Серия «Байки из ЖЭКа»

Людка-Нахлебница весила килограммов сто пятьдесят, никогда в своей жизни не работала, из дома почти не выходила, а последние годы жила тем, что приносили собутыльники. Те поначалу угощали Людку, что называется, «за красивые глаза», но, когда «глаза» разбарабанило настолько, что перестало влезать в кресло, поток желающих поубавился. Тогда за Людкино пропитание стала взяла ответственность пожилая мать: приносила сосиски, крупу, куриные шеи для бульона, ну и еще по мелочи – на что пенсии хватало. Но не так давно Людкину мать обобрали на вокзале в далеком Архангельске, куда та ездила проведать сестру; отобрали деньги, документы, да еще и проломили голову, так что старушка не смогла объяснить стражам порядка, кто она и откуда и, ожидаемо, затерялась на просторах страны. А про саму Людку-Нахлебницу вспомнили только, когда та протекла к соседям Тело три недели пролежало на диване возле работающей батареи. Слесарь, вскрывший дверь, выблевал завтрак на придверный коврик.

После покойницы остались батарея бутылок (некоторые с мочой: Людка ленилась вставать с дивана, чтобы сходить по-маленькому), полная квартира мусора и черное пятно под диваном. Управляющая компания предложила Галине за уборку пять тысяч. Пенсии Галине не хватало, так что она мыла подъезды, ну и от этой мелкой халтуры отказываться не стала.

В квартире лопались под ногами тараканы, обои возле дивана пропитались жирной трупной влагой, а бутылки опрокинули санитары, забиравшие тело, так что в гнилостную вонь вплетался запах застарелой мочи. Убираясь, Галина обнаружила под раковиной старые, советские еще весы. Вспомнив, что лет сто как не взвешивалась, зачем-то поставила ноги на схематично изображенные пятки, поглядела на стрелку. Та остановилась напротив восьмидесяти двух. Галина покряхтела – надо бы схуднуть, в ее возрасте каждый килограмм ощущался как два, да и врач на прошлой неделе ругался, мол, вы если вес не сбросите, то в любой момент сердечко – раз, и тю-тю.

«Тю-тю» Галине не хотелось. И села она на диету. Никакого хлеба, никакого майонеза, чай – без сахара. Питалась гречкой и курицей. Даже попросила сына заказать в интернете весы – китайские, электронные. Для физкультуры Галина была старовата, но решила отказаться от лифтов в пользу лестниц. Но почему-то продолжала набирать вес. Уже через две недели весы показали сотню.

Галина, конечно, не поверила. Сменила батарейку, обругала китайцев. А еще через неделю вновь пошла к врачу, а тот лишь цокал языком: по всем замерам выходило, что Галина похудела в талии и бедрах по меньшей мере на сантиметр, а меж тем даже точные врачебные весы показывали трехзначное число. На обратном пути, переходя дорогу, Галина чуть было не потеряла штаны, благо, вовремя подтянула и сделала себе мысленную пометку сделать дырочку в ремне.

А еще Галина стала замечать, что стоит ей отвернуться – как в тарелке становится меньше еды. Или, бывало, нальет себе чаю, потянется к пульту переключить канал, повернется – а на краю кружки уже коричневый налет, как бывает, когда отпиваешь. А еще скрипела по ночам под ней кровать. Тоже, казалось бы, мелочь – старая кровать, вот и скрипит; однако во время очередного приступа бессонницы Галина заметила, что даже когда она сама не шевелится, кровать продолжает издавать звуки, будто кому-то рядом с нею тоже не спится, и он ворочается. И мокрое пятно от слюней на подушке, дурно пахнущее нечищеными зубами почему-то то и дело обнаруживалось в районе затылка.

Запаниковала Галина, когда при очередном взвешивании у врача весы показали уже почти сто двадцать кило, и это притом, что ремень на юбке пришлось продырявить уже дважды и затянуть до того, что ткань собралась гармошкой вместе с обвисшей кожей живота. Врач не верил своим глазам, сходил за другими весами, перепроверил, но вес остался тем же – центнер с двадцатикилограммовым гаком. Проверив на всякий случай под одеждой, врач спросил раздраженно:

– Ты что ж, мать, гирю проглотила?

Галина обиделась, ничего не ответила и поехала домой. Ходить по ступенькам было все тяжелее, каждый шаг отдавался в позвоночник, колени ныли, решила поехать на лифте. Стоило ей зайти в железную коробку, как площадка под ней заметно просело. Побоявшись застрять, Галина все же пошла пешком.

Китайские весы Галина проверяла и мешками с картошкой, и пятилитровыми бутылками с водой, и гантелями, сохранивимися от покойного мужа. Взвешивали они исправно. Гантели тянули на шестнадцать килограммов, картошка – на девять, а сама Галина к концу месяца добралась до ста тридцати четырех. При этом ключицы выпирали все заметнее, щеки опали, из-под дряблой кожи проступили ребра. Выглядела она теперь килограммов на пятьдесят, однако кровать под ее весом провисала так, будто на нее прилег гиппопотам. Сына она старалась по пустякам не беспокоить, но тут все-таки решилась позвонить.

Вылера поначалу решил, что мать над ним издевается. Хотя Галина и просила привести священника или хотя бы какого-нибудь экстрасенса, вместо этого сын привез собственные напольные весы. Проверил приборы на себе, убедился, что оба показывают его привычные девяносто один, и попросил Галину встать еще раз. Цифры послушно перескочили за сотню.

– Ты фокусы на старости лет научилась показывать?

Валера попробовал поднять мать на руки. В молодости он занимался штангой, теперь работал грузчиком на мебельном складе и один таскал диваны, поэтому никакого подвоха не ожидал. Галина взвизгнула, сын покраснел, обхватил ее покрепче, хрустнул спиной и согнулся, заохав. Наконец, выслушал ее жалобы – на скрип кровати, пропадающую еду и чужие слюни на подушке и даже как будто проникся. Остался на ночь у матери.

Около трех часов его разбудило чавканье. Кто-то ел в комнате, неторопливо пережевывая и время от времени жадно втягивая слюну сквозь зубы. Валера заглянул в комнату Галины, и увидел, что та лежит лицом к стене, а матрас за ее спиной глубоко промят. Вмятина начиналась возле подушки, расширялась к середине кровати и заканчивалась там, где под одеялом должны были находиться чьи-то толстые ноги. На тумбочке стояла пустая тарелка, хотя перед сном он сам настрогал ей бутербродов с колбасой, чтобы весьма отощавшая на вид мать хоть чего-то поела.

Он включил свет, растолкал Галину и принялся осматривать комнату. Под кроватью никого не нашел, форточка оказалась закрыта, а вот возле подушки обнаружилась колбасная шкурка обсосанная до прозрачности. Валера предложил забрать Галину к себе, но она отказалась: с невесткой отношения у нее не сложились, а потусторонней заразе, похоже, было все равно, где давить свою жертву.

На следующий день Галина снова пошла в Людкину квартиру. Ключи от нее все еще хранились в управляющей компании, потому что наследников Людка-Нахлебница, несмотря на многочисленные визиты собутыльников не наплодила, а потерявшаяся где-то в Архангельске мать на дочкины квадратные метры по очевидным причинам претендовать не могла. Диспетчеру Галина соврала, будто забыла внутри свои моющие средства.

После уборки запах сделался слабее, но вот черное пятно под диваном все еще можно было разглядеть. Оно блестело на вымытом полу, словно из досок продолжал понемногу вытапливаться покойницкий жир. Галина раскрутила крышечку на бутылке святой воды – сама набирала еще на прошлое Крещение – и щедро вылила ее на пятно, прочла трижды «Отче наш», дважды «Богородице, радуйся» и, на всякий случай «Тьфу-тьфу-тьфу три раза, не моя зараза!»

Чтобы проверить, ушла ли нечисть, требовалось взвеситься. Старые весы стояли под раковиной. Галина вытащила их, сняла тапочки и наступила на металлическую площадку. Стрелка ударилась в ограничитель возле ста шестидесяти и задрожала, пытаясь ползти дальше. Галина сошла, но стрелка осталась на месте – на какую-то секунду. За ее спиной скрипнули половицы, и вновь пустые весы, как им и было положено, показывали ноль. Вместе с тем, на плечи Галины легла такая тяжесть, что пришлось ухватиться за раковину.

Раз святая вода с молитвой не сработали, оставался лишь один верный способ: Галина решила уморить Людку голодом. Выбросила из холодильника курицу, гречку и молоко, оставив одну воду. Первые сутки кое-как перетерпела. На вторые по квартире пополз запах жареного лука из вентиляции; пришлось законопатить, а то в животе начинало ныть. Ночью Галина проснулась оттого, что кто-то сосал ее пальцы. Язык был горячий, шершавый и настойчиво залезал под ногти, вылизывая остатки грязи и кожного сала.

К утру весы показали сто семьдесят восемь. Галина обнаружила на внутренней стороне предплечья широкое красное пятно с отпечатками редких зубов. На третьи сутки Людка принялась жрать уже без стеснения: обсасывала пятки, вылизывала за ушами засохший кожный жир, долго мусолила складки на животе – притом, будто не снаружи, а изнутри. Галина худела прямо на глазах, и из зеркала на нее смотрело жалкое иссохшее существо, похожее на пленника Бухенвальда с фотографий. Когда Галина поняла, что от нее уже почти ничего не осталось, ей не хватило сил даже открыть дверь, чтобы выползти в подъезд и попросить соседей о помощи.

Валера приехал после полуночи, когда мать перестала отвечать на звонки. Дверь пришлось вскрывать вместе с соседями. Кровать под Галиной провалилась до самого пола, металлические ножки разъехались, несколько досок в паркете треснули. Сама же лежала на краю матраса, худая, голая и холодная. Кожа на руках, бедрах и животе была обсосана до блеска, возле сосков виднелись мелкие кровоподтеки, а лицо будто провалилось в рот и глазницы – будто ткань, накрывавшая кастрюлю. Простыня промокла от пота, мочи и жирной бурой жидкости, похожей на ту, которую Галина отмывала в Людкиной квартире. Электронные весы лежали рядом. Стеклянное их полотно потрескалось, и на дисплее навсегда застыла цифра в двести тридцать два килограмма.

Санитарам пришлось вызывать вторую бригаду. Вчетвером они кое-как переложили Галину на носилки, которые прогнулись посередине, хотя сама покойница на вид была едва ли тяжелее ребенка. Для похорон Валера заказал самый дешевый гроб. В день прощания выяснилось, что шестеро мужчин не могут поднять его с подставки. Пришлось доплачивать за усиленные ручки и нанимать подъемник, которым обычно опускали в землю гранитные плиты. Возле могилы одна стропа лопнула, гроб ударился о край и крышка съехала. Галину перекрутило, рот открылся, а платье неприлично задралось. Заохали родственницы, закачали головами могильщики, жена укоризненно ткнула Валеру:

– Да сделай же что-нибудь!

Тот спрыгнул в могилу матери, кое-как поправил похоронное платье, прикрыл ей рот и, отдуваясь, попытался вылезти наружу, но земля под руками осыпалась. Тогда двое дюжих могильщиков пришли на помощь – протянули Валере руки, дернули и… едва сами не сверзились в яму. Кое-как сына Галины посредством стропы и еще двоих мужиков удалось поднять. Отряхиваясь, они удивленно отдувались:

– Фу-ты, ну ты, конечно и боров. Сколько ж в тебе весу-то?

– Последний раз взвешивался – было девяносто один! – ответил Валера, но уже с сомнением в голосе.

***

Автор - Герман Шендеров

Больше рассказов здесь и здесь

#БАЙКИИЗЖЭКа

В девяносто шестом я работала фельдшером в поселке, который еще числился портовым, хотя море ушло от него на несколько десятков километров. За домами начиналось бесконечное соленое дно с ракушками, ржавыми якорями и брошенными судами. Рыбокомбинат закрыли, мужики перебивались случайными заработками и бухали. Когда поднимался ветер, на зубах начинала скрипеть соль, даже в закрытых квартирах.

ПГТ уже вымирал, когда на одном из выброшенных судов завелись женщины.

Первым о них рассказал водитель водовозки. Он уверял, что на старом траулере «Кама» работают проститутки. Денег они, правда, за свои услуги не требовали, оплату брали пресной водой, а после – позволяли делать с собой все, что пожелаешь. Скоро к «Каме» протоптали тропинку.

Этих женщин в поселке никогда не видели – ни в магазинах, ни на улицах, ни даже поблизости от «Камы». Все мужики описывали их по-разному. Одному доставалась русая русая и пышнотелая, другому – узбечка с золотым зубом, третьему –  по его собственным славам «вся перекошенная, как из-под трамвая, но сосет как богиня». В чем описания сходились: все женщины были мокрыми. Во всех смыслах. После них одежду можно было выжимать, а на коже оседала соль. Как-то раз и муж пришел в мокрой футболке, сказал, что попал под дождь. Клялся и божился, что на «Каме» сроду не был.

У нас в травмпункте болтали, что, похоже, кто-то организовал тайный бордель и прячет девок от милиции на траулере. В те годы торговля женщинами никого бы не удивила, так что единственным предметом пересудов был странный «натуробмен» – плоти на пресную воду.

И однажды ко мне в травмпункт привезли Генку Сапрыкина. На улице стояло плюс тридцать восемь, а он весь дрожал, пальцев почти не чувствовал, а зубы отбивали чечетку. Генка признался, что провел ночь на «Каме». Пока я ставила капельницу, он плакал и просил не отдавать его женщине с обожженным лицом.

Через неделю Генку нашли на сухом дне со спущенными брюками. При вскрытии из него вылилось почти два литра морской воды. Судмед записал это как отек легких, а мне велел помалкивать.

После Генки погибли еще двое. Один захлебнулся в собственной кровати, второй утонул в сухой ванне. Поселок заговорил о маньяке, который, видимо, работал с сообщницей и использовал ту как приманку. Подозрение быстро пало на старого Каратая.

До высыхания моря Каратай ходил на «Каме» механиком. Потом поселился в ее рубке, собирал по дну металлолом и каждый день таскал на судно канистры с водой. Мужики решили, что он и держит бордель. Возле траулера пару раз находили презервативы и сигаретные окурки.

Все окончательно решилось после похорон Зои Кулик. Зоя торговала водкой из квартиры и однажды уснула на спине, захлебнувшись рвотой. Через два дня после похорон ее могилу нашли разрытой. Тело исчезло.

На «Каму» пошли почти все мужчины поселка. Я тоже поехала: вдруг нужно будет оказать кому-то медицинскую помощь.

Каратая застали в трюме. Он сидел возле не пойми как оказавшейся на судне старой эмалированной ванны, наполненной водой, и расчесывал Зое волосы. Тело ее было голым. На груди и животе лежал всякий морской мусор – пучки водорослей, обломки ракушек, рыбьи кости. По борту углем были написаны десятки женских имен.

Каратай не сопротивлялся. Он повторял, что женщины приходят с моря и если им не давать воду – они войдут в поселок. Но мужикам хватило увиденного. Каратая вытащили на палубу и прыгали у него на голове до тех пор, пока та не потеряла форму. Я стояла рядом, но ничего не сделала: Зоя приходилась мне двоюродной сестрой.

Траулер облили соляркой. Вместе с ним сожгли Каратая и тело Зои. Женские крики из трюма мы приняли за воздух, выходивший из раскаленных переборок, ведь кроме Каратая внутри никого не обнаружили.

После пожара мужчины перестали ходить на «Каму» и в целом, избегали появляться на высохшем море. Все решили, что Каратай был сутенером и убийцей. Троих погибших списали на пьянство, а о случившемся договорились молчать.

В августе ветер принес в поселок запах тухлой рыбы. Ночью исчезли одиннадцать мужчин, побывавших на «Каме». Среди них был и мой муж.

Их нашли утром. Все одиннадцать лежали на сухом дне, переплетясь с обгоревшими женскими телами. Некоторые женщины умерли недавно, другие же разложились настолько, что остались лишь кости и запекшиеся на ребрах платья. Возле моего мужа лежала Зоя. Он утопал лицом в ее лопнувших от жара грудях.

От поселка к телам вели следы мужских ботинок. Рядом тянулись отпечатки босых женских ног. Они начинались возле наших домов. Следов, ведущих обратно не было.

Я уехала из ПГТ той же осенью. Сейчас высохшее море отступило еще дальше, старые суда растащили на металл, а сам поселок почти опустел. И все же оставшиеся жители продолжают исправно носить к почерневшей от сажи «Каме» канистры с пресной водой, ведь никто не знает, как далеко способен дойти прилив сухого моря.

***

Автор - Герман Шендеров

Больше рассказов здесь и здесь

Комната двести четырнадцать принадлежала Римке Седых, и это было, по сути, последним, что ей оставалось пропить, прежде чем пойти по миру. Двенадцать квадратных метров, железная кровать, стол, холодильник без дверцы, прожженный линолеум, вздувшийся пузырем возле батареи, а над кроватью – одинокий лист фотообоев, изображавший сосновый бор. А еще раковина, что Римка крайне ценила, ведь под хмельком или с бодуна до общего туалета еще поди дойди, и то если не занят, а тут по малой нужде на табуретку забралась, раскорячилась и готово. Метаболизм ее давно перестроился, так что функционировал Римкин организм исключительно на жидком топливе.

В пятницу у нее собрались Сява, Толстый и Валерка Барабан. Толстый стащил в «Пятерочке» две палки колбасы, Барабан явился с найденной на антресолях банкой огурцов, в которой среди укропа и чеснока плавал шмат плесени, а гвоздем вечера стал Сява: он, прочесывая овраг в лесополосе на предмет цветмета, обнаружил цельную пятилитровую канистру самогона – абсолютно ничейную! Римка по такому поводу даже красоту навела: застелила стол бесплатными газетами, подвела губы помадой и подготовила ведро на случай, если кто из гостей соберется в Ригу.

Первые два часа прошли обычно. Толстый налег на колбасу и быстро уговорил целую палку – только шкурки остались, Барабан завел свою обычную шарманку про то, как служил на секретном объекте, и у него с тех пор сплошь уроды рождаются. Римка скрипела под Сявой продавленной сеткой кровати – в благодарность за самогон.

Когда канистра опустела где-то на треть, Толстый захотел в туалет. Римка указала на раковину, но тот интеллигентно намекнул, что отлучиться ему нужно «по важному делу». Наказав лишний раз не попадаться на глаза соседям, чтобы те не завели свою шарманку, мол «опять Римка шалман развела», выдала ему рулон бумаги и указала на дверь. Через минуту Толстый вернулся и сказал, что не нашел. Римка объяснила: по коридору направо, до окна, последняя дверь. Толстый попробовал снова и опять появился на пороге, причем теперь подошел из комнаты, от холодильника. Все решили, что он стебется.

А через полчаса Толстый насрал под шкафом.

Римка вытолкала его в коридор, сказала набрать ведро воды, мол, сам будешь отмывать. Ткнула его носом в нужном направлении. Толстый посмотрел туда, кивнул, потом повернулся к стене и пошел вдоль нее кругом. Обогнул стол, кровать, холодильник и снова присел за шкафом.

Сява и Барабан смеялись, пока в туалет не захотел сам Сява.

Он встал из-за стола, сделал несколько шагов и остановился возле батареи. Дверь находилась слева, открытая, ярко освещенная коридорной лампой, но Сява ее в упор не видел. Ощупывал стену, заглядывал под кровать, отодвигал занавеску на окне. Потом не выдержал, расстегнул штаны и налил в горшок из-под давно почившего фикуса.

Римка начала орать, обзываться обрыгами вонючими, однако сама выйти тоже не смогла. Несколько раз проходила мимо двери, каждый раз принимала ее за дверцу шкафа и возвращалась к столу. Сява решил, что компания допилась до коллективной белочки. Закрутил канистру самогона, умылся в раковине, выпил воды из-под крана и объявил, что сейчас попросит соседей позвонить в скорую. Мобильники при этом были и у Сявы, и у Валеры, и даже у Римки, только Толстый свой где-то посеял, но воспользоваться ими почему-то никто не догадался. Кнопочные, с монохромными еще экранами они казались всем присутствующим какими-то невзрачными, скучными предметами без назначения и функции. Римка своим, например, попыталась открыть банку с огурцами, Сява свой привычно убрал в карман и думать о нем забыл. Разве что Барабан вроде как вспомнил, зачем нужны эти пластмассовые коробочки, но скорую вызвать не мог, так как был занят разговором: ему позвонила покойная мать. Колбаса тоже куда-то укатилась, затерялась среди накрывавших стол газет.

Вместо двери Сява нашел холодильник. Потом окно с решеткой. Потом опять холодильник. В итоге обнаружил себя сидящим под столом.

Зато канистра из виду не терялась ни на секунду. Продолжили пить.

К утру ведро наполнилось. В него по очереди мочились, потом Толстый выдавил из себя вторую порцию поноса. А Барабан непонятно зачем зачерпнул из ведра кружкой, сделал большой глоток, но сплюнул – молоко, мол, скисло. Все видевшие это, включая Толстого – а на двенадцати метрах шила в мешке не утаишь – мгновенно проблевались. Шмонило в комнате страшно: кислятиной, дерьмом и перегаром. Толстый собирал со стола колбасные шкурки и обсасывал, притом, что новая и почти свежая колбаса лежала у него перед самым носом. Барабан с Сявой не сдавались и искали выход из комнаты, но все время проходили мимо двери, будто слепые щенята. А, застряв в углу, начинали вопить «Ау! Ау!» – как в лесу.

Несколько раз заглядывали соседи, ругались, что-то выговаривали, но никто из четверых не замечал за порогом ни соседей, ни открытую настежь дверь. Шатаясь, бродили вокруг стола, ощупывали стены, даже заглядывали друг другу под одежду. Соседи морщили носы, грозились милицией, а один – крановщик Тимофей, которому Римкина кодла помешала отсыпаться после смены – даже зашел в двести четырнадцатую комнату и съездил Сяве по морде. Тут же все четверо повисли у него на руках, цеплялись грязными пальцами, умоляя вывести их отсюда. Тимофей подумал, что колдыри словили «белочку» и убрался подобру-поздорову.

В течение дня пропоносило всех, а к вечеру их сморила жажда; особенно Толстого, наевшегося колбасы. Раковина находилась в углу, всего в метре – руку протяни, но добраться до нее никто не мог. Со своего места все видели фаянс с подтеками ржавчины, но стоило подойти, как перед тобой оказывался то подоконник, то устеленный газетой стол. Барабан как самый смышленный придумал скрепить вместе ремни и зацепить их на кран, а потом идти по ним как по веревке в пургу. Но ремни почему-то привели его к куче Толстого, что под шкафом.

На второй день умер Сява. Он забрался в шкаф, думая, что там находится выход, запутался в Римкином тряпье, и захлебнулся собственной рвотой. Все слышали хрипы и стоны, однако доносились они будто с другого конца коридора.

На третью ночь Толстый заполз под кровать и начал звать жену, ушедшую от него еще когда его не звали Толстым. Барабан превратил Римкины двенадцать метров в настоящий плац и служил строевую, регулярно отдавая честь канистре. А Римка забилась на кровать и тихонько выла от ужаса.

В какой-то момент Римку вырвало на свитер, и в лифчик даже немного попало. Она сняла его, долго пыталась найти рукава, а потом надела наизнанку.

Комната сразу стала маленькой.

В двух шагах виднелась распахнутая дверь. За ней тянулся прямой коридор, в конце которого за открытой дверью туалета белел унитаз. Сява сидел мертвый в шкафу, Толстый выл под кроватью, Барабан обходил по кругу канистру, старательно вытягивая носочек.

Римка выбежала в коридор, скатилась по лестнице и до утра пряталась на автобусной остановке. Милиция приехала около десяти. Толстый, Сява и Барабан были мертвы, Римку увезли в реанимацию с острой печеночной недостаточностью. Экспертиза показала, что все четверо траванулись каким-то сильным микотоксином, вроде тех, что содержатся в бледной поганке.

Никакой канистры с самогоном при осмотре комнаты двести четырнадцать, кстати, так и не нашли. Посреди комнаты стоял покрытый мхом трухлявый пень. В глубокой выемке между корнями еще плескалась мутная стоячая вода. А в виновники отравления записали банку огурцов – ту самую, с шматом плесени.

***

***

Автор - Герман Шендеров

Больше рассказов здесь и здесь

Рта у меня как раз нет, потому что я весь состою из голода. Я жру кожей, каждым бледным члеником впитывая то, что успел переварить за меня хозяин: жир, сахар, витамины, водку, майонез и дешевую колбасу. Вам приходится рвать мясо зубами, глотать, давиться, глотать, превращать еду в нежную кашицу и проталкивать ее через несколько метров собственной требухи. Ко мне пища приходит уже готовой и теплой, бесстыдно выставляя наружу все свои нутриенты. Словно я лежу в теплом супе и бесконечно пью его всем своим телом. Хуя и пизды у меня, правда, тоже нет, потому что я весь состою из похоти. Глупые люди зачем-то разделились на два пола и теряют время в бессмысленных брачных танцах, в то время как я могу ебаться круглые сутки. Жрать, ебаться и снова жрать. Другой жизни мне не нужно. Да и не знаю я другой.

Славик проглотил меня на даче у тестя, отмечая третий год после развода. Свинину купили возле трассы, замариновали в уксусе и пивке. Купили много, не рассчитали с углями, поэтому последняя порция внутри была нежно-розовой, как бабьи брыли между ног. Мой зародыш лопнул у Славика в желудке, головка вывернулась наружу, венчик крючьев раскрылся, и спустя несколько часов я протиснулся в Славикову тонкую кишку и присосался к стенке. Славик в это время блевал возле теплицы, винил паленую водку и понятия не имел, что обзавелся новой семьей.

Жил он один, работал слесарем в котельной и питался по-холостяцки просто, но весьма обильно и регулярно, так как обожал готовить. По утрам мне доставались сосиски с яичницей, днем – жирные беляши из столовки, а вечером – жареная на чугунной сковороде картошка со шкварками. По выходным мне и вовсе мог перепасть говяжий стейк или еще какой деликатес. А ночью Славик мог проснуться от голода, открыть банку тушенки и съесть ее холодной, выскребая пальцем застывший жир. Словом, с семьей мне повезло. Рос я быстро: в первые месяцы отращивал по несколько сегментов в день, и спешил их оплодотворить в густой смазке майонеза, семенники выворачивались, находили клоаки и вонзались на всю доступную глубину, заливая мои яичники спермой. После жирной тушенки задняя половина тела быстро наполнялась яйцами, а после водки кишечник Славика расслаблялся, и я мог свернуться в мягкий узел, пропуская самого себя между кольцами, выдрачиваясь насухо. К зиме мое тело протянулось на три метра и улеглось в требухе Славика белой праздничной лентой.

Славик похудел на двенадцать килограммов, чему был страшно рад. Решил, что помогла работа на стройке, хотя на площадке он преимущественно пил чай и покрикивал на таджиков. Однако, подавленный ранее висячим брюхом тестостерон воспрял, вырвался наружу, и у Славика тоже проснулся инстинкт размножения. Он купил кожаную куртку, завел привычку брызгаться духами, сходил в барбер-шоп, где ему кое-как замаскировали лысину андеркатом, и начал захаживать в круглосуточный магазин к кассирше Лере. Лера тоже была разведенкой. Вроде на лицо ничего особенного: крупная, смешливая, с дурацкими бараньими кудряшками, она, несмотря на заурядную внешность вызывала у мужчин непреодолимое желание вляпаться ей между ног и запачкать ей внутренности семенем. Лера оказалась чудесным дополнением к нашей с Славиком семье: она постоянно таскала с работы просрочку и тянула в рот что ни попадя, чем активно пользовался Славик. Так, в моей жизни появились торты, копченые окорочка, слегка потекшие салаты и ебля.

Когда они совокуплялись, Славик кряхтел сверху, Лера стонала под ним, а меня качало в теплой жиже. Кишечник обжимал мое тело длинными волнами, пищевые массы ходили туда-сюда, поглаживали боковые членики и вдавливали их друг в друга. Особенно хорошо было после ужина: Славик ебал Леру, ее прокисшая просрочка спускалась по его пищеварительному тракту, а перистальтика одновременно кормила и ласкала меня. Надо признать, в постели я был лучше. Пока Славик совершал одну-две вялые фрикции, вдоль моего тела происходили сотни проникновений. Стоило Лере взять в рот его член, как Славик уже через несколько секунд кривил лицо, будто собирался заплакать, а вскоре шел курить в форточку, пока Лера бежала сплевывать в раковину. Я же до самого утра продолжал себя оплодотворять на протяжении всех пяти метров.

К утру задние сегменты превращались в мешочки, туго набитые яйцами. Каждый содержал их десятки тысяч и продолжал сокращаться от переполнявшей его жизни. Созревшие сегменты я отправлял наружу – я не люблю делиться едой. Они отрывались от моего тела, протискивались между каловыми комьями и самостоятельно выползали из задницы Славика, оставляя на коже липкую россыпь яиц. Славик в утренней дреме начинал чесаться, запускал руку в трусы, скреб вокруг сфинктера ногтями до крови, утром споласкивал ладони под краном и шел готовить Лере завтрак.

Лера нравилась мне все больше. От нее пахло сладким потом, дешевыми духами и кремом для рук, а еще она часто брала пальцы Славика в рот, когда хотела его раззадорить. В одну такую ночь хозяин особенно долго успокаивал зуд, после чего перевернулся к Лере. Тысячи моих детей остались у него под ногтями, и вскоре погрузились в широкий влажный рот Леры.

Славик обнаружил меня весной. Один из созревших члеников запутался в волосах вокруг ануса и днем выпал в трусы. Славик почувствовал щекотку, полез рукой, вытащил плоскую белую полоску и сперва решил, что это кусочек недопереваренной лапши. Но вдруг лапша сжалась у него на ладони, из полового отверстия выкатилась капелька яичной массы – мои дети.

Как же он орал! Хорошо, что я не могу оглохнуть. Лера его успокоила, заставила сложить находку в банку из-под горчицы и отвела любовника в поликлинику. Так Славик, наконец, познакомился со мной: анализы подтвердили свиного цепня. Врач прописал таблетки, велел перестирать белье, тщательно мыть руки и отдельно предупредил, что выйти должен весь паразит вместе с головкой. Славик слушал, бледнел и время от времени бросал полные подозрения взгляды на собственный живот.

Лекарство он принял вечером, запив пивом. Вскоре меня скрутило. Сегменты задрожали, все пять метров тела обожгло, членики начало сводить долгими волнами, и я понял, что хозяин решил расторгнуть договор аренды в одностороннем порядке. Вот тогда мне стало страшно: если я не смогу есть, то не смогу ебаться. А если не смогу ебаться, то не смогу жить! Вы, потеряв аппетит или потенцию, утешаетесь искусством, наукой или хотя бы телесериалами, а у меня же больше ничего нет! Пришлось пойти на крайность и откупиться «фунтом плоти».

Я ослабил соединение возле самой головки и сбросил почти все тело. Пять с лишним метров моей плоти медленно поползли по кишечнику, собираясь складками, переворачиваясь и выжимая из себя яйца. Славик просидел на унитазе два часа. Из него выходила широкая белая лента, перемешанная с жидким дерьмом и розовой слизью. Иногда она застревала, и тогда хозяин хватался за скользкий конец туалетной бумагой, тянул, рыдал и звал Леру.

Когда последний кусок упал в унитаз, червь еще сокращался, выворачивая членики и размазываясь по фаянсу – от мерзкого лекарства моя плоть буквально превращалась в жижу. Миллионы моих нерожденных детей отправились в канализацию. Славик несколько раз спустил воду, потом вылил туда полбутылки «Доместоса» и долго тер задницу хозяйственным мылом. Ни он, ни Лера не заметили, что головка размером с булавочную головку осталась на прежнем месте, крепко удерживая кишку четырьмя присосками и венчиком крючьев.

Через месяц у меня отросли первые новые сегменты. Соскучившись по ебле, я даже не стал дожидаться, пока те толком созреют и несколько часов подряд буквально переливал семенную жидкость из одной части себя в другую. Через три месяца я снова достиг метра. Славик считал, что выздоровел, набрал килограмм шесть и жаловался Лере, что пряжка ремня почему-то опять царапает брюхо. Я ел осторожно, оставляя Славику достаточно сил, потому что по-настоящему важные события теперь происходили в другом теле.

Сначала у Леры начала болела голова. Потом перед левым глазом появилось белое пятно, которое перемещалось вслед за взглядом и иногда шевелилось само по себе. К врачу Лера пошла лишь через полгода – когда упала в обморок возле кассы. Судороги были такой силы, что она разбила себе затылок об ножку кресла. Пятно на глазу заметили не сразу, позвали окулиста, который долго светил фонариком и хмыкал. Потом пришел заведующий, а уже он отправил Леру в областную больницу. В стекловидном теле обнаружили живую личинку – маленькую часть меня. Через несколько месяцев Лера упала возле кассы и начала биться в судорогах, разбив затылок о холодильник с мороженым.

Снимок показал десятки округлых образований в мозге, мышцах шеи и глазницах. Врачи называли их цистицерками, расспрашивали про сырую свинину и объясняли Славику, что каким-то образом Лера проглотила яйца свиного цепня. Славик клялся, что кормил ее только свежим, мясо брал не на рынке, а в магазине и всегда прожаривал до корочки. Про немытые руки и Лерины привычки в постели он, очевидно, не вспомнил.

Мои дети росли в Лере медленно, каждый внутри собственного пузыря. Они давили на зрительные нервы, ковыряли мозг, ползали под языком и лежали мелкими узелками возле сердца. Им особенно нравилось смотреть из ее левого глаза: мир там плавал в мутной жидкости, а огромный зрачок открывался и закрывался перед ними, как окошко.

После третьего припадка Лера перестала узнавать людей. Славик взял над ней шефство, кормил с ложечки, менял обоссанные простыни и плакал по ночам, уткнувшись лицом ей в ноги. Он страшно боялся, что вновь останется один. Глупый.

На самом же деле нас теперь была целая семья. Я жил в нем, длинный, голодный и вечно беременный самим собой. Мои дети смотрели из Лериных глаз, шевелились в ее мышцах и щекотали крючьями мозг. Когда Леру начинало трясти, Славик обнимал ее, прижимал к себе, шептал, что все будет хорошо – а мне уже было хорошо, пока я ебался, кончал, беременел и рожал, качаясь на волнах ее судорог.

Ты никогда не останешься один, Славик, с тобою – весь мой рот.

***

Автор - Герман Шендеров

Больше рассказов здесь и здесь

На Никифоровской свалке обнаружился мусор из будущего.

Первым это заметил Алексей Жбан, хозяин свалки, директор ООО «Экоресурс» и, собственно, единственный его сотрудник, не считаю сторожа Кирюши и пожилой бухгалтерши, которая на свалке ни разу не была. Остальные работали «на аутсорсе», как сам Жбан выражался. Жбан – и кличка, и фамилия, так уж по жизни Алексею повезло. По документам предприятие занималось переработкой строительных отходов, но на деле переработка заключалась в том, что битый кирпич вываливали в овраг, доски жгли, металл сдавали, а за остальное доплачивали трактористу из соседнего колхоза, чтобы тот раз в месяц разравнивал завалы.

Свалка занимала старый песчаный карьер за железнодорожной веткой. С одной стороны ее подпирали гаражи, с другой – заброшенный асфальтовый завод. Внизу всегда стояла бурая вода, покрытая радужной пленкой. Летом она пузырилась, зимой не замерзала. В камышах жили собаки, крысы и один бомжик по прозвищу Ковбой – тот как-то по пьяни отморозил пальцы на правой руке, остались только большой и указательный, так что Ковбой теперь всегда ходил с «револьвером». Ковбой в шутку называл себя старшим специалистом по вторсырью, но выговорить это мог лишь до первой сданной партии меди.

Помимо строительного мусора Жбан принимал просрочку, медицинские отходы, использованные масляные фильтры, аккумуляторы, батареи и многое другое, требующее куда более дорогостоящей утилизации. С полного грузовика брали от пяти до двадцати тысяч наличными. Требовалось предупредить заранее, чтобы Жбан успел к ночи рекрутировать с десяток гастеров, которые бы помогли разобрать привезенное на утиль и то, что еще можно кому-то толкнуть. Просрочку, например, Жбан давал на реализацию в привокзальные ларьки, вскрытые, но не использованные упаковки игл, капельницы и компрессионные чулки отдавал племяннику, а тот их уже толкал через Авито. Аккумуляторы и батареи шли на разборку Ковбою: тот извлекал ценные металлы, жег провода, сдавал цветмет, а Жбану капал процент.

В конце октября Жбан приехал открывать ворота и увидел на нижней площадке свежую погрузку. Вечером завозов не было, ночью Кирюша тоже никаких грузовиков не впускал. На раскисшей дороге не осталось ни следов шин, ни даже завалящего шоферского окурка, зато в овраге беспорядочной грудой лежали черные мешки, картон, обломки мебели и несколько ободранных дверей.

Жбан сперва решил, что Кирюша взял левый грузовик и скрыл выручку. Сторож клялся и божился, что верен «уважаемому Алексею Степановичу как пес» и никакого левого дохода утаивать бы не стал. Жбан заметил пару пустых бутылок из-под пива под столом сторожа и сделал вывод, что тот проспал нелегальный завоз. А те и рады – кузов вывалили и адью. Устроив Кирюше выволочку, Жбан отправился оглядеть новый завоз – может, как-то по косвенным признакам удастся понять, кто им в крысу подложил свинью. Спустились в овраг, Кирюша виновато семенил рядом.

Мусор вонял «свеженьким», как пахнут отходы только-только вывезенные из жилых комплексов. Взяв специально припасенный для этого багор, Жбан принялся ворошить пакеты. Ничего особенного: картофельные очистки, кофейная гуща, куриные кости с остатками хрящей. Тампоны, прокладки, бутылки, бумажки, объедки, жестянки, окурки, пакеты, с-под курицы пленка и зассаная пеленка. Словом, ничего такого, что не ожидаешь увидеть на дне мусорного пакета, и Жбан уже думал примериться – на что сгодятся обшарпанные двери, как вдруг из одного пакета под ноги ему выпала рабочая перчатка. Неудивительно, что ее выбросили: большой палец прожжен сигаретой, а указательный и безымянный и вовсе изрезаны в лапшу. Мало интереса было глядеть на эту перчатку, однако Жбан глядел, ведь перчатка была его.

Сомнений быть не могло, ведь, чтобы сравнить – достаточно было опустить взгляд: вторая такая же находилась на его правой руке. Даже полустертая надпись «Уралтек» была растянута одинаково – на букве «л». Совпадали и марка, и размер, и пятна солярки. Только Жбанова перчатка еще не была нарезана в лоскуты выше первой фаланги.

Жбан забрал находку в вагончик и положил перед собой на стул. Долго кумекал, даже за доливкой идти пришлось. В конце концов, решил, что Кирюша его, видать, решил приколоть. Или с ума сводит, чтобы свалку потом отжать. Тоже мне, «верен как пес».

И все две недели подозрительно косился на Кирюшу, даже поставил камеры на въезде. А на исходе второй недели полез Жбан полез поправлять цепь на дробилке. Мотор не заглушил, потому что на каждый запуск солярки не напасешься. Цепь дернулась, зацепила перчатку, и Жбан едва успел выдернуть руку, иначе бы лишился пальцев. Если быть точным, двух – указательного и безымянного.

Будто что-то поняв, Жбан рванулся в свою бытовку, залез в мусорное ведро, куда бросил найденную перчатку и сравнил. Теперь обе были идентичны.

Куча в овраге за это время выросла. Она прибавляла по ночам, хотя ворота оставались заперты. Камеры ничего не показывали: в один кадр площадка была пустой, в следующий на ней уже лежали новые мешки. Жбан перематывал запись снова и снова, но следов монтажа, хоть убей, заметить не мог. Тогда он решил экспериментировать.

Первым делом оставил возле кучи пластиковый чайник из бытовки. Нацарапал на дне сегодняшнюю дату, проехался до вокзала и выбросил в урну. Он ждал день, ждал два, ждал неделю, расковыривал странную кучу, ни ничего. Он уже было решил, что нет никакой мистики, а только один ушлый сторож, но на исходе второй недели чайник все-таки проявился в куче. А еще через две недели, уже с официальным завозом – накладная, подпись, как положено – приехал уже тот, который он выбросил в урну почти месяц назад, только весь оплавленный.

Свой чайник Жбан забрал, но пользоваться после мусорки побрезговал и отдал Кирюше. В ту же ночь от воткнутого чайника заискрила розетка в сторожке, Кирюша залил пожар водой, обесточив тем самым всю свалку, а сам чайник прямо из окошка швырнул в мусорную кучу. Таким образом сработало самосбывающееся пророчество, а Жбан сделал выводы.

К тому времени Жбан уже нашел в куче газету, отпечатанную датой на четырнадцать дней вперед. Интересовали его в первую очередь спортивные состязания. Прочтя от корки до корки всю спортивную колонку, он съездил в букмекерскую контору и поставил все свои сбережения на грядущий матч «Арсенала». Через две недели ставка сыграла, Жбан сорвал огромный куш. Был у него и другой повод порадоваться: Кирюша был и правда по-собачьи верен. Понимая, что не справится один, Жбан открыл ему тайну загадочной кучи.

Теперь каждое утро Жбан с Кирюхой спускались в овраг и разбирали то, что город выбросит через две недели. Большая часть не отличалась от обычного мусора: бутылки, объедки, кошачий наполнитель, памперсы, упаковки, обертки и тряпье. Но иногда удавалось чуть-чуть, буквально одним глазком заглянуть в будущее и немного с этого поиметь. Например, случайно попавшая в кадр заправка на газетном фото, позволяла закупить соляры по дешевке. А обрывок журнала «Коммерсант» намекнул, что пора разжиться валютой. Ну и получалось, что любой мусор, попадавший на Жбанову свалку, приходил в двойном экземпляре, а это значит – в два раза больше просрочки, в два раза больше цветмета, да и с покупателями можно было договариваться заранее, Жбан себе даже тетрадку завел – кому в какой день что предлагать.

А потом как-то раз Кирюша нашел собственные сапоги. Они лежали возле перевернутой канистры. Носок правого ботинка был разрезан, кожа пропиталась кровью, внутри застрял ватный тампон. Кирюша перепугался и умолял ближайшие две недели не выгонять его на площадку. Так и сидел в сторожке, выходя наружу только, чтобы «стравить давление в клапане», а, дабы заглушить страх, пил беспробудно.

И вот, через две недели в таком пьяном виде разбудил его посреди ночи мочевой пузырь. Кирюша поднялся с тахты, как был, в сапогах и одежде, и отправился было до ветру, но с размаху наступил на одну из разбросанных по сторожке пивных бутылок. Осколок прошил насквозь и подошву, и ногу. Когда Жбан услышал жалобный вой из сторожки и отвез Кирюшу в больницу, нога уже распухла и сапог пришлось срезать. В разрезе застрял грязный ватный тампон. Кирюха после этого уволился. Сказал, что лучше уж с ним плохие вещи по незнанию происходят, а то еще потом сиди и дрожи две недели.

Сам Жбан к оврагу тоже поохладел. Тем более, что после таких чудес ведения в местных букмекерских конторах его начали узнавать в лицо, и лимиты урезали. Да и не очень-то хотелось по примеру Кирюши обнаружить в куче какие-нибудь свои окровавленные носки, а вероятность такого обстоятельства с каждым удачным посещением какой-нибудь «Лиги ставок» повышалась дополнительно.

К весне дела у Жбана пошли хуже. Муниципалитет принялся щемить – в область приезжала федеральная комиссия; на участок стали предъявлять виды местные бугры разного масштаба. Благо, находившийся неподалече химкомбинат затеял «модернизацию» – закупили списанное из Германии старье да наклеили шильдики, а потом допиливали на местном вагоноремонтном, чтобы басурманские технологии вписались в отечественные цеха. Начальник снабжения завода Струков, в целом, тот еще жук, покупал у Жбана металл, кабель и списанные запчасти. По документам все было новым, Жбан даже справлял накладные. Струков получал откат, а заводчане потом обтачивали детали напильниками до приблизительного соответствия.

В начале апреля Струков спросил, не попадался ли Жбану предохранительный клапан немецкой фирмы «Хаузер». Старый начал травить пар, а новый стоил два миллиона и везли бы его из Казахстана не меньше трех месяцев. Нержавейка, два фланца, красная головка. Предлагал Струков не много-не мало – триста тыщ. Жбан честно пообещал поковыряться.

Через три дня Жбан приехал на свалку и почувствовал запах гари. Дыма было не видать, зато в овраге лежала гора обугленного мусора. Она появилась за ночь и была выше пустующей теперь сторожки – на замену Кирюше Жбан пока никого не нашел.

Среди черной минеральной ваты торчали куски профнастила, расплавленные каски, пожарные рукава, противогазы, поплавившиеся огнетушители и почерневшие от дыма респираторы. Попадались клочья серой спецодежды. Жбан полез в кучу без перчаток. Нашел оплавленный пропуск – того самого химкомбината. Жбан у Жбана варил быстро, так что тот первым делом набрал Струкова:

– У вас линия нормально работает?

– А что ей будет?

– Проверьте давление.

– За беспокойство мерси, но мы как-то без сопливых. Ты лучше скажи, клапан-то нашел?

Жбан сказал, что не нашел, и отключился. Впрочем, скоро появился повод перезвонить: искомый клапан лежал в самом низу кучи. Размером с хорошую дыню. Нержавейка почернела от копоти, красная головка обгорела, но фланцы оставались целыми. На корпусе читалась гравировка «Hauser Sicherheitsanlagen GmbH». Табличка с номером покрылась пузырями, однако цифры можно было разобрать. Жбан вытащил клапан тросом и потащил в бытовку.

Два дня он отмачивал его в солярке, чистил щетками и полировал. Красную головку покрасил автомобильной эмалью. Внутрь не полез: пломбы выглядели целыми. Клапан после мойки выглядел почти новым. Только возле основания осталась тонкая синяя полоса, будто перегрели сваркой. Позвонил Струкову. Тот сперва не поверил своему счастью и долго допытывался – откуда клапан.

– Тебе не все равно? А то ты не знаешь, откуда у меня что берется.

– И что, прям выбросили?

– Натурально.

– Откуда?

– От верблюда. Брать будешь, нет?

Струков приехал вместе с механиком – смешным, кучерявым, в канареечно-желтой куртке. Тот осмотрел клапан, поцокал языком, спросил, где паспорт, но Струков только рассмеялся, похлопал механика по плечу:

– Сева, ну ты чего как ребенок? Будет тебе паспорт!

Через два дня клапан приняли на баланс как новый, поставленный фирмой «Промтехимпорт». Фирма эта принадлежала теще Струкова и прежде торговала канцелярскими принадлежностями. Деньги Жбан получил наличными в коробке из-под офисной бумаги. А старый клапан с котла сняли и бросили в груду металлолома, которая должна была вскоре отправиться на свалку Жбана. Новый поставили на его место.

Вечером Жбан вновь не удержался и залез в кучу. На удачу попалась газета. Он сперва по привычке раскрыл ее на странице новостей спорта, но тут что-то привлекло его внимание. Первую полосу пересекала черная траурная надпись «Страшный пожар на химкомбинате унес жизни одиннадцати человек!» Жбан, где стоял, там и уселся – прям на мерзко хлюпнувший мусорный мешок.

Взрыв произошел в котельном цехе в половине девятого утра. Обрушилась кровля, огонь перекинулся на приемный корпус. Помимо одиннадцати угоревших насмерть еще двадцать шесть человек получили ожоги. Причиной называли резкий рост давления в паровой магистрали. В списке погибших Струков не значился.

Жбан под впечатлением от прочтенного напился совершенно свински, а утром поехал на завод. Сказал охраннику, что клапан нужно забрать: обнаружился заводской брак.

Струков спустился к проходной злой и невыспавшийся.

– Ты мне левак чтоль подсунул?

– Левак-не левак, а проверить бы его.

– Да проверяли, при тебе ж.

– Его бы на стенде проверить.

– Слышь, ты давно в инженеры подался? Нет стенда у нас. И вообще, чего это ты задергался?

– Сон плохой приснился.

– Так бухать – другие сниться и не будут. Проспись езжай. И не появляйся здесь больше.

– Мож все-таки проверишь?

– Линию на день тормознуть – те самые три ляма и стоит. Хочешь? Любой каприз за ваши деньги.

Жбану пришлось отступить. Покумекав, он анонимно – с единственного сохранившегося в городе таксофона – позвонил в МЧС и сообщил о неисправном оборудовании на комбинате. На завод отправили инспектора, но Струков таких инспекторов на завтрак ел, запивая кофием. Так произошло и в этот раз: инспектор попил кофе у Струкова в кабинете, полюбовался задницей секретарши и сделал вид, что не заметил, как в этот момент в портфель ему опустился конверт.

Жбан думал отправить газету в прокуратуру, но вовремя сообразил, что, увидев дату, ее просто сочтут подделкой. Можно было признаться в продаже опасной детали. Тогда завод, возможно, остановили бы, и одиннадцать человек были бы спасены. Но вместе с этим возникло бы слишком много вопросов, на которые Жбан отвечать был не готов. А отвечать бы пришлось – не головой, так свободой. И он вновь напился, а газету сжег в печке-буржуйке, что стояла в бывшей Кирюшиной сторожке. В конце концов, мало ли, что там пишут в этих желтых газетенках. Могут же они ошибиться, да?

До катастрофы оставалось четыре дня.

Жбан больше не открывал ворота, ночевал в вагончике, а по ночам глядел на далекие красные лампочки на заводских трубах. Свалка продолжала приносить ее останки. Появились обгоревшие носилки, пакеты из ожогового отделения, пустые ампулы морфина и мешки с вещами погибших. В одном мешке оказалась когда-то желтая, а теперь почерневшая куртка того механика Севы, который проверял клапан. В кармане Жбан нашел ключи и расплавленную шоколадку – и правда, как ребенок.

За день до катастрофы Жбан сел в машину и уехал в соседний город. Снял шлюху и всю ночь пьяно ее мурыжил, так ни разу и не кончив. А утром, зайдя в придорожное кафе, где глушили густющий «американо» дальнобои попросил сделать телевизор погромче.

В десять утра ведущая сообщила о пожаре на местном химкомбинате «Чистый край».

Кадры совпадали с газетными. Та же пробоина в стене, тот же дым, та же пожарная машина возле шлагбаума. Погибли одиннадцать человек. Причиной взрыва признали разрушение предохранительного клапана. Металл внутри потерял в прочности от сильного нагрева. Эксперты долго не могли понять, когда клапан успел побывать в огне, если до установки его якобы хранили на закрытом складе. Струков, кстати, выжил, потому что во время взрыва отъезжал по каким-то ему одному известным делам. Впрочем, радовался тот недолго: очень скоро, установив причину взрыва, добрались до него и начали колоть. Тот быстро во всем сознался и объяснил, откуда взялся клапан – надеялся, что удастся отделаться условкой.

К Жбану приехали тем же вечером. Обвиняли в контрафактном производстве, махинациях с документами и много в чем еще. При обыске в бытовке нашли газету от четырнадцатого апреля. Следователь решил, что Жбан отпечатал ее после взрыва, чтобы закосить под невменяемого. Нашли и обгоревший мусор с химкомбината, хотя первые грузовики с ними пришли на Никифоровскую свалку только через десять дней. Это объяснили тем, что Жбан сам втихую тырил металл с места аварии. Как он успел вывезти несколько тонн обгоревших скелетов металлоконструкций до прибытия пожарных, для дела значения не имело. Сам все расскажет.

Позже, при разборе завалов сгоревшего химкомбината нашли еще один клапан той же модели. Он лежал на складе металлолома под обрушившимся перекрытием. По ведомостям этот клапан десять лет работал на котле, пока его не заменили деталью, купленной у Жбана. Оба изделия отправили на экспертизу. Они совпали по составу, следам литья, заводскому браку в резьбе и даже микроскопической трещине возле крепления пружины. Также царапина под табличкой на одном продолжалась под слоем копоти на другом.

Следователь хотел было снова вызвать Жбана на допрос, чтобы тот разрешил эту странную ситуацию с клапанами-близнецами, но опоздал: Жбан повесился в камере на казенном полотенце.

***

Автор - Герман Шендеров

Больше рассказов здесь и здесь

Димка Клещев учился в ПТУ на сварщика. Прозвище у него было Клещ – не только из-за фамилии, но и из-за мелкого роста. Учился Клещев через пень-колоду: прогуливал, вытряхивал из первокурсников стипендию, девок зажимал по коридорам, подворовывал в раздевалке, а варить научился только пельмени в электрочайнике. В училище его держали ради ведомости: за каждого учащегося область перечисляла деньги, а бюджет путяги дышал на ладан.

Как-то летом Димку Клещева, Аркашу Бесика и Толика Седого отправили на практику в трамвайное депо. На третий день они срезали бухту нового кабеля, сдали медь и пошли отмечать удачное трудоустройство. В пивной у вокзала Бесик и рассказал про Ляльку с городской станции отлова.

Станция занимала старое бомбоубежище за мусоросортировкой. Туда свозили бродячих собак, держали трое суток, а затем, если не поступало обращения от хозяев, умерщвляли и вывозили на скотомогильник. И вот при станции жила такая Лялька, то ли дочь, то ли племянница начальника станции: двадцать один год, ноги от ушей, четвертый размер, голубые глазища и золотая шевелюра. Говаривали, что Лялька была недоразвитой: доверчива, как ребенок, а соображала туго и имела проблемы с речью. Зато за хрустящую пятисотку раздвигала ноги перед любым желающим. Кто именно у нее побывал, установить, правда, было невозможно: каждый ссылался на старшего брата, знакомого дембеля или заезжего дальнобоя. Но уже от одного описания у пацанов зудело в штанах.

До мусоросортировочной базы доехали на трамвае. Дальше пошли вдоль технической ветки, передавая по кругу бутыль портвейна. Вскоре дошли до станции отлова. Лялька уже ждала их, свесив внушительную грудь через окошко пристройки. Точь-в-точь красна девица, ожидающая доброго молодца. Молодцов в этот раз было трое, и все трое сами подвисли, заценивая Ляльку. Россказням о ее красоте они верили на пол-шишки и повелись, скорее, на дешевизну, но высокая, белокожая сосочка казалась сошедшей с телеэкрана. Клещев подумал даже, мол, ну и что, что дура: он бы такую до гробовой доски пялил, да и опосля тоже.

Полупрозрачный сарафан демонстрировал полное отсутствие нижнего белья. Говорила Лялька и правда медленно, а пока думала над словами, мычала как корова недоенная, хлопая густыми ресницами. Зато деньги пересчитала быстро, хотя чего там считать: две пятисотки, три полтинника, три сотни, остальное – мелочью.

Лялька повела их вниз по бетонной лестнице. За железной дверью тянулся коридор с клетками. В них сидели несколько старых овчарок, слепая такса, облезлый сенбернар с гноящимися глазами и без счету разномастных дворняг. Стоило троице зайти следом за Лялькой, как вся свора принялась лаять на разные лады.

Комната Ляльки находилась в бывшем медпункте: ковер на стене, диван, магнитофон, хрипевший голосом Алены Апиной. Лялька достала из-под дивана трехлитровую банку, доверху набитую купюрами разного достоинства, и сбросила туда деньги. Бесик невольно присвистнул непонятно чему – то ли содержимому банки, то ли тому, что открылось взорам, когда Лялька нагнулась, чтобы убрать банку обратно под диван. Заслышав свист, она улыбнулась, уселась на краешек и приподняла сарафан.

– М-м-м, ну, кто первый?

Клещев было шагнул вперед, но Бесик оттеснил его, прикрывшись правом «наводчика» – мол, это он про Ляльку рассказал. Расстегнул ширинку, плюнул на ладонь. Лялька только тяжко вздохнула, когда чернявый Бесик угнездился меж ее ляжек.

– Мф, только не внутрь.

Предупредила она вовремя. Спустя пару толчков, Бесик весь выгнулся и едва успел вынуть. По дивану поползли белесые капли.

– Нещитово! Я только распробовал!

Но второй раз его не пустили. Скинулись на цу-е-фа. Клещеву не повезло – следующим пошел Седов. Только он взобрался на Ляльку, как за спиной заскрежетала дверь. Вновь разгавкались шавки в клетках, громогласно басил плешивый сенбернар.

– Ой! Папка вернулся!

Седой скатился с Ляльки и едва успел натянуть штаны, когда в дверь протиснулся мужик столь громадный, что задевал затылком потолок. Так и надвигался на троицу едва ли не в полуприседе, скребя по полу резиновым фартуком. Лицом Лялька пошла явно не в родню: нос, рот и скулы гиганта, казалось, кто-то смял и перемешал в случайном порядке, а под тяжеленными акромегалическими надбровными дугами бешено вращался единственный глаз. Клещев заметил, что железную дверь тот запер на ключ, висевший у него на поясе.

Гигант громыхнул:

– Ну здорово, женихи! Давайте чтоль знакомиться. Я – дядька Филимон. А вас как звать-величать?

И протянул свою руку-лопату. Бесик неуверенно пожал ее:

– Аркадий.

– Хорошее имя. А ты?

– Седой я. Седов то есть.

– Славно-славно. Ну, а ты кто?

Клещев цыкнул зубом, руку не подал, протянул лениво:

– Хрен в пальто!

Гигант уважительно кивнул.

– Ну хрен так хрен! Последним будешь.

Клещев решил, что с Лялькой ему все-таки обломится: наверняка, дочка подрабатывает с подачи отца. Но тут дядька Филимон взял Аркашу за голову и без видимого усилия крутанул ее так, что от раздавшегося хруста у Клещева заболели зубы. Седой хотел было прописать двоечку, но гигант поймал его кулак и сдавил. Седой взвыл и рухнул на пол, а кисть прежнюю форму так и не приняла. Клещев попробовал поднырнуть под руками дядьки Филимона, однако сапог размера этак шестидесятого врезался ему под дых.

Бесика гигант разделал сразу, прямо на месте острым скорняцким ножом. Седого и Клещева швырнул в две свободные клетки. Лялька унесла мясо куда-то вглубь помещений, а вскоре вернулась с тарелкой рагу. Дядька Филимон, хлюпая, ел и досадовал, что добыча нынче не та: у Бесика на плече обнаружился партак в виде барса и его кожа не годилась на сапоги для Ляльки, Седов бледный как говно овсяное, а третий – Клещев – и вовсе так тощ, что пойдет разве что на перчатки. В соседней клетке подвывал Седой, баюкая раздробленную кисть.

Пока хозяин ел, Клещев свистнул Седого, но тот от боли уже нихера не соображал. Тогда Клещев осмотрел клетку. Прутья были приварены сикось-накось. Сам Клещев варить не умел, зато чужую халтуру узнавал как родную. Он выбрал самый ненадежный шов и принялся понемногу раскачивать прут, так, чтобы хозяин не заметил.

Покончив с супом, гигант тяжело всхрапнул, потянулся и принялся за работу. Прошел вдоль клеток, принюхиваясь, потом начал вытаскивать собак, назначенных на убой, и сворачивать им шеи. Последним выволок Седого. Поднял над головой как балерину, саданул кумполом о бетонный потолок и без лишних сантиментов разделал вместе с шавками: кишки – в одно ведро, мясо – в другое, шкуры – на веревку обтекать и сушиться.

Закончив, дядька Филимон выставил на стол банку самогона, налил целый стакан и спросил:

– А что, хрен в пальто, откуда ты сам будешь?

– С улицы Ядрена-Мать в районе Гребаный-Насрать.

Дядька Филимон хмыкнул, налил еще и выпил. Его единственный глаз заслезился, покраснел.

– Ну ладно, а мамка с папкой кто?

– Батя – Хрен в томате, мамка – Манда на зарплате. Я у них один сынок: Хрен в Пальто но без порток.

Гигант расхохотался так, что миски в собачьих клетках задребезжали.

– Ладно, юморист, а кем трудишься?

– Мандюшник-огородник: летом манды полю, зимой хрены солю.

Дядька Филимон от смеха колотил кулаком по столу и оставил вмятину. Остатки самогона он залил из банки прямо в глотку и вскоре прямо на стуле громогласно захрапел.

Подождав для приличия, Клещев-таки выломал плохо приваренный прут и смог выбраться из клетки. Метнулся к двери – заперто.

Ключ висел у гиганта на поясе. Клещев подкрался, но к ключу подобраться не мог – тот находился под резиновым фартуком в складках одежды в районе дядь-Филимоновского паха. Рисковать Клещев не решился. Подумав немного, взвесил в руке выдранный из клетки прут и со всей дури вогнал его гиганту прямо в закрытый глаз.

Раздалось хлюпанье. Дядька Филимон заревел, вскочил и заметался по бункеру. Клещев забился под стол. Гигант вырвал прут из глазницы вместе с комком прозрачной слизи, рванул к клеткам и принялся отпирать их одну за другой. На пол посыпались дворняги, пудели, бульдоги и овчарки.

– Хрена в Пальто держать! Хрена в Пальто рвать!

Собаки метались по бункеру, обнюхивали Клещева и пробегали мимо. Команду они поняли, но человека по имени Хрен в Пальто здесь не было. Осознав, что его надурили, ослепший хозяин уселся у лестницы, перегородив единственный выход. Клещев бросился искать хоть какое-нибудь окошко, но везде был лишь глухой бетон. Проходя через бывший медпункт, он опустошил Лялькину банку и распихал содержимое по карманам, после чего вернулся под стол и стал ждать. Так Клещев просидел всю ночь.

К рассвету вернулась Лялька. Поохала над отцовским глазом, но, похоже, не сильно расстроилась. Клещева под клеенкой она не заметила. Сказала, мол, скоро приедет машина с ветсанутильзавода – за собачьими тушами. Дядька Филимон поматерился, но делать нечего – работа есть работа. Лялька притащила тележку и начала сгружать на нее собачьи трупы. Загрузив тележку – относила мертвечину наверх. Дядька Филимон же внимательно ощупывал ее содержимое и, убедившись, что незваного гостя среди них нет, пропускал. Клещев напялил на себя шкуру сенбернара, вывернул ее мясом наружу и украдкой, пока Лялька отвлеклась, улегся сам на тележку.

В очередной раз гигант принялся проверять содержимое тележки, нащупал освежеванную шкуру дохлого сенбернара и дал добро. Лялька – и откуда взялась силища – затащила тележку вверх по лестнице и вывалила ее на бетонную площадку.

Клещев дождался, пока та уйдет, выбрался из кровавого месива и уже было навострил лыжи, когда услышал:

– М-м-м, постой!

В дверном проеме стояла Лялька. Коровьи ресницы нежно ласкали воздух, внушительная грудь тяжело вздымалась после подъема. Она сделала шаг навстречу.

– Уходишь? Я тоже хочу. Можно с тобой?

Лялька облизнула пухлые губы и сделала еще шаг. От одного лишь взгляда на нее у Клещева твердело в штанах. Мокрый от пота и песьей крови сарафан туго обтягивал сиськи. Невпопад вспомнилось, что ему-то в отличие от Бесика и Седого так и не обломилось.

– М-м-м, заберешь меня? В жены возьмешь?

Ее руки обвились вокруг Клещевских плеч.

– В-возьму…

– Зовут-то тебя как, жених? Чью фамилию-то примерять?

– Клещев я. Дима Клещев.

И тут Лялька заверещала без единой запинки:

– Клещев! Дмитрий Клещев! Папа, я его держу!

И навалилась всем весом, опрокинув Клещева наземь, сама села сверху. Ее руки сомкнулись у Клещева на шее, в глазах потемнело. Из бункера уже неслись лай, топот и рев ослепленного хозяина. Под руку Клещеву попался обломок кирпича и тот, ничтоже сумняшеся, схватил его и саданул Ляльке прямо в висок. Руки не разжались. Он ударил еще раз, потом еще. На четвертый она обмякла и сползла на щебень. Глаза у Ляльки смотрели в разные стороны, из носа и разбитой башки текло, а губы все еще старательно собирали по слогам:

– Кле... щев... Дми...

Клещев пнул ее разок для острастки по балде и побежал прочь.

Через час он уехал из города первой электричкой. Улов из банки вышел знатный: целый ворох купюр – советские рубли, царские червонцы, без счету пятисоток, с десяток обручальных колец, настоящие «Ролексы» и даже несколько золотых коронок. В областном центре Клещев купил подержанную «Газель», стал возить цветмет, затем открыл собственную мастерскую. К тридцати годам у него было четыре шиномонтажки, к сорока – собственный автосалон и муниципальные контракты. О прошлом Дмитрий Сергеевич старался не вспоминать.

В родной город он вернулся через двадцать лет. Его фирма получила землю старого трамвайного депо под ТЦ. На открытии играл духовой оркестр, мэр нес пафосную ахинею, а директор бывшего Клещевского ПТУ, теперь гордо именовавшегося колледжем, согнал студентов для массовки. Сердце Дмитрия Сергеевича исполнилось тягучей ностальгией. После открытия он уклонился от положенной пьянки с градоначальником и пошел прогуляться. Ноги сами вынесли его к путяге. В родной курилке, между гаражами и пристройкой спортзала, Клещев достал сигарету и предался воспоминаниям.

Так замечтался, что не сразу понял, откуда тянет псиной.

Перед ним стояла крупная, вся какая-то перекошенная бомжиха. Изо рта свисали ниточки слюны, волосы цвета грязной стекловаты слиплись в колтуны. Позади нее теснилась стая бродячих собак.

Бомжиха замычала, заикаясь, и еле выговорила:

– М-м-м, Кле-щев… Дмитрий?

Клещев усмехнулся, выбросил бычок и поправил дорогое кашемировое пальто.

– Ну, допустим.

А вот это слово далось бомжихе без труда, будто двадцать лет только и ждало, чтобы сорваться с разбитых губ:

– Фас.

***

Автор - Герман Шендеров

Больше рассказов здесь и здесь

Торговый центр «Городище», что возле Ровлянского ЖД-вокзала, возвели на месте мусорного оврага, куда местные свозили строительный мусор, сломанные холодильники и лысые покрышки. Раньше по весне на дне стояла рыжая вода, летом пацаны жгли кабель, чтобы вынуть медь, а зимой мужики из гаражного кооператива сливали туда отработку. Но вот городская администрация решила отдать овраг под коммерческую застройку и выставила право аренды участка на торги. Местный воротила – из переживших девяностые – Геннадий Палыч Рудоватый подсуетился заранее: завел на жену, тещу и водителя по фирме и отправил от их имени заявки на аукцион. Потолкавшись для порядка на нескольких шагах, фирма ООО «Руда» взяла участок, и строить «Городище» выпало Рудоватому.

Мертвечина полезла из земли на второй неделе строительства. Экскаватор вскрыл синюю жирную глину, и овраг выкашлял кости, черепа и целые скелеты, уложенные слоями, как килька в банке. Некоторые трупы настолько «промариновались» в глине, что даже местами сохранились ошметки кожи и пакли налипших на череп волос. Были здесь и бабы, и мужики, и младенчики с дырками незаросших родничков. А у одного мертвеца даже сохранилась затянутая на шее петля.

Поползли слухи по поселку, на стройку явилась какая-то бабка. Принялась бросаться с тростью на строителей, верещать «Зачем гноище разрыли! Теперь до самой Троицы колобродить будут!» Бабку, ясное дело, со стройплощадки убрали, а население местное успокоили, мол, разрыли не скудельницу, а самый обыкновенный скотомогильник, о чем после взятки от Рудоватого подписал заключение местный независимый эксперт. А, чтобы не возиться с перезахоронением, и не навлечь лишних подозрений, останки разровняли по котловану и залили бетоном. Дополнительные работы провели по смете как укрепление грунта. А уже в течение восьми месяцев, под новый год состоялось торжественное открытие, на которое Рудоватый даже пригласил батюшку – чтобы тот освятил здание.

Управляющей «Городища» Рудоватый назначил свою любовницу Марину Круглову. И, хотя той уже и стукнуло тридцать семь, и Марина успела слегка обабиться – раздалась в бедрах, пообвисла грудь, да и носогубка ботокса просила – именно за ее почти мистическое влияние на мужчин Рудоватый и доверил ей высокую должность. По крайней мере, на самого Рудоватого влияние она имела колоссальное: вплоть до того, что тот дважды, а то и трижды в неделю приезжал в ТЦ и как мальчишка ждал закрытия, чтобы после в Маринином кабинете предаться сладкому разврату. Для этого у Марины в ящике стола всегда лежали колготки в сорок den – чтобы не оставлять борозды: Рудоватый любил испускать семя в широкий Маринин зад, пока та затягивала колготы на его потерявшейся в подбородках шее.

Правда, дела у ТЦ шли ни шатко, ни валко. Хотя поток посетителей за счет близости к вокзалу не иссякал, в ведомостях Марины значились сплошные расходы. Мясо на прилавках портилось и покрывалось слизью в течение дня, целые партии молока скисали прямо в холодильнике, а в овощном отделе супермаркета завелась неистребимая плесень. Туалеты «Городищеа» стали самым посещаемым местом ТЦ, и уборщицы ругались, мол, кто ни поест на фудкорте – потом уделывали весь туалет, хотя продукты Марина лично проверяла на свежесть. В сухом бассейне детского центра кто-то постоянно защипывал детей до синяков. Вдобавок, на стенах то и дело проступали мокнущие пятна, напоминавшие лица после недельного запоя.

Ночные охранники тоже жаловались, мол, кто-то постоянно шастает по пустым коридорам, слышатся стоны и детский плач. Разорялись один за другим мелкие магазинчики одежды: покупатели жаловались, что зеркала в примерочных якобы двухсторонние, и за ними кто-то подглядывает. Рудоватый ходил мимо пустых павильонов с объявлениями «Аренда» и, наверное, рвал бы на себе волосы, если бы не запущенная алопеция. Вдобавок, один из покупателей слетел с катушек, пришел с берданкой и расстрелял манекенов в магазине мужской одежды «Сударь», утверждая, что в тех вселились мертвецы; а при разгрузке товара грузчика покалечило упавшими палетами. И так, из месяца в месяц Ровлянские газетенки за неимением более интересных происшествий, мусолили и полоскали «Городище» на разные лады. А еще торговый центр почему-то облюбовали мухи, и в каждом павильоне висело по желтой уродливой липкой ленте, увешанной черными мушиными трупиками.

Ясное дело, Марина умела не только подставлять зад Рудоватому, так что мокнущие пятна закрашивали, СЭС получали на лапу, мясо отмывали марганцовкой, а новым грузчикам проводили регулярные тренинги по технике безопасности. Но и у самой Марины дела шли не очень. За месячными она не очень следила – уже не девочка, поэтому задержку заметила с задержкой. В отцовстве сомнений не было – в отличие от Рудоватого Марина была однолюбкой. И в этой своей беременности (которую подтвердили и двухполосочные тесты, и анализ на ХГЧ) Марина увидела возможность потеснить законную супругу Геннадия Палыча, с которой у него детей не получалось, и потихоньку примеряла фамилию «Рудоватый». Дождавшись срока, на котором аборт становился процедурой не только вредной для здоровья, но еще и незаконной, Марина вывалила на Геннадия Палыча радостную новость.

Однако, «молодой папаша» отреагировал совсем не так, как ожидалось: принялся кричать, бросаться всяческими предметами, швырнул пятьдесят тысяч на лакированный стол, на котором обычно пользовал Марину, и потребовал «избавиться от проблемы». Разумеется, Марина не знала, что ООО «Руда» вместе с землей, на которой стоял ТЦ «Городище», были оформлены на госпожу Рудоватую – с целью уклонения от налогов, иначе бы Марина, конечно, не пошла на такую рискованную авантюру. Но так как эти тонкости ей не были известны, Марина твердо решила:

– Буду рожать! Чай, уже не девочка, считай, в последний вагон запрыгнула. И вообще, Генусь, сколько уже можно по кабинетам прятаться, не подростки же. Я же знаю, что ты со своей грымзой не спишь уж давно. Поговори с ней. Попробуй как-то помягче. Или хочешь, сама поговорю?

А Рудоватый слушал все это и седел на глазах – только этого никто не видел, опять же из-за алопеции. А внутри его лысой головы, будто в советской АСУ, что стояли раньше в поликлиниках, перелистывались картины краха его империи, перемежаясь с возможными планами… решения проблемы. И чем дольше говорила Марина, тем чернее были эти страницы. Когда, наконец, мельтешение картинок в голове прекратилось, Рудоватый попросил неделю сроку на подумать. Тут Геннадий Палыч слукавил, ведь на самом деле он все уже придумал.

Через заведующего районной женской консультацией он раздобыл мощный препарат, который по заверениям самого заведующего мог «и слонихе матку наизнанку вывернуть». Неделю Рудоватый собирался с силами, готовился, решался. Наконец, позвонил Марине с радостными новостями: мол, порешали все со своей грымзой, на днях поедем в ЗАГС заявление на развод подавать. И предложил отпраздновать. Собственно, привычным способом: у Марины в кабинете. Колготки, конфеты, шампанское. Вот в шампанском-то и была вся штука: разливая бокалы, Рудоватый незаметно всыпал растолченную смесь таблеток Марине в бокал. Та сперва отказывалась, но Генусик уж очень уговаривал, мол, «такой повод», да и шампанское было не из дешевых – Рудоватый расщедрился.

– Ну ладно, разок можно, – уступила она.

Шампанское на вкус отдавало мелом – из-за толченых таблеток, но Марина такого дорогого никогда не пробовала, поэтому сочла это особенностью напитка. Рудоватый, прекрасно понимая, что после содеянного, от Марины ему нескоро перепадет, решил напоследок воспользоваться, так сказать, преимуществами своего положения и полез Марине под платье. Но тут в кабинет постучали, платье пришлось одернуть, а полустертую помаду поправить салфеткой. За дверью оказалась уборщица:

– Марина Владимировна, там все течет!

– Что течет?

– Все течет!

Попросив Рудоватого подождать, Марина отправилась следом за уборщицей. Текло, действительно, все. Затопило цокольный этаж. Воды было уже по щиколотку. Прорыв оказался в трубе, проходившей за стеной убыточного книжного магазина, и теперь размокшие томики с полки бестселлеров целенаправленно плыли в сторону эскалаторов. Струя выбила кусок цементной заделки, и из отверстия валила жирная синяя глина вперемешку с фрагментами костей. Хотели перекрыть трубу, но какую – никто не знал. Марина выматерилась, вызвала аварийку, а сама, меж тем, сбегала в кабинет и попросила Генусика еще чуть-чуть подождать. Рудоватому, конечно, хотелось поскорее свалить, да и жена начинала бомбардировать звонками, но он твердо решил не упускать последнюю возможность позабавиться с любовницей, поэтому послушно сел ждать на кожаный диван для посетителей. Марина, тем временем, спустилась обратно в цоколь и приказала уборщицам срочно собрать все кости в ведра – до приезда аварийки. Уборщицы крутили носом, пришлось посулить премию. Впрочем, костей, зубов, осколков черепа и клочьев спутанных волосьев оказалось так много, что и самой Марине пришлось взяться за перчатки. Провозились минут сорок, но кое-как убрали самое заметное до приезда аварийки. Мужики перекрыли трубу, заглянули в отверстие с фонариком и принялись на чем свет стоит ругать застройщика:

– Ну кто ж так заливает? На кирпичи, на глину. Вон, поглядите…

Оказалось, что трубу изначально положили с повреждением, и та подтекала все то время, пока был открыт ТЦ, размывая фундамент. Этим, кстати, объяснялись и мокрые пятна на стенах. Пока аварийщики подписывали акты, Марина все держалась за живот, который скручивало болезненными спазмами. Марина чертыхалась и поминала недобрым словом кафешку на фудкорте и сдуру съеденный майонезный салат. Аварийщики предупредили, что здание с такими повреждениями в эксплуатации находиться не может, и нужно срочно все сносить и перезаливать фундамент. Марина кивала, а сама все только и думала о том, чтобы успеть добежать до туалета. Пообещав связаться с владельцем здания, она проводила аварийщиков, уборщицам пригрозила увольнением, если хоть кто-то прознает про кости, а сама, цокая каблучками по пустым коридорам ТЦ ринулась в туалет. Не добежала всего ничего: между ног сделалось мокро, а внутри будто бы что-то оборвалось. Марина сползла по стене в каком-то техническом коридоре и, уже едва не воя от боли, смогла-таки заползти в подсобку, где хранился инвентарь для уборки. Там она спустила колготки, сняла трусы: между ног все было в крови. Еще не понимая, что с ней происходит, Марина интуитивно подтянула ведро, раскорячилась над ним и принялась тужиться. Вскоре из нее вместе с кровью вывалилось нечто, похожее на сизый свиной хрящ. Под гладкой оболочкой путались красные сосуды, белая дужка позвоночника обрывалась, не успев начаться. Ни ручек, ни ножек, ни лица у выкидыша не было.

Зарыдала Марина, прижав к кровоточащей промежности ком туалетной бумаги, обнаруженной тут же, в подсобке. Зарыдала, понимая, какое страшное предательство совершил ее Генусик. Выла, размазывая косметику по лицу и баюкая в руках жалкое нечто, которому так и не суждено было стать человеком. Наконец, успокоившись, дошла до туалета, привела себя в порядок. Колготки надевать не стала – те слишком пропитались кровью, так и пошла обратно в свой кабинет с ними в руках.

Рудоватый же за время ожидания успел допить все шампанское, присовокупить коньяком, что хранился в ящике стола и заодно раздеться до трусов. Во-первых, чтобы напрасное возбуждение не давило на брюки, а во-вторых, чтобы не затягивать с Мариной – жена битый час обрывала телефон. Увидев, как Рудоватый разъяйцемудился по дивану, Марина хотела было впиться ему ногтями в лицо, но передумала и вместо этого усмехнулась, вытянула руку:

– А я уже тоже колготочки сняла!

И забралась на нетерпеливо запыхтевшего Рудоватого сверху. Во влагалище Марины густо хлюпнуло от крови, когда кривой член Генусика оказался-таки в вожделенном влажном тепле.

– Я такая мокренькая! – мурлыкнула Марина и игриво набросила петлю колготок на шею Рудоватому.

Тот заподозрил неладное слишком поздно, когда в глазах уже потемнело. Коротко стриженые ногти оставляли красные полосы на широком Маринином заду, глаза лезли из орбит, Рудоватый пытался сбросить Марину с себя, но та была полна решимости, и через минуту все было уже кончено. Сизый, такой же сизый, как Маринин выкидыш, язык Рудоватого вывалился наружу, туша его безвольно растеклась по дивану, а вот член остался стоять, будто ожидая продолжения банкета. Марина тяжело скатилась с трупа бывшего любовника и несостоявшегося отца. В глазах вдруг потемнело; Марина потрогала между ног – кровотечение все никак не прекращалось. Потянулась было за телефоном, но тот, похоже, остался в подсобке. Марина еле нашла силы, чтобы доползти до двери и позвать на помощь. Но в ТЦ, похоже, никого не было. Вдруг раздался громкий рокот, будто все здание сотряслось. Свет мигнул, а, когда тьма рассеялась, Марина увидела их.

Мертвецы стояли неподвижно, густой единой толпой. Распухшие от трупных газов животы, ввалившиеся носы, выгнившие глаза, погребальные рубахи. Были тут и утопленники, белесые и жирные, будто вытесанные из куска мыла; были тут и висельники – с вывернутой шеей и болтающимися корягами высохших языков. Держали мертвые бабы на руках сморщенных головастых младенчиков. А та, что стояла ближе, протягивала Марине что-то на вытянутых ладонях. Марина пригляделась и всхлипнула: покойница протягивала ей болезненно-знакомый сизый хрящ. Вновь раздался рокот, будто от далекой грозы. Погас свет, но больше не загорелся.

На следующий день вся Ровля гудела, как потревоженный улей. Газетчики, и без того, чуть ли не молившиеся на «Городище», как на постоянный источник разнообразных инфоповодов, теперь и вовсе бились в экстазе. Шутка ли – за ночь обрушилось целое здание. Сложилось внутрь себя, точно карточный домик. Успевший вовремя выбежать ночной охранник с удовольствием в подробностях описывал, как на его глазах весь центральный пролет ухнул вниз вместе с эскалатором, банкоматами и островком, где торговали чехлами для мобильников. Впрочем, в какой-то момент охранник так увлекся, что начал привирать, и какому-то местному изданию даже выдал, что якобы видел внутри Марину Владимировну, управляющую ТЦ, сидевшую на ступеньке эскалатора и качавшую кого-то на руках.

- Так чего же вы не бросились ее спасать? – спросил тогда ехидный журналист, на что получил от охранника отповедь, что, мол, он действовал строго по инструкции.

Сами развалины оцепили. Приехали спасатели, пожарные, полиция, скорая; пустили собак, чтобы поискать выживших, но те наотрез отказывались приближаться к бывшему ТЦ, скулили и поджимали хвосты. Марину записали в пропавшие без вести, а Рудоватого объявили в розыск как ответственного за недобросовестное строительство. Впрочем, его жена имела кое-какие подозрения о том, где находится ее муж и была этим, кажется, не слишком расстроена. Причиной катастрофы комиссия установила неравномерную осадку насыпного грунта с последующей потерей несущей способности конструкции. Выяснилось, что труба подтекала почти с самого открытия, а под фундаментом образовалась полость размером чуть ли не в полкотлована. Вода постепенно вымыла грунт, а ночной прорыв окончательно размочил засыпку. Первой просела колонна возле книжного магазина, за ней обрушилось перекрытие, нагрузка перешла на соседние опоры, после чего торговый центр сложился внутрь себя. Такое объяснение получили жители Ровли, и большинство сделали вид, что поверили. Однако, место, где раньше стоял ТЦ, вернуло себе исконное название – «Гноище». И те, кто по ночам лазал по развалинам в поисках цветмета или еще каких ценностей, рассказывали, что ближе к полуночи – часу закрытия рухнувшего «Городища» - можно видеть, как по развалинам разъезжает полуголая баба верхом на мужике, а правит им колготками на манер узды.

***

Автор - Герман Шендеров

Больше рассказов здесь и здесь