Серия «Байки из ЖЭКа»

Комната двести четырнадцать принадлежала Римке Седых, и это было, по сути, последним, что ей оставалось пропить, прежде чем пойти по миру. Двенадцать квадратных метров, железная кровать, стол, холодильник без дверцы, прожженный линолеум, вздувшийся пузырем возле батареи, а над кроватью – одинокий лист фотообоев, изображавший сосновый бор. А еще раковина, что Римка крайне ценила, ведь под хмельком или с бодуна до общего туалета еще поди дойди, и то если не занят, а тут по малой нужде на табуретку забралась, раскорячилась и готово. Метаболизм ее давно перестроился, так что функционировал Римкин организм исключительно на жидком топливе.

В пятницу у нее собрались Сява, Толстый и Валерка Барабан. Толстый стащил в «Пятерочке» две палки колбасы, Барабан явился с найденной на антресолях банкой огурцов, в которой среди укропа и чеснока плавал шмат плесени, а гвоздем вечера стал Сява: он, прочесывая овраг в лесополосе на предмет цветмета, обнаружил цельную пятилитровую канистру самогона – абсолютно ничейную! Римка по такому поводу даже красоту навела: застелила стол бесплатными газетами, подвела губы помадой и подготовила ведро на случай, если кто из гостей соберется в Ригу.

Первые два часа прошли обычно. Толстый налег на колбасу и быстро уговорил целую палку – только шкурки остались, Барабан завел свою обычную шарманку про то, как служил на секретном объекте, и у него с тех пор сплошь уроды рождаются. Римка скрипела под Сявой продавленной сеткой кровати – в благодарность за самогон.

Когда канистра опустела где-то на треть, Толстый захотел в туалет. Римка указала на раковину, но тот интеллигентно намекнул, что отлучиться ему нужно «по важному делу». Наказав лишний раз не попадаться на глаза соседям, чтобы те не завели свою шарманку, мол «опять Римка шалман развела», выдала ему рулон бумаги и указала на дверь. Через минуту Толстый вернулся и сказал, что не нашел. Римка объяснила: по коридору направо, до окна, последняя дверь. Толстый попробовал снова и опять появился на пороге, причем теперь подошел из комнаты, от холодильника. Все решили, что он стебется.

А через полчаса Толстый насрал под шкафом.

Римка вытолкала его в коридор, сказала набрать ведро воды, мол, сам будешь отмывать. Ткнула его носом в нужном направлении. Толстый посмотрел туда, кивнул, потом повернулся к стене и пошел вдоль нее кругом. Обогнул стол, кровать, холодильник и снова присел за шкафом.

Сява и Барабан смеялись, пока в туалет не захотел сам Сява.

Он встал из-за стола, сделал несколько шагов и остановился возле батареи. Дверь находилась слева, открытая, ярко освещенная коридорной лампой, но Сява ее в упор не видел. Ощупывал стену, заглядывал под кровать, отодвигал занавеску на окне. Потом не выдержал, расстегнул штаны и налил в горшок из-под давно почившего фикуса.

Римка начала орать, обзываться обрыгами вонючими, однако сама выйти тоже не смогла. Несколько раз проходила мимо двери, каждый раз принимала ее за дверцу шкафа и возвращалась к столу. Сява решил, что компания допилась до коллективной белочки. Закрутил канистру самогона, умылся в раковине, выпил воды из-под крана и объявил, что сейчас попросит соседей позвонить в скорую. Мобильники при этом были и у Сявы, и у Валеры, и даже у Римки, только Толстый свой где-то посеял, но воспользоваться ими почему-то никто не догадался. Кнопочные, с монохромными еще экранами они казались всем присутствующим какими-то невзрачными, скучными предметами без назначения и функции. Римка своим, например, попыталась открыть банку с огурцами, Сява свой привычно убрал в карман и думать о нем забыл. Разве что Барабан вроде как вспомнил, зачем нужны эти пластмассовые коробочки, но скорую вызвать не мог, так как был занят разговором: ему позвонила покойная мать. Колбаса тоже куда-то укатилась, затерялась среди накрывавших стол газет.

Вместо двери Сява нашел холодильник. Потом окно с решеткой. Потом опять холодильник. В итоге обнаружил себя сидящим под столом.

Зато канистра из виду не терялась ни на секунду. Продолжили пить.

К утру ведро наполнилось. В него по очереди мочились, потом Толстый выдавил из себя вторую порцию поноса. А Барабан непонятно зачем зачерпнул из ведра кружкой, сделал большой глоток, но сплюнул – молоко, мол, скисло. Все видевшие это, включая Толстого – а на двенадцати метрах шила в мешке не утаишь – мгновенно проблевались. Шмонило в комнате страшно: кислятиной, дерьмом и перегаром. Толстый собирал со стола колбасные шкурки и обсасывал, притом, что новая и почти свежая колбаса лежала у него перед самым носом. Барабан с Сявой не сдавались и искали выход из комнаты, но все время проходили мимо двери, будто слепые щенята. А, застряв в углу, начинали вопить «Ау! Ау!» – как в лесу.

Несколько раз заглядывали соседи, ругались, что-то выговаривали, но никто из четверых не замечал за порогом ни соседей, ни открытую настежь дверь. Шатаясь, бродили вокруг стола, ощупывали стены, даже заглядывали друг другу под одежду. Соседи морщили носы, грозились милицией, а один – крановщик Тимофей, которому Римкина кодла помешала отсыпаться после смены – даже зашел в двести четырнадцатую комнату и съездил Сяве по морде. Тут же все четверо повисли у него на руках, цеплялись грязными пальцами, умоляя вывести их отсюда. Тимофей подумал, что колдыри словили «белочку» и убрался подобру-поздорову.

В течение дня пропоносило всех, а к вечеру их сморила жажда; особенно Толстого, наевшегося колбасы. Раковина находилась в углу, всего в метре – руку протяни, но добраться до нее никто не мог. Со своего места все видели фаянс с подтеками ржавчины, но стоило подойти, как перед тобой оказывался то подоконник, то устеленный газетой стол. Барабан как самый смышленный придумал скрепить вместе ремни и зацепить их на кран, а потом идти по ним как по веревке в пургу. Но ремни почему-то привели его к куче Толстого, что под шкафом.

На второй день умер Сява. Он забрался в шкаф, думая, что там находится выход, запутался в Римкином тряпье, и захлебнулся собственной рвотой. Все слышали хрипы и стоны, однако доносились они будто с другого конца коридора.

На третью ночь Толстый заполз под кровать и начал звать жену, ушедшую от него еще когда его не звали Толстым. Барабан превратил Римкины двенадцать метров в настоящий плац и служил строевую, регулярно отдавая честь канистре. А Римка забилась на кровать и тихонько выла от ужаса.

В какой-то момент Римку вырвало на свитер, и в лифчик даже немного попало. Она сняла его, долго пыталась найти рукава, а потом надела наизнанку.

Комната сразу стала маленькой.

В двух шагах виднелась распахнутая дверь. За ней тянулся прямой коридор, в конце которого за открытой дверью туалета белел унитаз. Сява сидел мертвый в шкафу, Толстый выл под кроватью, Барабан обходил по кругу канистру, старательно вытягивая носочек.

Римка выбежала в коридор, скатилась по лестнице и до утра пряталась на автобусной остановке. Милиция приехала около десяти. Толстый, Сява и Барабан были мертвы, Римку увезли в реанимацию с острой печеночной недостаточностью. Экспертиза показала, что все четверо траванулись каким-то сильным микотоксином, вроде тех, что содержатся в бледной поганке.

Никакой канистры с самогоном при осмотре комнаты двести четырнадцать, кстати, так и не нашли. Посреди комнаты стоял покрытый мхом трухлявый пень. В глубокой выемке между корнями еще плескалась мутная стоячая вода. А в виновники отравления записали банку огурцов – ту самую, с шматом плесени.

***

***

Автор - Герман Шендеров

Больше рассказов здесь и здесь

Рта у меня как раз нет, потому что я весь состою из голода. Я жру кожей, каждым бледным члеником впитывая то, что успел переварить за меня хозяин: жир, сахар, витамины, водку, майонез и дешевую колбасу. Вам приходится рвать мясо зубами, глотать, давиться, глотать, превращать еду в нежную кашицу и проталкивать ее через несколько метров собственной требухи. Ко мне пища приходит уже готовой и теплой, бесстыдно выставляя наружу все свои нутриенты. Словно я лежу в теплом супе и бесконечно пью его всем своим телом. Хуя и пизды у меня, правда, тоже нет, потому что я весь состою из похоти. Глупые люди зачем-то разделились на два пола и теряют время в бессмысленных брачных танцах, в то время как я могу ебаться круглые сутки. Жрать, ебаться и снова жрать. Другой жизни мне не нужно. Да и не знаю я другой.

Славик проглотил меня на даче у тестя, отмечая третий год после развода. Свинину купили возле трассы, замариновали в уксусе и пивке. Купили много, не рассчитали с углями, поэтому последняя порция внутри была нежно-розовой, как бабьи брыли между ног. Мой зародыш лопнул у Славика в желудке, головка вывернулась наружу, венчик крючьев раскрылся, и спустя несколько часов я протиснулся в Славикову тонкую кишку и присосался к стенке. Славик в это время блевал возле теплицы, винил паленую водку и понятия не имел, что обзавелся новой семьей.

Жил он один, работал слесарем в котельной и питался по-холостяцки просто, но весьма обильно и регулярно, так как обожал готовить. По утрам мне доставались сосиски с яичницей, днем – жирные беляши из столовки, а вечером – жареная на чугунной сковороде картошка со шкварками. По выходным мне и вовсе мог перепасть говяжий стейк или еще какой деликатес. А ночью Славик мог проснуться от голода, открыть банку тушенки и съесть ее холодной, выскребая пальцем застывший жир. Словом, с семьей мне повезло. Рос я быстро: в первые месяцы отращивал по несколько сегментов в день, и спешил их оплодотворить в густой смазке майонеза, семенники выворачивались, находили клоаки и вонзались на всю доступную глубину, заливая мои яичники спермой. После жирной тушенки задняя половина тела быстро наполнялась яйцами, а после водки кишечник Славика расслаблялся, и я мог свернуться в мягкий узел, пропуская самого себя между кольцами, выдрачиваясь насухо. К зиме мое тело протянулось на три метра и улеглось в требухе Славика белой праздничной лентой.

Славик похудел на двенадцать килограммов, чему был страшно рад. Решил, что помогла работа на стройке, хотя на площадке он преимущественно пил чай и покрикивал на таджиков. Однако, подавленный ранее висячим брюхом тестостерон воспрял, вырвался наружу, и у Славика тоже проснулся инстинкт размножения. Он купил кожаную куртку, завел привычку брызгаться духами, сходил в барбер-шоп, где ему кое-как замаскировали лысину андеркатом, и начал захаживать в круглосуточный магазин к кассирше Лере. Лера тоже была разведенкой. Вроде на лицо ничего особенного: крупная, смешливая, с дурацкими бараньими кудряшками, она, несмотря на заурядную внешность вызывала у мужчин непреодолимое желание вляпаться ей между ног и запачкать ей внутренности семенем. Лера оказалась чудесным дополнением к нашей с Славиком семье: она постоянно таскала с работы просрочку и тянула в рот что ни попадя, чем активно пользовался Славик. Так, в моей жизни появились торты, копченые окорочка, слегка потекшие салаты и ебля.

Когда они совокуплялись, Славик кряхтел сверху, Лера стонала под ним, а меня качало в теплой жиже. Кишечник обжимал мое тело длинными волнами, пищевые массы ходили туда-сюда, поглаживали боковые членики и вдавливали их друг в друга. Особенно хорошо было после ужина: Славик ебал Леру, ее прокисшая просрочка спускалась по его пищеварительному тракту, а перистальтика одновременно кормила и ласкала меня. Надо признать, в постели я был лучше. Пока Славик совершал одну-две вялые фрикции, вдоль моего тела происходили сотни проникновений. Стоило Лере взять в рот его член, как Славик уже через несколько секунд кривил лицо, будто собирался заплакать, а вскоре шел курить в форточку, пока Лера бежала сплевывать в раковину. Я же до самого утра продолжал себя оплодотворять на протяжении всех пяти метров.

К утру задние сегменты превращались в мешочки, туго набитые яйцами. Каждый содержал их десятки тысяч и продолжал сокращаться от переполнявшей его жизни. Созревшие сегменты я отправлял наружу – я не люблю делиться едой. Они отрывались от моего тела, протискивались между каловыми комьями и самостоятельно выползали из задницы Славика, оставляя на коже липкую россыпь яиц. Славик в утренней дреме начинал чесаться, запускал руку в трусы, скреб вокруг сфинктера ногтями до крови, утром споласкивал ладони под краном и шел готовить Лере завтрак.

Лера нравилась мне все больше. От нее пахло сладким потом, дешевыми духами и кремом для рук, а еще она часто брала пальцы Славика в рот, когда хотела его раззадорить. В одну такую ночь хозяин особенно долго успокаивал зуд, после чего перевернулся к Лере. Тысячи моих детей остались у него под ногтями, и вскоре погрузились в широкий влажный рот Леры.

Славик обнаружил меня весной. Один из созревших члеников запутался в волосах вокруг ануса и днем выпал в трусы. Славик почувствовал щекотку, полез рукой, вытащил плоскую белую полоску и сперва решил, что это кусочек недопереваренной лапши. Но вдруг лапша сжалась у него на ладони, из полового отверстия выкатилась капелька яичной массы – мои дети.

Как же он орал! Хорошо, что я не могу оглохнуть. Лера его успокоила, заставила сложить находку в банку из-под горчицы и отвела любовника в поликлинику. Так Славик, наконец, познакомился со мной: анализы подтвердили свиного цепня. Врач прописал таблетки, велел перестирать белье, тщательно мыть руки и отдельно предупредил, что выйти должен весь паразит вместе с головкой. Славик слушал, бледнел и время от времени бросал полные подозрения взгляды на собственный живот.

Лекарство он принял вечером, запив пивом. Вскоре меня скрутило. Сегменты задрожали, все пять метров тела обожгло, членики начало сводить долгими волнами, и я понял, что хозяин решил расторгнуть договор аренды в одностороннем порядке. Вот тогда мне стало страшно: если я не смогу есть, то не смогу ебаться. А если не смогу ебаться, то не смогу жить! Вы, потеряв аппетит или потенцию, утешаетесь искусством, наукой или хотя бы телесериалами, а у меня же больше ничего нет! Пришлось пойти на крайность и откупиться «фунтом плоти».

Я ослабил соединение возле самой головки и сбросил почти все тело. Пять с лишним метров моей плоти медленно поползли по кишечнику, собираясь складками, переворачиваясь и выжимая из себя яйца. Славик просидел на унитазе два часа. Из него выходила широкая белая лента, перемешанная с жидким дерьмом и розовой слизью. Иногда она застревала, и тогда хозяин хватался за скользкий конец туалетной бумагой, тянул, рыдал и звал Леру.

Когда последний кусок упал в унитаз, червь еще сокращался, выворачивая членики и размазываясь по фаянсу – от мерзкого лекарства моя плоть буквально превращалась в жижу. Миллионы моих нерожденных детей отправились в канализацию. Славик несколько раз спустил воду, потом вылил туда полбутылки «Доместоса» и долго тер задницу хозяйственным мылом. Ни он, ни Лера не заметили, что головка размером с булавочную головку осталась на прежнем месте, крепко удерживая кишку четырьмя присосками и венчиком крючьев.

Через месяц у меня отросли первые новые сегменты. Соскучившись по ебле, я даже не стал дожидаться, пока те толком созреют и несколько часов подряд буквально переливал семенную жидкость из одной части себя в другую. Через три месяца я снова достиг метра. Славик считал, что выздоровел, набрал килограмм шесть и жаловался Лере, что пряжка ремня почему-то опять царапает брюхо. Я ел осторожно, оставляя Славику достаточно сил, потому что по-настоящему важные события теперь происходили в другом теле.

Сначала у Леры начала болела голова. Потом перед левым глазом появилось белое пятно, которое перемещалось вслед за взглядом и иногда шевелилось само по себе. К врачу Лера пошла лишь через полгода – когда упала в обморок возле кассы. Судороги были такой силы, что она разбила себе затылок об ножку кресла. Пятно на глазу заметили не сразу, позвали окулиста, который долго светил фонариком и хмыкал. Потом пришел заведующий, а уже он отправил Леру в областную больницу. В стекловидном теле обнаружили живую личинку – маленькую часть меня. Через несколько месяцев Лера упала возле кассы и начала биться в судорогах, разбив затылок о холодильник с мороженым.

Снимок показал десятки округлых образований в мозге, мышцах шеи и глазницах. Врачи называли их цистицерками, расспрашивали про сырую свинину и объясняли Славику, что каким-то образом Лера проглотила яйца свиного цепня. Славик клялся, что кормил ее только свежим, мясо брал не на рынке, а в магазине и всегда прожаривал до корочки. Про немытые руки и Лерины привычки в постели он, очевидно, не вспомнил.

Мои дети росли в Лере медленно, каждый внутри собственного пузыря. Они давили на зрительные нервы, ковыряли мозг, ползали под языком и лежали мелкими узелками возле сердца. Им особенно нравилось смотреть из ее левого глаза: мир там плавал в мутной жидкости, а огромный зрачок открывался и закрывался перед ними, как окошко.

После третьего припадка Лера перестала узнавать людей. Славик взял над ней шефство, кормил с ложечки, менял обоссанные простыни и плакал по ночам, уткнувшись лицом ей в ноги. Он страшно боялся, что вновь останется один. Глупый.

На самом же деле нас теперь была целая семья. Я жил в нем, длинный, голодный и вечно беременный самим собой. Мои дети смотрели из Лериных глаз, шевелились в ее мышцах и щекотали крючьями мозг. Когда Леру начинало трясти, Славик обнимал ее, прижимал к себе, шептал, что все будет хорошо – а мне уже было хорошо, пока я ебался, кончал, беременел и рожал, качаясь на волнах ее судорог.

Ты никогда не останешься один, Славик, с тобою – весь мой рот.

***

Автор - Герман Шендеров

Больше рассказов здесь и здесь

На Никифоровской свалке обнаружился мусор из будущего.

Первым это заметил Алексей Жбан, хозяин свалки, директор ООО «Экоресурс» и, собственно, единственный его сотрудник, не считаю сторожа Кирюши и пожилой бухгалтерши, которая на свалке ни разу не была. Остальные работали «на аутсорсе», как сам Жбан выражался. Жбан – и кличка, и фамилия, так уж по жизни Алексею повезло. По документам предприятие занималось переработкой строительных отходов, но на деле переработка заключалась в том, что битый кирпич вываливали в овраг, доски жгли, металл сдавали, а за остальное доплачивали трактористу из соседнего колхоза, чтобы тот раз в месяц разравнивал завалы.

Свалка занимала старый песчаный карьер за железнодорожной веткой. С одной стороны ее подпирали гаражи, с другой – заброшенный асфальтовый завод. Внизу всегда стояла бурая вода, покрытая радужной пленкой. Летом она пузырилась, зимой не замерзала. В камышах жили собаки, крысы и один бомжик по прозвищу Ковбой – тот как-то по пьяни отморозил пальцы на правой руке, остались только большой и указательный, так что Ковбой теперь всегда ходил с «револьвером». Ковбой в шутку называл себя старшим специалистом по вторсырью, но выговорить это мог лишь до первой сданной партии меди.

Помимо строительного мусора Жбан принимал просрочку, медицинские отходы, использованные масляные фильтры, аккумуляторы, батареи и многое другое, требующее куда более дорогостоящей утилизации. С полного грузовика брали от пяти до двадцати тысяч наличными. Требовалось предупредить заранее, чтобы Жбан успел к ночи рекрутировать с десяток гастеров, которые бы помогли разобрать привезенное на утиль и то, что еще можно кому-то толкнуть. Просрочку, например, Жбан давал на реализацию в привокзальные ларьки, вскрытые, но не использованные упаковки игл, капельницы и компрессионные чулки отдавал племяннику, а тот их уже толкал через Авито. Аккумуляторы и батареи шли на разборку Ковбою: тот извлекал ценные металлы, жег провода, сдавал цветмет, а Жбану капал процент.

В конце октября Жбан приехал открывать ворота и увидел на нижней площадке свежую погрузку. Вечером завозов не было, ночью Кирюша тоже никаких грузовиков не впускал. На раскисшей дороге не осталось ни следов шин, ни даже завалящего шоферского окурка, зато в овраге беспорядочной грудой лежали черные мешки, картон, обломки мебели и несколько ободранных дверей.

Жбан сперва решил, что Кирюша взял левый грузовик и скрыл выручку. Сторож клялся и божился, что верен «уважаемому Алексею Степановичу как пес» и никакого левого дохода утаивать бы не стал. Жбан заметил пару пустых бутылок из-под пива под столом сторожа и сделал вывод, что тот проспал нелегальный завоз. А те и рады – кузов вывалили и адью. Устроив Кирюше выволочку, Жбан отправился оглядеть новый завоз – может, как-то по косвенным признакам удастся понять, кто им в крысу подложил свинью. Спустились в овраг, Кирюша виновато семенил рядом.

Мусор вонял «свеженьким», как пахнут отходы только-только вывезенные из жилых комплексов. Взяв специально припасенный для этого багор, Жбан принялся ворошить пакеты. Ничего особенного: картофельные очистки, кофейная гуща, куриные кости с остатками хрящей. Тампоны, прокладки, бутылки, бумажки, объедки, жестянки, окурки, пакеты, с-под курицы пленка и зассаная пеленка. Словом, ничего такого, что не ожидаешь увидеть на дне мусорного пакета, и Жбан уже думал примериться – на что сгодятся обшарпанные двери, как вдруг из одного пакета под ноги ему выпала рабочая перчатка. Неудивительно, что ее выбросили: большой палец прожжен сигаретой, а указательный и безымянный и вовсе изрезаны в лапшу. Мало интереса было глядеть на эту перчатку, однако Жбан глядел, ведь перчатка была его.

Сомнений быть не могло, ведь, чтобы сравнить – достаточно было опустить взгляд: вторая такая же находилась на его правой руке. Даже полустертая надпись «Уралтек» была растянута одинаково – на букве «л». Совпадали и марка, и размер, и пятна солярки. Только Жбанова перчатка еще не была нарезана в лоскуты выше первой фаланги.

Жбан забрал находку в вагончик и положил перед собой на стул. Долго кумекал, даже за доливкой идти пришлось. В конце концов, решил, что Кирюша его, видать, решил приколоть. Или с ума сводит, чтобы свалку потом отжать. Тоже мне, «верен как пес».

И все две недели подозрительно косился на Кирюшу, даже поставил камеры на въезде. А на исходе второй недели полез Жбан полез поправлять цепь на дробилке. Мотор не заглушил, потому что на каждый запуск солярки не напасешься. Цепь дернулась, зацепила перчатку, и Жбан едва успел выдернуть руку, иначе бы лишился пальцев. Если быть точным, двух – указательного и безымянного.

Будто что-то поняв, Жбан рванулся в свою бытовку, залез в мусорное ведро, куда бросил найденную перчатку и сравнил. Теперь обе были идентичны.

Куча в овраге за это время выросла. Она прибавляла по ночам, хотя ворота оставались заперты. Камеры ничего не показывали: в один кадр площадка была пустой, в следующий на ней уже лежали новые мешки. Жбан перематывал запись снова и снова, но следов монтажа, хоть убей, заметить не мог. Тогда он решил экспериментировать.

Первым делом оставил возле кучи пластиковый чайник из бытовки. Нацарапал на дне сегодняшнюю дату, проехался до вокзала и выбросил в урну. Он ждал день, ждал два, ждал неделю, расковыривал странную кучу, ни ничего. Он уже было решил, что нет никакой мистики, а только один ушлый сторож, но на исходе второй недели чайник все-таки проявился в куче. А еще через две недели, уже с официальным завозом – накладная, подпись, как положено – приехал уже тот, который он выбросил в урну почти месяц назад, только весь оплавленный.

Свой чайник Жбан забрал, но пользоваться после мусорки побрезговал и отдал Кирюше. В ту же ночь от воткнутого чайника заискрила розетка в сторожке, Кирюша залил пожар водой, обесточив тем самым всю свалку, а сам чайник прямо из окошка швырнул в мусорную кучу. Таким образом сработало самосбывающееся пророчество, а Жбан сделал выводы.

К тому времени Жбан уже нашел в куче газету, отпечатанную датой на четырнадцать дней вперед. Интересовали его в первую очередь спортивные состязания. Прочтя от корки до корки всю спортивную колонку, он съездил в букмекерскую контору и поставил все свои сбережения на грядущий матч «Арсенала». Через две недели ставка сыграла, Жбан сорвал огромный куш. Был у него и другой повод порадоваться: Кирюша был и правда по-собачьи верен. Понимая, что не справится один, Жбан открыл ему тайну загадочной кучи.

Теперь каждое утро Жбан с Кирюхой спускались в овраг и разбирали то, что город выбросит через две недели. Большая часть не отличалась от обычного мусора: бутылки, объедки, кошачий наполнитель, памперсы, упаковки, обертки и тряпье. Но иногда удавалось чуть-чуть, буквально одним глазком заглянуть в будущее и немного с этого поиметь. Например, случайно попавшая в кадр заправка на газетном фото, позволяла закупить соляры по дешевке. А обрывок журнала «Коммерсант» намекнул, что пора разжиться валютой. Ну и получалось, что любой мусор, попадавший на Жбанову свалку, приходил в двойном экземпляре, а это значит – в два раза больше просрочки, в два раза больше цветмета, да и с покупателями можно было договариваться заранее, Жбан себе даже тетрадку завел – кому в какой день что предлагать.

А потом как-то раз Кирюша нашел собственные сапоги. Они лежали возле перевернутой канистры. Носок правого ботинка был разрезан, кожа пропиталась кровью, внутри застрял ватный тампон. Кирюша перепугался и умолял ближайшие две недели не выгонять его на площадку. Так и сидел в сторожке, выходя наружу только, чтобы «стравить давление в клапане», а, дабы заглушить страх, пил беспробудно.

И вот, через две недели в таком пьяном виде разбудил его посреди ночи мочевой пузырь. Кирюша поднялся с тахты, как был, в сапогах и одежде, и отправился было до ветру, но с размаху наступил на одну из разбросанных по сторожке пивных бутылок. Осколок прошил насквозь и подошву, и ногу. Когда Жбан услышал жалобный вой из сторожки и отвез Кирюшу в больницу, нога уже распухла и сапог пришлось срезать. В разрезе застрял грязный ватный тампон. Кирюха после этого уволился. Сказал, что лучше уж с ним плохие вещи по незнанию происходят, а то еще потом сиди и дрожи две недели.

Сам Жбан к оврагу тоже поохладел. Тем более, что после таких чудес ведения в местных букмекерских конторах его начали узнавать в лицо, и лимиты урезали. Да и не очень-то хотелось по примеру Кирюши обнаружить в куче какие-нибудь свои окровавленные носки, а вероятность такого обстоятельства с каждым удачным посещением какой-нибудь «Лиги ставок» повышалась дополнительно.

К весне дела у Жбана пошли хуже. Муниципалитет принялся щемить – в область приезжала федеральная комиссия; на участок стали предъявлять виды местные бугры разного масштаба. Благо, находившийся неподалече химкомбинат затеял «модернизацию» – закупили списанное из Германии старье да наклеили шильдики, а потом допиливали на местном вагоноремонтном, чтобы басурманские технологии вписались в отечественные цеха. Начальник снабжения завода Струков, в целом, тот еще жук, покупал у Жбана металл, кабель и списанные запчасти. По документам все было новым, Жбан даже справлял накладные. Струков получал откат, а заводчане потом обтачивали детали напильниками до приблизительного соответствия.

В начале апреля Струков спросил, не попадался ли Жбану предохранительный клапан немецкой фирмы «Хаузер». Старый начал травить пар, а новый стоил два миллиона и везли бы его из Казахстана не меньше трех месяцев. Нержавейка, два фланца, красная головка. Предлагал Струков не много-не мало – триста тыщ. Жбан честно пообещал поковыряться.

Через три дня Жбан приехал на свалку и почувствовал запах гари. Дыма было не видать, зато в овраге лежала гора обугленного мусора. Она появилась за ночь и была выше пустующей теперь сторожки – на замену Кирюше Жбан пока никого не нашел.

Среди черной минеральной ваты торчали куски профнастила, расплавленные каски, пожарные рукава, противогазы, поплавившиеся огнетушители и почерневшие от дыма респираторы. Попадались клочья серой спецодежды. Жбан полез в кучу без перчаток. Нашел оплавленный пропуск – того самого химкомбината. Жбан у Жбана варил быстро, так что тот первым делом набрал Струкова:

– У вас линия нормально работает?

– А что ей будет?

– Проверьте давление.

– За беспокойство мерси, но мы как-то без сопливых. Ты лучше скажи, клапан-то нашел?

Жбан сказал, что не нашел, и отключился. Впрочем, скоро появился повод перезвонить: искомый клапан лежал в самом низу кучи. Размером с хорошую дыню. Нержавейка почернела от копоти, красная головка обгорела, но фланцы оставались целыми. На корпусе читалась гравировка «Hauser Sicherheitsanlagen GmbH». Табличка с номером покрылась пузырями, однако цифры можно было разобрать. Жбан вытащил клапан тросом и потащил в бытовку.

Два дня он отмачивал его в солярке, чистил щетками и полировал. Красную головку покрасил автомобильной эмалью. Внутрь не полез: пломбы выглядели целыми. Клапан после мойки выглядел почти новым. Только возле основания осталась тонкая синяя полоса, будто перегрели сваркой. Позвонил Струкову. Тот сперва не поверил своему счастью и долго допытывался – откуда клапан.

– Тебе не все равно? А то ты не знаешь, откуда у меня что берется.

– И что, прям выбросили?

– Натурально.

– Откуда?

– От верблюда. Брать будешь, нет?

Струков приехал вместе с механиком – смешным, кучерявым, в канареечно-желтой куртке. Тот осмотрел клапан, поцокал языком, спросил, где паспорт, но Струков только рассмеялся, похлопал механика по плечу:

– Сева, ну ты чего как ребенок? Будет тебе паспорт!

Через два дня клапан приняли на баланс как новый, поставленный фирмой «Промтехимпорт». Фирма эта принадлежала теще Струкова и прежде торговала канцелярскими принадлежностями. Деньги Жбан получил наличными в коробке из-под офисной бумаги. А старый клапан с котла сняли и бросили в груду металлолома, которая должна была вскоре отправиться на свалку Жбана. Новый поставили на его место.

Вечером Жбан вновь не удержался и залез в кучу. На удачу попалась газета. Он сперва по привычке раскрыл ее на странице новостей спорта, но тут что-то привлекло его внимание. Первую полосу пересекала черная траурная надпись «Страшный пожар на химкомбинате унес жизни одиннадцати человек!» Жбан, где стоял, там и уселся – прям на мерзко хлюпнувший мусорный мешок.

Взрыв произошел в котельном цехе в половине девятого утра. Обрушилась кровля, огонь перекинулся на приемный корпус. Помимо одиннадцати угоревших насмерть еще двадцать шесть человек получили ожоги. Причиной называли резкий рост давления в паровой магистрали. В списке погибших Струков не значился.

Жбан под впечатлением от прочтенного напился совершенно свински, а утром поехал на завод. Сказал охраннику, что клапан нужно забрать: обнаружился заводской брак.

Струков спустился к проходной злой и невыспавшийся.

– Ты мне левак чтоль подсунул?

– Левак-не левак, а проверить бы его.

– Да проверяли, при тебе ж.

– Его бы на стенде проверить.

– Слышь, ты давно в инженеры подался? Нет стенда у нас. И вообще, чего это ты задергался?

– Сон плохой приснился.

– Так бухать – другие сниться и не будут. Проспись езжай. И не появляйся здесь больше.

– Мож все-таки проверишь?

– Линию на день тормознуть – те самые три ляма и стоит. Хочешь? Любой каприз за ваши деньги.

Жбану пришлось отступить. Покумекав, он анонимно – с единственного сохранившегося в городе таксофона – позвонил в МЧС и сообщил о неисправном оборудовании на комбинате. На завод отправили инспектора, но Струков таких инспекторов на завтрак ел, запивая кофием. Так произошло и в этот раз: инспектор попил кофе у Струкова в кабинете, полюбовался задницей секретарши и сделал вид, что не заметил, как в этот момент в портфель ему опустился конверт.

Жбан думал отправить газету в прокуратуру, но вовремя сообразил, что, увидев дату, ее просто сочтут подделкой. Можно было признаться в продаже опасной детали. Тогда завод, возможно, остановили бы, и одиннадцать человек были бы спасены. Но вместе с этим возникло бы слишком много вопросов, на которые Жбан отвечать был не готов. А отвечать бы пришлось – не головой, так свободой. И он вновь напился, а газету сжег в печке-буржуйке, что стояла в бывшей Кирюшиной сторожке. В конце концов, мало ли, что там пишут в этих желтых газетенках. Могут же они ошибиться, да?

До катастрофы оставалось четыре дня.

Жбан больше не открывал ворота, ночевал в вагончике, а по ночам глядел на далекие красные лампочки на заводских трубах. Свалка продолжала приносить ее останки. Появились обгоревшие носилки, пакеты из ожогового отделения, пустые ампулы морфина и мешки с вещами погибших. В одном мешке оказалась когда-то желтая, а теперь почерневшая куртка того механика Севы, который проверял клапан. В кармане Жбан нашел ключи и расплавленную шоколадку – и правда, как ребенок.

За день до катастрофы Жбан сел в машину и уехал в соседний город. Снял шлюху и всю ночь пьяно ее мурыжил, так ни разу и не кончив. А утром, зайдя в придорожное кафе, где глушили густющий «американо» дальнобои попросил сделать телевизор погромче.

В десять утра ведущая сообщила о пожаре на местном химкомбинате «Чистый край».

Кадры совпадали с газетными. Та же пробоина в стене, тот же дым, та же пожарная машина возле шлагбаума. Погибли одиннадцать человек. Причиной взрыва признали разрушение предохранительного клапана. Металл внутри потерял в прочности от сильного нагрева. Эксперты долго не могли понять, когда клапан успел побывать в огне, если до установки его якобы хранили на закрытом складе. Струков, кстати, выжил, потому что во время взрыва отъезжал по каким-то ему одному известным делам. Впрочем, радовался тот недолго: очень скоро, установив причину взрыва, добрались до него и начали колоть. Тот быстро во всем сознался и объяснил, откуда взялся клапан – надеялся, что удастся отделаться условкой.

К Жбану приехали тем же вечером. Обвиняли в контрафактном производстве, махинациях с документами и много в чем еще. При обыске в бытовке нашли газету от четырнадцатого апреля. Следователь решил, что Жбан отпечатал ее после взрыва, чтобы закосить под невменяемого. Нашли и обгоревший мусор с химкомбината, хотя первые грузовики с ними пришли на Никифоровскую свалку только через десять дней. Это объяснили тем, что Жбан сам втихую тырил металл с места аварии. Как он успел вывезти несколько тонн обгоревших скелетов металлоконструкций до прибытия пожарных, для дела значения не имело. Сам все расскажет.

Позже, при разборе завалов сгоревшего химкомбината нашли еще один клапан той же модели. Он лежал на складе металлолома под обрушившимся перекрытием. По ведомостям этот клапан десять лет работал на котле, пока его не заменили деталью, купленной у Жбана. Оба изделия отправили на экспертизу. Они совпали по составу, следам литья, заводскому браку в резьбе и даже микроскопической трещине возле крепления пружины. Также царапина под табличкой на одном продолжалась под слоем копоти на другом.

Следователь хотел было снова вызвать Жбана на допрос, чтобы тот разрешил эту странную ситуацию с клапанами-близнецами, но опоздал: Жбан повесился в камере на казенном полотенце.

***

Автор - Герман Шендеров

Больше рассказов здесь и здесь

Димка Клещев учился в ПТУ на сварщика. Прозвище у него было Клещ – не только из-за фамилии, но и из-за мелкого роста. Учился Клещев через пень-колоду: прогуливал, вытряхивал из первокурсников стипендию, девок зажимал по коридорам, подворовывал в раздевалке, а варить научился только пельмени в электрочайнике. В училище его держали ради ведомости: за каждого учащегося область перечисляла деньги, а бюджет путяги дышал на ладан.

Как-то летом Димку Клещева, Аркашу Бесика и Толика Седого отправили на практику в трамвайное депо. На третий день они срезали бухту нового кабеля, сдали медь и пошли отмечать удачное трудоустройство. В пивной у вокзала Бесик и рассказал про Ляльку с городской станции отлова.

Станция занимала старое бомбоубежище за мусоросортировкой. Туда свозили бродячих собак, держали трое суток, а затем, если не поступало обращения от хозяев, умерщвляли и вывозили на скотомогильник. И вот при станции жила такая Лялька, то ли дочь, то ли племянница начальника станции: двадцать один год, ноги от ушей, четвертый размер, голубые глазища и золотая шевелюра. Говаривали, что Лялька была недоразвитой: доверчива, как ребенок, а соображала туго и имела проблемы с речью. Зато за хрустящую пятисотку раздвигала ноги перед любым желающим. Кто именно у нее побывал, установить, правда, было невозможно: каждый ссылался на старшего брата, знакомого дембеля или заезжего дальнобоя. Но уже от одного описания у пацанов зудело в штанах.

До мусоросортировочной базы доехали на трамвае. Дальше пошли вдоль технической ветки, передавая по кругу бутыль портвейна. Вскоре дошли до станции отлова. Лялька уже ждала их, свесив внушительную грудь через окошко пристройки. Точь-в-точь красна девица, ожидающая доброго молодца. Молодцов в этот раз было трое, и все трое сами подвисли, заценивая Ляльку. Россказням о ее красоте они верили на пол-шишки и повелись, скорее, на дешевизну, но высокая, белокожая сосочка казалась сошедшей с телеэкрана. Клещев подумал даже, мол, ну и что, что дура: он бы такую до гробовой доски пялил, да и опосля тоже.

Полупрозрачный сарафан демонстрировал полное отсутствие нижнего белья. Говорила Лялька и правда медленно, а пока думала над словами, мычала как корова недоенная, хлопая густыми ресницами. Зато деньги пересчитала быстро, хотя чего там считать: две пятисотки, три полтинника, три сотни, остальное – мелочью.

Лялька повела их вниз по бетонной лестнице. За железной дверью тянулся коридор с клетками. В них сидели несколько старых овчарок, слепая такса, облезлый сенбернар с гноящимися глазами и без счету разномастных дворняг. Стоило троице зайти следом за Лялькой, как вся свора принялась лаять на разные лады.

Комната Ляльки находилась в бывшем медпункте: ковер на стене, диван, магнитофон, хрипевший голосом Алены Апиной. Лялька достала из-под дивана трехлитровую банку, доверху набитую купюрами разного достоинства, и сбросила туда деньги. Бесик невольно присвистнул непонятно чему – то ли содержимому банки, то ли тому, что открылось взорам, когда Лялька нагнулась, чтобы убрать банку обратно под диван. Заслышав свист, она улыбнулась, уселась на краешек и приподняла сарафан.

– М-м-м, ну, кто первый?

Клещев было шагнул вперед, но Бесик оттеснил его, прикрывшись правом «наводчика» – мол, это он про Ляльку рассказал. Расстегнул ширинку, плюнул на ладонь. Лялька только тяжко вздохнула, когда чернявый Бесик угнездился меж ее ляжек.

– Мф, только не внутрь.

Предупредила она вовремя. Спустя пару толчков, Бесик весь выгнулся и едва успел вынуть. По дивану поползли белесые капли.

– Нещитово! Я только распробовал!

Но второй раз его не пустили. Скинулись на цу-е-фа. Клещеву не повезло – следующим пошел Седов. Только он взобрался на Ляльку, как за спиной заскрежетала дверь. Вновь разгавкались шавки в клетках, громогласно басил плешивый сенбернар.

– Ой! Папка вернулся!

Седой скатился с Ляльки и едва успел натянуть штаны, когда в дверь протиснулся мужик столь громадный, что задевал затылком потолок. Так и надвигался на троицу едва ли не в полуприседе, скребя по полу резиновым фартуком. Лицом Лялька пошла явно не в родню: нос, рот и скулы гиганта, казалось, кто-то смял и перемешал в случайном порядке, а под тяжеленными акромегалическими надбровными дугами бешено вращался единственный глаз. Клещев заметил, что железную дверь тот запер на ключ, висевший у него на поясе.

Гигант громыхнул:

– Ну здорово, женихи! Давайте чтоль знакомиться. Я – дядька Филимон. А вас как звать-величать?

И протянул свою руку-лопату. Бесик неуверенно пожал ее:

– Аркадий.

– Хорошее имя. А ты?

– Седой я. Седов то есть.

– Славно-славно. Ну, а ты кто?

Клещев цыкнул зубом, руку не подал, протянул лениво:

– Хрен в пальто!

Гигант уважительно кивнул.

– Ну хрен так хрен! Последним будешь.

Клещев решил, что с Лялькой ему все-таки обломится: наверняка, дочка подрабатывает с подачи отца. Но тут дядька Филимон взял Аркашу за голову и без видимого усилия крутанул ее так, что от раздавшегося хруста у Клещева заболели зубы. Седой хотел было прописать двоечку, но гигант поймал его кулак и сдавил. Седой взвыл и рухнул на пол, а кисть прежнюю форму так и не приняла. Клещев попробовал поднырнуть под руками дядьки Филимона, однако сапог размера этак шестидесятого врезался ему под дых.

Бесика гигант разделал сразу, прямо на месте острым скорняцким ножом. Седого и Клещева швырнул в две свободные клетки. Лялька унесла мясо куда-то вглубь помещений, а вскоре вернулась с тарелкой рагу. Дядька Филимон, хлюпая, ел и досадовал, что добыча нынче не та: у Бесика на плече обнаружился партак в виде барса и его кожа не годилась на сапоги для Ляльки, Седов бледный как говно овсяное, а третий – Клещев – и вовсе так тощ, что пойдет разве что на перчатки. В соседней клетке подвывал Седой, баюкая раздробленную кисть.

Пока хозяин ел, Клещев свистнул Седого, но тот от боли уже нихера не соображал. Тогда Клещев осмотрел клетку. Прутья были приварены сикось-накось. Сам Клещев варить не умел, зато чужую халтуру узнавал как родную. Он выбрал самый ненадежный шов и принялся понемногу раскачивать прут, так, чтобы хозяин не заметил.

Покончив с супом, гигант тяжело всхрапнул, потянулся и принялся за работу. Прошел вдоль клеток, принюхиваясь, потом начал вытаскивать собак, назначенных на убой, и сворачивать им шеи. Последним выволок Седого. Поднял над головой как балерину, саданул кумполом о бетонный потолок и без лишних сантиментов разделал вместе с шавками: кишки – в одно ведро, мясо – в другое, шкуры – на веревку обтекать и сушиться.

Закончив, дядька Филимон выставил на стол банку самогона, налил целый стакан и спросил:

– А что, хрен в пальто, откуда ты сам будешь?

– С улицы Ядрена-Мать в районе Гребаный-Насрать.

Дядька Филимон хмыкнул, налил еще и выпил. Его единственный глаз заслезился, покраснел.

– Ну ладно, а мамка с папкой кто?

– Батя – Хрен в томате, мамка – Манда на зарплате. Я у них один сынок: Хрен в Пальто но без порток.

Гигант расхохотался так, что миски в собачьих клетках задребезжали.

– Ладно, юморист, а кем трудишься?

– Мандюшник-огородник: летом манды полю, зимой хрены солю.

Дядька Филимон от смеха колотил кулаком по столу и оставил вмятину. Остатки самогона он залил из банки прямо в глотку и вскоре прямо на стуле громогласно захрапел.

Подождав для приличия, Клещев-таки выломал плохо приваренный прут и смог выбраться из клетки. Метнулся к двери – заперто.

Ключ висел у гиганта на поясе. Клещев подкрался, но к ключу подобраться не мог – тот находился под резиновым фартуком в складках одежды в районе дядь-Филимоновского паха. Рисковать Клещев не решился. Подумав немного, взвесил в руке выдранный из клетки прут и со всей дури вогнал его гиганту прямо в закрытый глаз.

Раздалось хлюпанье. Дядька Филимон заревел, вскочил и заметался по бункеру. Клещев забился под стол. Гигант вырвал прут из глазницы вместе с комком прозрачной слизи, рванул к клеткам и принялся отпирать их одну за другой. На пол посыпались дворняги, пудели, бульдоги и овчарки.

– Хрена в Пальто держать! Хрена в Пальто рвать!

Собаки метались по бункеру, обнюхивали Клещева и пробегали мимо. Команду они поняли, но человека по имени Хрен в Пальто здесь не было. Осознав, что его надурили, ослепший хозяин уселся у лестницы, перегородив единственный выход. Клещев бросился искать хоть какое-нибудь окошко, но везде был лишь глухой бетон. Проходя через бывший медпункт, он опустошил Лялькину банку и распихал содержимое по карманам, после чего вернулся под стол и стал ждать. Так Клещев просидел всю ночь.

К рассвету вернулась Лялька. Поохала над отцовским глазом, но, похоже, не сильно расстроилась. Клещева под клеенкой она не заметила. Сказала, мол, скоро приедет машина с ветсанутильзавода – за собачьими тушами. Дядька Филимон поматерился, но делать нечего – работа есть работа. Лялька притащила тележку и начала сгружать на нее собачьи трупы. Загрузив тележку – относила мертвечину наверх. Дядька Филимон же внимательно ощупывал ее содержимое и, убедившись, что незваного гостя среди них нет, пропускал. Клещев напялил на себя шкуру сенбернара, вывернул ее мясом наружу и украдкой, пока Лялька отвлеклась, улегся сам на тележку.

В очередной раз гигант принялся проверять содержимое тележки, нащупал освежеванную шкуру дохлого сенбернара и дал добро. Лялька – и откуда взялась силища – затащила тележку вверх по лестнице и вывалила ее на бетонную площадку.

Клещев дождался, пока та уйдет, выбрался из кровавого месива и уже было навострил лыжи, когда услышал:

– М-м-м, постой!

В дверном проеме стояла Лялька. Коровьи ресницы нежно ласкали воздух, внушительная грудь тяжело вздымалась после подъема. Она сделала шаг навстречу.

– Уходишь? Я тоже хочу. Можно с тобой?

Лялька облизнула пухлые губы и сделала еще шаг. От одного лишь взгляда на нее у Клещева твердело в штанах. Мокрый от пота и песьей крови сарафан туго обтягивал сиськи. Невпопад вспомнилось, что ему-то в отличие от Бесика и Седого так и не обломилось.

– М-м-м, заберешь меня? В жены возьмешь?

Ее руки обвились вокруг Клещевских плеч.

– В-возьму…

– Зовут-то тебя как, жених? Чью фамилию-то примерять?

– Клещев я. Дима Клещев.

И тут Лялька заверещала без единой запинки:

– Клещев! Дмитрий Клещев! Папа, я его держу!

И навалилась всем весом, опрокинув Клещева наземь, сама села сверху. Ее руки сомкнулись у Клещева на шее, в глазах потемнело. Из бункера уже неслись лай, топот и рев ослепленного хозяина. Под руку Клещеву попался обломок кирпича и тот, ничтоже сумняшеся, схватил его и саданул Ляльке прямо в висок. Руки не разжались. Он ударил еще раз, потом еще. На четвертый она обмякла и сползла на щебень. Глаза у Ляльки смотрели в разные стороны, из носа и разбитой башки текло, а губы все еще старательно собирали по слогам:

– Кле... щев... Дми...

Клещев пнул ее разок для острастки по балде и побежал прочь.

Через час он уехал из города первой электричкой. Улов из банки вышел знатный: целый ворох купюр – советские рубли, царские червонцы, без счету пятисоток, с десяток обручальных колец, настоящие «Ролексы» и даже несколько золотых коронок. В областном центре Клещев купил подержанную «Газель», стал возить цветмет, затем открыл собственную мастерскую. К тридцати годам у него было четыре шиномонтажки, к сорока – собственный автосалон и муниципальные контракты. О прошлом Дмитрий Сергеевич старался не вспоминать.

В родной город он вернулся через двадцать лет. Его фирма получила землю старого трамвайного депо под ТЦ. На открытии играл духовой оркестр, мэр нес пафосную ахинею, а директор бывшего Клещевского ПТУ, теперь гордо именовавшегося колледжем, согнал студентов для массовки. Сердце Дмитрия Сергеевича исполнилось тягучей ностальгией. После открытия он уклонился от положенной пьянки с градоначальником и пошел прогуляться. Ноги сами вынесли его к путяге. В родной курилке, между гаражами и пристройкой спортзала, Клещев достал сигарету и предался воспоминаниям.

Так замечтался, что не сразу понял, откуда тянет псиной.

Перед ним стояла крупная, вся какая-то перекошенная бомжиха. Изо рта свисали ниточки слюны, волосы цвета грязной стекловаты слиплись в колтуны. Позади нее теснилась стая бродячих собак.

Бомжиха замычала, заикаясь, и еле выговорила:

– М-м-м, Кле-щев… Дмитрий?

Клещев усмехнулся, выбросил бычок и поправил дорогое кашемировое пальто.

– Ну, допустим.

А вот это слово далось бомжихе без труда, будто двадцать лет только и ждало, чтобы сорваться с разбитых губ:

– Фас.

***

Автор - Герман Шендеров

Больше рассказов здесь и здесь

Торговый центр «Городище», что возле Ровлянского ЖД-вокзала, возвели на месте мусорного оврага, куда местные свозили строительный мусор, сломанные холодильники и лысые покрышки. Раньше по весне на дне стояла рыжая вода, летом пацаны жгли кабель, чтобы вынуть медь, а зимой мужики из гаражного кооператива сливали туда отработку. Но вот городская администрация решила отдать овраг под коммерческую застройку и выставила право аренды участка на торги. Местный воротила – из переживших девяностые – Геннадий Палыч Рудоватый подсуетился заранее: завел на жену, тещу и водителя по фирме и отправил от их имени заявки на аукцион. Потолкавшись для порядка на нескольких шагах, фирма ООО «Руда» взяла участок, и строить «Городище» выпало Рудоватому.

Мертвечина полезла из земли на второй неделе строительства. Экскаватор вскрыл синюю жирную глину, и овраг выкашлял кости, черепа и целые скелеты, уложенные слоями, как килька в банке. Некоторые трупы настолько «промариновались» в глине, что даже местами сохранились ошметки кожи и пакли налипших на череп волос. Были здесь и бабы, и мужики, и младенчики с дырками незаросших родничков. А у одного мертвеца даже сохранилась затянутая на шее петля.

Поползли слухи по поселку, на стройку явилась какая-то бабка. Принялась бросаться с тростью на строителей, верещать «Зачем гноище разрыли! Теперь до самой Троицы колобродить будут!» Бабку, ясное дело, со стройплощадки убрали, а население местное успокоили, мол, разрыли не скудельницу, а самый обыкновенный скотомогильник, о чем после взятки от Рудоватого подписал заключение местный независимый эксперт. А, чтобы не возиться с перезахоронением, и не навлечь лишних подозрений, останки разровняли по котловану и залили бетоном. Дополнительные работы провели по смете как укрепление грунта. А уже в течение восьми месяцев, под новый год состоялось торжественное открытие, на которое Рудоватый даже пригласил батюшку – чтобы тот освятил здание.

Управляющей «Городища» Рудоватый назначил свою любовницу Марину Круглову. И, хотя той уже и стукнуло тридцать семь, и Марина успела слегка обабиться – раздалась в бедрах, пообвисла грудь, да и носогубка ботокса просила – именно за ее почти мистическое влияние на мужчин Рудоватый и доверил ей высокую должность. По крайней мере, на самого Рудоватого влияние она имела колоссальное: вплоть до того, что тот дважды, а то и трижды в неделю приезжал в ТЦ и как мальчишка ждал закрытия, чтобы после в Маринином кабинете предаться сладкому разврату. Для этого у Марины в ящике стола всегда лежали колготки в сорок den – чтобы не оставлять борозды: Рудоватый любил испускать семя в широкий Маринин зад, пока та затягивала колготы на его потерявшейся в подбородках шее.

Правда, дела у ТЦ шли ни шатко, ни валко. Хотя поток посетителей за счет близости к вокзалу не иссякал, в ведомостях Марины значились сплошные расходы. Мясо на прилавках портилось и покрывалось слизью в течение дня, целые партии молока скисали прямо в холодильнике, а в овощном отделе супермаркета завелась неистребимая плесень. Туалеты «Городищеа» стали самым посещаемым местом ТЦ, и уборщицы ругались, мол, кто ни поест на фудкорте – потом уделывали весь туалет, хотя продукты Марина лично проверяла на свежесть. В сухом бассейне детского центра кто-то постоянно защипывал детей до синяков. Вдобавок, на стенах то и дело проступали мокнущие пятна, напоминавшие лица после недельного запоя.

Ночные охранники тоже жаловались, мол, кто-то постоянно шастает по пустым коридорам, слышатся стоны и детский плач. Разорялись один за другим мелкие магазинчики одежды: покупатели жаловались, что зеркала в примерочных якобы двухсторонние, и за ними кто-то подглядывает. Рудоватый ходил мимо пустых павильонов с объявлениями «Аренда» и, наверное, рвал бы на себе волосы, если бы не запущенная алопеция. Вдобавок, один из покупателей слетел с катушек, пришел с берданкой и расстрелял манекенов в магазине мужской одежды «Сударь», утверждая, что в тех вселились мертвецы; а при разгрузке товара грузчика покалечило упавшими палетами. И так, из месяца в месяц Ровлянские газетенки за неимением более интересных происшествий, мусолили и полоскали «Городище» на разные лады. А еще торговый центр почему-то облюбовали мухи, и в каждом павильоне висело по желтой уродливой липкой ленте, увешанной черными мушиными трупиками.

Ясное дело, Марина умела не только подставлять зад Рудоватому, так что мокнущие пятна закрашивали, СЭС получали на лапу, мясо отмывали марганцовкой, а новым грузчикам проводили регулярные тренинги по технике безопасности. Но и у самой Марины дела шли не очень. За месячными она не очень следила – уже не девочка, поэтому задержку заметила с задержкой. В отцовстве сомнений не было – в отличие от Рудоватого Марина была однолюбкой. И в этой своей беременности (которую подтвердили и двухполосочные тесты, и анализ на ХГЧ) Марина увидела возможность потеснить законную супругу Геннадия Палыча, с которой у него детей не получалось, и потихоньку примеряла фамилию «Рудоватый». Дождавшись срока, на котором аборт становился процедурой не только вредной для здоровья, но еще и незаконной, Марина вывалила на Геннадия Палыча радостную новость.

Однако, «молодой папаша» отреагировал совсем не так, как ожидалось: принялся кричать, бросаться всяческими предметами, швырнул пятьдесят тысяч на лакированный стол, на котором обычно пользовал Марину, и потребовал «избавиться от проблемы». Разумеется, Марина не знала, что ООО «Руда» вместе с землей, на которой стоял ТЦ «Городище», были оформлены на госпожу Рудоватую – с целью уклонения от налогов, иначе бы Марина, конечно, не пошла на такую рискованную авантюру. Но так как эти тонкости ей не были известны, Марина твердо решила:

– Буду рожать! Чай, уже не девочка, считай, в последний вагон запрыгнула. И вообще, Генусь, сколько уже можно по кабинетам прятаться, не подростки же. Я же знаю, что ты со своей грымзой не спишь уж давно. Поговори с ней. Попробуй как-то помягче. Или хочешь, сама поговорю?

А Рудоватый слушал все это и седел на глазах – только этого никто не видел, опять же из-за алопеции. А внутри его лысой головы, будто в советской АСУ, что стояли раньше в поликлиниках, перелистывались картины краха его империи, перемежаясь с возможными планами… решения проблемы. И чем дольше говорила Марина, тем чернее были эти страницы. Когда, наконец, мельтешение картинок в голове прекратилось, Рудоватый попросил неделю сроку на подумать. Тут Геннадий Палыч слукавил, ведь на самом деле он все уже придумал.

Через заведующего районной женской консультацией он раздобыл мощный препарат, который по заверениям самого заведующего мог «и слонихе матку наизнанку вывернуть». Неделю Рудоватый собирался с силами, готовился, решался. Наконец, позвонил Марине с радостными новостями: мол, порешали все со своей грымзой, на днях поедем в ЗАГС заявление на развод подавать. И предложил отпраздновать. Собственно, привычным способом: у Марины в кабинете. Колготки, конфеты, шампанское. Вот в шампанском-то и была вся штука: разливая бокалы, Рудоватый незаметно всыпал растолченную смесь таблеток Марине в бокал. Та сперва отказывалась, но Генусик уж очень уговаривал, мол, «такой повод», да и шампанское было не из дешевых – Рудоватый расщедрился.

– Ну ладно, разок можно, – уступила она.

Шампанское на вкус отдавало мелом – из-за толченых таблеток, но Марина такого дорогого никогда не пробовала, поэтому сочла это особенностью напитка. Рудоватый, прекрасно понимая, что после содеянного, от Марины ему нескоро перепадет, решил напоследок воспользоваться, так сказать, преимуществами своего положения и полез Марине под платье. Но тут в кабинет постучали, платье пришлось одернуть, а полустертую помаду поправить салфеткой. За дверью оказалась уборщица:

– Марина Владимировна, там все течет!

– Что течет?

– Все течет!

Попросив Рудоватого подождать, Марина отправилась следом за уборщицей. Текло, действительно, все. Затопило цокольный этаж. Воды было уже по щиколотку. Прорыв оказался в трубе, проходившей за стеной убыточного книжного магазина, и теперь размокшие томики с полки бестселлеров целенаправленно плыли в сторону эскалаторов. Струя выбила кусок цементной заделки, и из отверстия валила жирная синяя глина вперемешку с фрагментами костей. Хотели перекрыть трубу, но какую – никто не знал. Марина выматерилась, вызвала аварийку, а сама, меж тем, сбегала в кабинет и попросила Генусика еще чуть-чуть подождать. Рудоватому, конечно, хотелось поскорее свалить, да и жена начинала бомбардировать звонками, но он твердо решил не упускать последнюю возможность позабавиться с любовницей, поэтому послушно сел ждать на кожаный диван для посетителей. Марина, тем временем, спустилась обратно в цоколь и приказала уборщицам срочно собрать все кости в ведра – до приезда аварийки. Уборщицы крутили носом, пришлось посулить премию. Впрочем, костей, зубов, осколков черепа и клочьев спутанных волосьев оказалось так много, что и самой Марине пришлось взяться за перчатки. Провозились минут сорок, но кое-как убрали самое заметное до приезда аварийки. Мужики перекрыли трубу, заглянули в отверстие с фонариком и принялись на чем свет стоит ругать застройщика:

– Ну кто ж так заливает? На кирпичи, на глину. Вон, поглядите…

Оказалось, что трубу изначально положили с повреждением, и та подтекала все то время, пока был открыт ТЦ, размывая фундамент. Этим, кстати, объяснялись и мокрые пятна на стенах. Пока аварийщики подписывали акты, Марина все держалась за живот, который скручивало болезненными спазмами. Марина чертыхалась и поминала недобрым словом кафешку на фудкорте и сдуру съеденный майонезный салат. Аварийщики предупредили, что здание с такими повреждениями в эксплуатации находиться не может, и нужно срочно все сносить и перезаливать фундамент. Марина кивала, а сама все только и думала о том, чтобы успеть добежать до туалета. Пообещав связаться с владельцем здания, она проводила аварийщиков, уборщицам пригрозила увольнением, если хоть кто-то прознает про кости, а сама, цокая каблучками по пустым коридорам ТЦ ринулась в туалет. Не добежала всего ничего: между ног сделалось мокро, а внутри будто бы что-то оборвалось. Марина сползла по стене в каком-то техническом коридоре и, уже едва не воя от боли, смогла-таки заползти в подсобку, где хранился инвентарь для уборки. Там она спустила колготки, сняла трусы: между ног все было в крови. Еще не понимая, что с ней происходит, Марина интуитивно подтянула ведро, раскорячилась над ним и принялась тужиться. Вскоре из нее вместе с кровью вывалилось нечто, похожее на сизый свиной хрящ. Под гладкой оболочкой путались красные сосуды, белая дужка позвоночника обрывалась, не успев начаться. Ни ручек, ни ножек, ни лица у выкидыша не было.

Зарыдала Марина, прижав к кровоточащей промежности ком туалетной бумаги, обнаруженной тут же, в подсобке. Зарыдала, понимая, какое страшное предательство совершил ее Генусик. Выла, размазывая косметику по лицу и баюкая в руках жалкое нечто, которому так и не суждено было стать человеком. Наконец, успокоившись, дошла до туалета, привела себя в порядок. Колготки надевать не стала – те слишком пропитались кровью, так и пошла обратно в свой кабинет с ними в руках.

Рудоватый же за время ожидания успел допить все шампанское, присовокупить коньяком, что хранился в ящике стола и заодно раздеться до трусов. Во-первых, чтобы напрасное возбуждение не давило на брюки, а во-вторых, чтобы не затягивать с Мариной – жена битый час обрывала телефон. Увидев, как Рудоватый разъяйцемудился по дивану, Марина хотела было впиться ему ногтями в лицо, но передумала и вместо этого усмехнулась, вытянула руку:

– А я уже тоже колготочки сняла!

И забралась на нетерпеливо запыхтевшего Рудоватого сверху. Во влагалище Марины густо хлюпнуло от крови, когда кривой член Генусика оказался-таки в вожделенном влажном тепле.

– Я такая мокренькая! – мурлыкнула Марина и игриво набросила петлю колготок на шею Рудоватому.

Тот заподозрил неладное слишком поздно, когда в глазах уже потемнело. Коротко стриженые ногти оставляли красные полосы на широком Маринином заду, глаза лезли из орбит, Рудоватый пытался сбросить Марину с себя, но та была полна решимости, и через минуту все было уже кончено. Сизый, такой же сизый, как Маринин выкидыш, язык Рудоватого вывалился наружу, туша его безвольно растеклась по дивану, а вот член остался стоять, будто ожидая продолжения банкета. Марина тяжело скатилась с трупа бывшего любовника и несостоявшегося отца. В глазах вдруг потемнело; Марина потрогала между ног – кровотечение все никак не прекращалось. Потянулась было за телефоном, но тот, похоже, остался в подсобке. Марина еле нашла силы, чтобы доползти до двери и позвать на помощь. Но в ТЦ, похоже, никого не было. Вдруг раздался громкий рокот, будто все здание сотряслось. Свет мигнул, а, когда тьма рассеялась, Марина увидела их.

Мертвецы стояли неподвижно, густой единой толпой. Распухшие от трупных газов животы, ввалившиеся носы, выгнившие глаза, погребальные рубахи. Были тут и утопленники, белесые и жирные, будто вытесанные из куска мыла; были тут и висельники – с вывернутой шеей и болтающимися корягами высохших языков. Держали мертвые бабы на руках сморщенных головастых младенчиков. А та, что стояла ближе, протягивала Марине что-то на вытянутых ладонях. Марина пригляделась и всхлипнула: покойница протягивала ей болезненно-знакомый сизый хрящ. Вновь раздался рокот, будто от далекой грозы. Погас свет, но больше не загорелся.

На следующий день вся Ровля гудела, как потревоженный улей. Газетчики, и без того, чуть ли не молившиеся на «Городище», как на постоянный источник разнообразных инфоповодов, теперь и вовсе бились в экстазе. Шутка ли – за ночь обрушилось целое здание. Сложилось внутрь себя, точно карточный домик. Успевший вовремя выбежать ночной охранник с удовольствием в подробностях описывал, как на его глазах весь центральный пролет ухнул вниз вместе с эскалатором, банкоматами и островком, где торговали чехлами для мобильников. Впрочем, в какой-то момент охранник так увлекся, что начал привирать, и какому-то местному изданию даже выдал, что якобы видел внутри Марину Владимировну, управляющую ТЦ, сидевшую на ступеньке эскалатора и качавшую кого-то на руках.

- Так чего же вы не бросились ее спасать? – спросил тогда ехидный журналист, на что получил от охранника отповедь, что, мол, он действовал строго по инструкции.

Сами развалины оцепили. Приехали спасатели, пожарные, полиция, скорая; пустили собак, чтобы поискать выживших, но те наотрез отказывались приближаться к бывшему ТЦ, скулили и поджимали хвосты. Марину записали в пропавшие без вести, а Рудоватого объявили в розыск как ответственного за недобросовестное строительство. Впрочем, его жена имела кое-какие подозрения о том, где находится ее муж и была этим, кажется, не слишком расстроена. Причиной катастрофы комиссия установила неравномерную осадку насыпного грунта с последующей потерей несущей способности конструкции. Выяснилось, что труба подтекала почти с самого открытия, а под фундаментом образовалась полость размером чуть ли не в полкотлована. Вода постепенно вымыла грунт, а ночной прорыв окончательно размочил засыпку. Первой просела колонна возле книжного магазина, за ней обрушилось перекрытие, нагрузка перешла на соседние опоры, после чего торговый центр сложился внутрь себя. Такое объяснение получили жители Ровли, и большинство сделали вид, что поверили. Однако, место, где раньше стоял ТЦ, вернуло себе исконное название – «Гноище». И те, кто по ночам лазал по развалинам в поисках цветмета или еще каких ценностей, рассказывали, что ближе к полуночи – часу закрытия рухнувшего «Городища» - можно видеть, как по развалинам разъезжает полуголая баба верхом на мужике, а правит им колготками на манер узды.

***

Автор - Герман Шендеров

Больше рассказов здесь и здесь

Лето 2010 года в Кривцах выдалось сухим. К июлю пожарный пруд сжался до лужи, в которой недовольно гоготали гуси, колодцы отдавали ржавчиной, а картошка выходила из потрескавшейся земли морщинистой и ссохшейся. О поливе не было и речи – тут бы самому умыться. Район обещал прислать водовозку после погашения долга за прошлую. Долг, ясное дело, гасить кривчане не хотели, поэтому оставалось раскупать пятилитровые бутыли в автолавке и ждать дождя.

Старые Кривцы покоились на дне водохранилища. В шестьдесят седьмом деревню переселили выше на холм, дома растащили на материалы, а кладбище поленились переносить и затопили вместе с церковью, скотобойней и клубом. Теперь из ила показались заросшие ряской печи, яблоневые пни и ржавые кресты. Мужики повадились ездить на обмелевшее водохранилище – срезать оградки на металлолом, а однажды оттуда привезли огромную серую жабу, найденную под крышкой вымытого из земли гроба. Поймали земноводное не просто так, а по совету бабки Левонтьевны, слывшей старухой непростой, знающей, пережившей и Великую Отечественную, и переселение из Старых Кривцов. Именно она посоветовала изловить жабу и похоронить со всеми почестями – тогда, мол, засуха кончится и пойдет дождь. Прежде селяне только покрутили бы пальцем у виска, но в борьбе с безжалостной стихией все средства хороши.

Жаба сидела в алюминиевом тазу возле магазина. Она была размером с бобровую шапку, вся в присохшей тине, с белым бельмом на одном глазу. Мальчишки тыкали в нее палками и прижигали спичками покрытую бородавками кожу, но жаба, видимо, была настолько старой, что даже не пыталась ускакать, а лишь поджимала лапки.

Похороны назначили среди недели. Жабе сшили платье из какой-то ветоши, натянули кукольный чепчик, а в качестве гроба выбрали обувную коробку. Хоронить жабу заживо сочли уж больно изуверским способом, да и дождя хотелось поскорее. Бить лопатой не стали; тракторист Мишка наступил жабе на голову кирзовым сапогом, дождался хруста и закрыл крышку.

Хоронить Левонтьевна посоветовала возле старого колодца – чтоб, мол, обряд вернее сработал. Похороны должны были состояться по всем правилам, но, конечно, селяне отнеслись к ритуальной части несерьезно: плакальщицы давились смехом и сплетничали, мужики раздавили по дороге пару пузырей «за упокой», а поп Гриша по бессловесной твари служить отказался, хотя «поминал» наравне со всеми. Выкопали ямку едва ли полметра на полметра, Левонтьевна вылила в нее банку воды и велела как следует уважить убитую животину.

Уважили, надо сказать, не без старания – кто-то принес канистру самогона, Славка Ивлев затеял драку с Мишкой, а у попа кто-то под шумок спер крест и, собака, не сознавался, какими бы карами небесными ни грозил служитель культа. К вечеру все разошлись, а на Кривцы опустилась такая жара, что хоть святых выноси: мухи в полете заживо варились. Все, конечно, подумали, что Левонтьевна окончательно выжила из ума и присоветовала им какую-то старушечью хуйню.

А ночью в колодцах поднялась вода. Люди выбегали с ведрами и черпали, обливались и брызгались, пока не заметили запах. Пахло тяжко и сладковато, как в хате с недельным покойником. Посветили фонариком в старый колодец: в воде плавала какая-то труха, шелуха от семечек, нитки и волосы. А Славка Ивлев выловил из ведра желтый крошащийся ноготь.

А потом вода полезла из погребов, подполов и сортиров. Земля блевала водой. Теплая, жирная, дурно пахнущая, а если ее потрогать – оставляла на коже жирный налет. В одном доме всплыл гробовой венчик, в другом  из-под половиц выдавило пук седых волос. Коровы ревели в запертых сараях, свиньи захлебывались подступающей навозной жижей. Над деревней стояло ясное звездное небо – ни облачка, а меж тем по вескам бежал густой поток дурно пахнущей жижи.

Мишка, недолго думая, завел трактор и начал вывозить людей на трассу. За два рейса успел забрать шестнадцать человек; первым в кузов забрался поп Гриша, крепко прижимая к груди короб с пожертвованиями. Потом дорогу перемыло окончательно. Проезжая мимо дома Левонтьевны, Мишка видел, как вода выдавила оконные стекла и вынесла старуху в задравшейся ночной рубахе. Та отчаянно голосила, но некому было ей помочь, и Левонтьевна вскоре скрылась в потоке.

К рассвету Кривцы скрылись под водой по самые крыши. Старое водохранилище при этом окончательно высохло. Из его растрескавшегося дна вздымалась к небу обезглавленная церковь, чернели печные трубы и торчали вкось и вкривь ржавые кресты.

Районная комиссия позже постановила, что причиной происшествия стал прорыв подземного водоносного горизонта, хотя геологи никакого горизонта не нашли. Погибли двадцать три человека. Еще девять человек так и числились пропавшими без вести, пока какой-то аграрный холдинг не выкупил территорию опустевших Кривцов вместе с водохранилищем. Именно тогда, при переносе старого кладбища, и обнаружили девять тел.

Мертвых кривчан находили внутри затопленных в шестьдесят седьмом году гробов. Они лежали поверх прежних хозяев, лицом к лицу с костями, причем на целых гробах крышки так и оставались заколоченными. Левонтьевна обнаружилась в могиле собственной матери с полным ртом дохлых жуков-плавунцов. А на груди у нее сидела крупная серая жаба с бельмом на глазу. Трогать ее уже никто не решился.

***

Автор - Герман Шендеров

Больше рассказов здесь и здесь

В общежитии вахтовиков ебали матрас.

Это Тамара выяснила во время уборки. Меняла постельное белье и обнаружила под простыней прорезанную в поролоне дыру с подсохшими следами телесных жидкостей и вазелина. Тамару вахтовики тоже ебали. Это стоило тысячу пятьсот в презервативе, а еще за пятьсот можно было спустить ей в рот без резинки. Тамаре было сорок два, в общежитии она работала уборщицей за двенадцать тысяч рублей, а деньги отсылала дочери Соне, жившей с бабушкой в Иркутске, а потому корчить из себя институтку перед мужиками, которые имели по сто двадцать тысяч в месяц на не собиралась. Шутка ли – за месяц набегала вторая зарплата. Конкурентка же «давала» бесплатно, и этому демпингу Тамара, разумеется, не обрадовалась. Подумав, немного, пошла к коменданту, показала фото на телефоне, и пожаловалась на вахтовиков. Комендант, однако, ее возмущения не разделил:

— Лучше уж матрас, чем друг друга. Ты мне мозг не еби, на мне сорок взрослых мужиков, а ты с такой херней.

Понимания в лице коменданта Тамара не нашла. А меж тем, поток ее клиентов и правда начал сокращаться. Поначалу матрасом довольствовались самые экономные или самые чуханистые, те, от которых шарахалась сама Тамарка. Но вскоре и постоянники стали являться реже.

— А на хуя я тебе буду полторашку платить? — объяснил Санька-крановщик. — Наташка и не пиздит, и без резинки разрешает. А ты морду скуксишь и мычишь как корова, еще и невпопад.

Тамара тогда крепко на Саньку обидела, даже пощечину ему отвесила и денег его не взяла, хотя дело уже было сделано. Поспрошала и других мужиков, наливала для откровенности и выяснила, что матрас оказался непростой. Его с собой пару месяцев назад привез вахтовик по прозвищу Погост. Мрачный и нелюдимый, работал ни шатко-ни валко, постоянно жег какие-то вонючие свечи, с мужиками почти не общался, а матрас почему-то называл Наташкой. Пыхтел на нем по ночам, шептал «Ну Наташенька, ну потерпи!» А через пару недель намотало Погоста на валы. Ноги – в кашу. До больницы ехать три часа, не довезли – так в «буханке» и отмучился. Для приличия попытались связаться с родственниками, но у Погоста их не оказалось. Тогда все его имущество разобрали работяги – приличные ботинки, куртку, какие-то личные вещи. А матрас так и остался лежать на кровати Погоста. Узнав всю историю, Тамара аж поморщилась – надо же, и не побрезговали после покойника! А не побрезговали, как выяснилось, вот почему: согласно заверениям мужиков, Наташке едва присунешь, так там не вата и пружины, а прям настоящая пизда – горячая, тугая, живая. Разве что суховата, и, пока ебешь, в ушах вытье какое-то – будто плачет кто.

Тамарка, конечно, этим слухам не поверила, однако в работе стала покладистей и даже разрешала постоянникам кончать в себя без резинки – в безопасные дни, но конкуренции с Наташкой не выдерживала. За месяц сверх зарплаты удалось заработать всего-то три тысячи, и Соне не хватало на зимнюю куртку. Тогда она во время следующей уборки напихала в дыру Наташке отходов из столовки – луковой шелухи, рыбьих кишок и костей. Но, придя в ту же комнату через неделю, Тамара обнаружила матрас на месте, а Санька-крановщик намекнул, что, если та снова вздумает вредительствовать – ей руку сломают.

За руку Тамаре было, конечно, боязно ситуация ее не отпустила. Когда рабочие ушли на смену, она все же пробралась в комнату, где лежала Наташка, скинула с нее простыню и, не без омерзения, сунула в дырку палец. И, действительно, на ощупь внутри было тепло и мягко, будто за щекой. Тут же, где-то на грани слышимости раздалось нечто похожее на женские всхлипывания. Тамара выдернула в ужасе палец, но движимая разгоревшимся любопытством, решилась твердо выяснить – что это такой за чудо-матрас. Сбегав за ножницами, она вспорола обивку. Но внутри все оказалось прозаично: поролон, пружины. Разве что какой-то сверток, забившийся в угол, привлек ее внимание. Внутри оказалась горсть земли, длинный огарок церковной свечи, длинная женская коса и керамический овал с женской фотографией, какие клеят на могилы. А на самом поролоне кто-то фломастером или углем – не разобрать – вывел женский силуэт, и дырка в матрасе находилась… собственно, там, где ей находиться и положено.

Тамара, поняв, что, кажется, заглянула куда-то, куда ей не следует, быстренько накрыла все простынкой, а сама пролезла в кабинет коменданта и принялась листать личные дела. Найдя настоящую фамилию Погоста – Погодин – нетрудно оказалось выяснить и то, кому же принадлежала фотография в подкладе. Новость почти годовой давности сообщала, что жена Погоста – Наталья Погодина – якобы выбросилась из окна, пока муж был на вахте. Знавшие покойную утверждали, что покончить с собой Наталья решила из-за постоянных измен мужа. И тот, видать, мучимый чувством вины, решил во что бы то ни стало оставаться отныне верным жене – хотя бы в посмертии.

Вот, значит, кто хныкал внутри матраса. И прошлую ревность к конкурентке заменила неизбывная, тягучая жалость. Мало того, что муженек на сторону ходил, до греха довел, так уже и за гробовой доской покоя не дали. Уж Тамара знала, какое сомнительное «удовольствие» ублажать бухих, потных после смены вахтовиков. И решила Тамара доброе дело сделать – Наташку освободить. Снова вернулась в ту комнату, где убиралась, и вынесла многострадальный матрас на улицу. Работяги должны были вернуться только вечером, поэтому было решено сжечь матрас за котельной, на стихийной свалке, которую дворник по мере пополнения регулярно сжигал. Свалила матрас на зловонную кучу, сверху вылила бутыль керосину, который иногда использовала вместо растворителя, и бросила спичку.

Матрас занялся быстро. Первой вспыхнула женская коса. Волосы съежились, огонь добрался до фотографии, и керамический овал начал покрываться сажей. Из дыма донесся последний протяжный стон, после чего внутри остались только шипение плавящегося поролона. Тамара уже решила, что дело сделано, когда из котельной выскочил Санька-крановщик с огнетушителем. Из-за сильного ветра его кран не пустили на высоту, и он всю смену квасил с кочегаром, о чем Тамара знать, конечно же, не могла.

Санька быстро сообразил, что пыталась сжечь Тамара и залил огонь пеной. Когда потухло – двинулся на нее.

— Ты в край охуела? Тебе ж сказали Наташку не трогать.

А Тамаре так обидно стало за душу несчастную, в матрасе запертую, что она нагло так

— Можете теперь друг друга ебать.

Санька замахнулся было проучить глупую бабу, но Тамара с испугу воткнула ему в руку те самые ножницы, которые распарывала матрас. Санька взвыл и наотмашь саданул хоть и пустым, но еще тяжелым огнетушителем Тамаре по голове. Та, не пискнув, беззвучно повалилась на тлеющий матрас.

Санька перепугался, мгновенно протрезвел и принялся Тамару трясти, но та не реагировала. На виске заметил кровь и понял, что натворил. На зону Саньке не хотелось. Оглядевшись по сторонам, он сперва раздул еще тлевший матрас, а потом положил на него Тамару мордой вниз, прям к распоротой обивке. Легенда была такой: мол, вышел он из котельной покурить и видит – уборщица лицом вниз в костре лежит. Он скорее тушить, да куда там. Видать, дымом едким с поролона надышалась и потеряла сознание. Подумав еще немного, Санька полил из огнетушителя и саму Тамару. А после — побежал звать коменданта.

Комендант в тот день тоже заливал за воротник, а потому раздуплился не сразу. Велел позвать кочегара, тоже пьяного в дупель, набрал ментам из кабинета, и только после этого процессия выдвинулась к пожарищу. Все это время Тамара еще дышала. Ветер вновь раздул пламя. Огонь успел перекинуться на халат и волосы, а пластиковый пропуск с ее фотографией вплавился прямо в поролон. Уже когда знатно обгоревшую Тамару отдирали от матраса, пропуск оторвался с ленты, став частью матраса.

Участковый с фельдшером до их глухомани добирались почти час. Тамара к тому моменту уже давно была мертва. Санька рассказал, что увидел из окна дым, прибежал с огнетушителем и пытался вытащить уборщицу из огня. Рану на руке объяснил впившейся пружиной матрас – мол, напоролся, пока пытался отодрать Тамару. Комендант подтвердил, что уборщица была слегка не в себе, и почему-то взъелась на казенное имущество. Саньке поставили прививку от столбняка, участковый записал показания, бегло осмотрел место происшествия и после звонка директору объекта, на котором трудились вахтовики, оформил все как несчастный случай. Ясное дело, что никто не хотел останавливать производство из-за погибшей уборщицы, погоревшей по собственной дурости.

Матрас комендант велел вывезти на свалку. Но справедливости ради, пострадал он не сильно: погорел только левый угол, немного поролон по верху и обивку Тамара, конечно, испортила, но вот дырка осталась цела. И Санька не удержался – сунул на пробу палец внутрь и облегченно выдохнул: внутри было все так же тепло, мягко и теперь даже как будто более влажно. Посовещавшись с кочегаром, было решено матрас по-новой обить и вернуть в комнату. По праву «спасителя» Санька взобрался на Наташку первым. Снова у двери стала собираться очередь. В общагу прислали новую уборщицу, коренастую таджичку, но та не давала ни так, ни за деньги, а работяге, вздумавшему ее зажать в коридоре, едва не отгрызла нос, так что теперь, после смерти Тамары спрос на матрас резко подскочил.

Соне сообщили о смерти матери через два дня. В Иркутске холодало, но девчонка так и щеголяла посреди зимы в драной ветровке. Те жалкие двенадцать тысяч, найденные среди Тамариных вещей, ушли на транспортировку тела.

В общежитии вахтовиков по-прежнему ебали матрас. А на раздававшееся невпопад мычание старались внимания особо не обращать.

***

Автор - Герман Шендеров

Больше рассказов здесь и здесь