие прохожие в масках шли быстро, опустив головы, будто боялись даже посмотреть друг на друга. На входе в клинику висела новая табличка и объявление: «Приём только по предварительной записи и только в экстренных случаях. Маски обязательны. Нарушителей будем передавать в полицию».

Татьяна стояла у двери с переноской в руках. Анфиса внутри почти не шевелилась.

Максим открыл сам. Без халата, в обычной толстовке. Лицо усталое, глаза красные.

— Заходи быстрее, — сказал он тихо. — Если кто увидит — будут проблемы.

В смотровой он включил только одну лампу. Свет был холодный, тусклый.

— Давай посмотрим.

Он осторожно достал Анфису. Кошка даже не сопротивлялась — только слабо мяукнула. Максим сделал УЗИ. Долго молчал, водя датчиком. Потом взял кровь.

Когда результаты пришли, он долго смотрел на экран, потирая переносицу.

— Почки, — сказал наконец. — Поликистоз. В пять лет. Обе почки сильно поражены. Одна уже почти не работает.

Татьяна медленно села на стул, будто ноги перестали держать.

Следующий год стал для неё бесконечным серым коридором.

Максим выключил УЗИ-аппарат. В клинике стало очень тихо.

Он долго смотрел на экран, потом провёл рукой по лицу, будто пытался стереть усталость. Наконец повернулся к Татьяне.

— Почки, — сказал он тихо и тяжело. — Поликистоз. Обе сильно поражены. В пять лет. Одна уже почти не работает.

Татьяна медленно опустилась на стул. Ноги перестали держать. Переноска стояла у неё на коленях, и Анфиса внутри лежала неподвижно, только иногда слабо вздрагивала.

— Как… в пять лет? — голос у Татьяны был чужой, хриплый. — Она же ещё совсем молодая…

Максим сел напротив. Он не стал ничего приукрашивать.

— Бывает. Иногда врождённое. Иногда просто не повезло. Сейчас важно понять, насколько далеко зашло. Будем бороться, но… это надолго.

Татьяна кивнула, но кивок получился деревянным. Она осторожно открыла переноску и погладила Анфису по голове. Кошка даже не отреагировала. Только посмотрела на хозяйку тем самым тяжёлым, древним взглядом, будто уже знала, что всё это зря.

С того дня начался год, который Татьяна потом будет вспоминать как один длинный, серый, бесконечный коридор.

Каждое утро она просыпалась от того, что Анфиса тихо стонала в углу комнаты. Кошка уже почти не ходила. Задние лапы подволакивались, спина горбилась. Татьяна брала её на руки, несла в ванную, держала над лотком, потому что сама Анфиса уже не могла забраться. Потом кормила с шприца специальной почечной пастой. Каждые три часа — точно по часам.

На улицах было страшно.

Город будто вымер. Пустые тротуары, редкие прохожие в масках, которые шли, опустив глаза, и старались обходить друг друга за метр. На остановках люди стояли далеко друг от друга, как чужие. В аптеках и магазинах висели объявления: «Маски обязательно. Без маски не обслуживаем». Иногда слышались сирены скорой — далёкие, но постоянные. Все боялись. Все ждали, когда это кончится.

Татьяна тоже боялась. Но страх за Анфису был сильнее.

Максим приходил на дом два-три раза в неделю. Надевал маску, тщательно мыл руки, работал в перчатках. Ставил капельницы, делал уколы, смотрел анализы. Иногда они сидели на кухне и пили чай в тишине. Татьяна спрашивала одно и то же:

— Она может поправиться?

Максим отвечал честно:

— Мы можем замедлить. Но вылечить уже не получится.

Каждый раз, когда Максим уходил, Татьяна садилась на пол рядом с Анфисой и плакала. Тихо, чтобы не потревожить кошку. Анфиса иногда подползала ближе, клала голову ей на колени и слабо мурлыкала — будто утешала.

Месяцы тянулись мучительно медленно.

Были дни, когда Анфисе становилось чуть лучше. Она начинала есть сама, даже пыталась играть с мячиком. Тогда Татьяна звонила Максиму и почти кричала в трубку от счастья:

— Она ест! Она играет!

А потом наступали плохие дни. Анфиса снова отказывалась от еды, лежала пластом, дышала тяжело и часто. Татьяна сидела рядом ночами, держала кошку на руках и шептала:

— Не уходи… пожалуйста, не уходи…

На улице тем временем становилось всё страшнее. Ковидные ограничения ужесточились. По телевизору показывали пустые полки в магазинах и графики смертности. Люди перестали выходить без крайней необходимости. Татьяна ходила только в аптеку и за специальным кормом. Возвращалась домой и чувствовала, как весь город вокруг медленно задыхается.

А она задыхалась вместе с Анфисой.

Год борьбы превратился в ритуал. Утром — анализы, капельницы, измерение давления. Днём — попытки накормить. Вечером — тихое отчаяние, когда кошка снова отказывалась есть. Татьяна похудела, глаза ввалились, волосы потускнели. Она почти не спала. Сидела рядом с Анфисой и гладила её, пока та не засыпала.

Иногда Анфиса смотрела на неё так, будто просила: «Отпусти меня».

Татьяна не отпускала.

Последние две недели были самыми тяжёлыми.

Анфиса уже почти не вставала. Лежала на своей любимой подушке и смотрела в потолок. Дыхание стало поверхностным и частым. Максим приезжал каждый день. Он уже не говорил «мы боремся». Он просто молча делал всё, что мог.

В один холодный ноябрьский вечер Анфиса перестала есть совсем. Лежала и смотрела на Татьяну тем самым тяжёлым взглядом.

Максим приехал поздно. Осмотрел. Долго молчал. Потом тихо сказал:

— Больше мы ничего не можем, Тань. Она мучается.

Татьяна кивнула. Слёз уже не было. Только пустота.

Они усыпили Анфису дома. На той самой подушке. Максим держал кошку на руках до самого конца. Анфиса ушла спокойно — просто закрыла глаза и перестала дышать.

После этого Татьяна долго стояла у окна и смотрела на пустую улицу.

Она так и не завела больше ни одной кошки.

Иногда, проходя мимо «Коржающего Корги», она останавливалась и долго смотрела на вывеску. Иногда заходила в «Сутулый Пёс», просто чтобы посмотреть на Анну Геннадиевну и Сергея Петровича. Те здоровались тепло, но неловко.

А Татьяна всё равно каждый вечер, ложась спать, клала руку на то место на кровати, где когда-то спала Анфиса.

И тихо шептала в темноту:

— Прости меня… я должна была сразу к Максиму бежать.

Черновая глава моей будущей книги о двух бригадах - детской скорой и ветеринарной клиники. Если понравилось, то на днях выложу следующую черновую главу. Так же можете ознакомиться с другой моей работой, циклом романов Хроники Последней Эпохи, бесплатно на площадках для чтения, есть электронная, аудио и бумажные версии.