Серия «Байки из ЖЭКа»

Димка Клещев учился в ПТУ на сварщика. Прозвище у него было Клещ – не только из-за фамилии, но и из-за мелкого роста. Учился Клещев через пень-колоду: прогуливал, вытряхивал из первокурсников стипендию, девок зажимал по коридорам, подворовывал в раздевалке, а варить научился только пельмени в электрочайнике. В училище его держали ради ведомости: за каждого учащегося область перечисляла деньги, а бюджет путяги дышал на ладан.

Как-то летом Димку Клещева, Аркашу Бесика и Толика Седого отправили на практику в трамвайное депо. На третий день они срезали бухту нового кабеля, сдали медь и пошли отмечать удачное трудоустройство. В пивной у вокзала Бесик и рассказал про Ляльку с городской станции отлова.

Станция занимала старое бомбоубежище за мусоросортировкой. Туда свозили бродячих собак, держали трое суток, а затем, если не поступало обращения от хозяев, умерщвляли и вывозили на скотомогильник. И вот при станции жила такая Лялька, то ли дочь, то ли племянница начальника станции: двадцать один год, ноги от ушей, четвертый размер, голубые глазища и золотая шевелюра. Говаривали, что Лялька была недоразвитой: доверчива, как ребенок, а соображала туго и имела проблемы с речью. Зато за хрустящую пятисотку раздвигала ноги перед любым желающим. Кто именно у нее побывал, установить, правда, было невозможно: каждый ссылался на старшего брата, знакомого дембеля или заезжего дальнобоя. Но уже от одного описания у пацанов зудело в штанах.

До мусоросортировочной базы доехали на трамвае. Дальше пошли вдоль технической ветки, передавая по кругу бутыль портвейна. Вскоре дошли до станции отлова. Лялька уже ждала их, свесив внушительную грудь через окошко пристройки. Точь-в-точь красна девица, ожидающая доброго молодца. Молодцов в этот раз было трое, и все трое сами подвисли, заценивая Ляльку. Россказням о ее красоте они верили на пол-шишки и повелись, скорее, на дешевизну, но высокая, белокожая сосочка казалась сошедшей с телеэкрана. Клещев подумал даже, мол, ну и что, что дура: он бы такую до гробовой доски пялил, да и опосля тоже.

Полупрозрачный сарафан демонстрировал полное отсутствие нижнего белья. Говорила Лялька и правда медленно, а пока думала над словами, мычала как корова недоенная, хлопая густыми ресницами. Зато деньги пересчитала быстро, хотя чего там считать: две пятисотки, три полтинника, три сотни, остальное – мелочью.

Лялька повела их вниз по бетонной лестнице. За железной дверью тянулся коридор с клетками. В них сидели несколько старых овчарок, слепая такса, облезлый сенбернар с гноящимися глазами и без счету разномастных дворняг. Стоило троице зайти следом за Лялькой, как вся свора принялась лаять на разные лады.

Комната Ляльки находилась в бывшем медпункте: ковер на стене, диван, магнитофон, хрипевший голосом Алены Апиной. Лялька достала из-под дивана трехлитровую банку, доверху набитую купюрами разного достоинства, и сбросила туда деньги. Бесик невольно присвистнул непонятно чему – то ли содержимому банки, то ли тому, что открылось взорам, когда Лялька нагнулась, чтобы убрать банку обратно под диван. Заслышав свист, она улыбнулась, уселась на краешек и приподняла сарафан.

– М-м-м, ну, кто первый?

Клещев было шагнул вперед, но Бесик оттеснил его, прикрывшись правом «наводчика» – мол, это он про Ляльку рассказал. Расстегнул ширинку, плюнул на ладонь. Лялька только тяжко вздохнула, когда чернявый Бесик угнездился меж ее ляжек.

– Мф, только не внутрь.

Предупредила она вовремя. Спустя пару толчков, Бесик весь выгнулся и едва успел вынуть. По дивану поползли белесые капли.

– Нещитово! Я только распробовал!

Но второй раз его не пустили. Скинулись на цу-е-фа. Клещеву не повезло – следующим пошел Седов. Только он взобрался на Ляльку, как за спиной заскрежетала дверь. Вновь разгавкались шавки в клетках, громогласно басил плешивый сенбернар.

– Ой! Папка вернулся!

Седой скатился с Ляльки и едва успел натянуть штаны, когда в дверь протиснулся мужик столь громадный, что задевал затылком потолок. Так и надвигался на троицу едва ли не в полуприседе, скребя по полу резиновым фартуком. Лицом Лялька пошла явно не в родню: нос, рот и скулы гиганта, казалось, кто-то смял и перемешал в случайном порядке, а под тяжеленными акромегалическими надбровными дугами бешено вращался единственный глаз. Клещев заметил, что железную дверь тот запер на ключ, висевший у него на поясе.

Гигант громыхнул:

– Ну здорово, женихи! Давайте чтоль знакомиться. Я – дядька Филимон. А вас как звать-величать?

И протянул свою руку-лопату. Бесик неуверенно пожал ее:

– Аркадий.

– Хорошее имя. А ты?

– Седой я. Седов то есть.

– Славно-славно. Ну, а ты кто?

Клещев цыкнул зубом, руку не подал, протянул лениво:

– Хрен в пальто!

Гигант уважительно кивнул.

– Ну хрен так хрен! Последним будешь.

Клещев решил, что с Лялькой ему все-таки обломится: наверняка, дочка подрабатывает с подачи отца. Но тут дядька Филимон взял Аркашу за голову и без видимого усилия крутанул ее так, что от раздавшегося хруста у Клещева заболели зубы. Седой хотел было прописать двоечку, но гигант поймал его кулак и сдавил. Седой взвыл и рухнул на пол, а кисть прежнюю форму так и не приняла. Клещев попробовал поднырнуть под руками дядьки Филимона, однако сапог размера этак шестидесятого врезался ему под дых.

Бесика гигант разделал сразу, прямо на месте острым скорняцким ножом. Седого и Клещева швырнул в две свободные клетки. Лялька унесла мясо куда-то вглубь помещений, а вскоре вернулась с тарелкой рагу. Дядька Филимон, хлюпая, ел и досадовал, что добыча нынче не та: у Бесика на плече обнаружился партак в виде барса и его кожа не годилась на сапоги для Ляльки, Седов бледный как говно овсяное, а третий – Клещев – и вовсе так тощ, что пойдет разве что на перчатки. В соседней клетке подвывал Седой, баюкая раздробленную кисть.

Пока хозяин ел, Клещев свистнул Седого, но тот от боли уже нихера не соображал. Тогда Клещев осмотрел клетку. Прутья были приварены сикось-накось. Сам Клещев варить не умел, зато чужую халтуру узнавал как родную. Он выбрал самый ненадежный шов и принялся понемногу раскачивать прут, так, чтобы хозяин не заметил.

Покончив с супом, гигант тяжело всхрапнул, потянулся и принялся за работу. Прошел вдоль клеток, принюхиваясь, потом начал вытаскивать собак, назначенных на убой, и сворачивать им шеи. Последним выволок Седого. Поднял над головой как балерину, саданул кумполом о бетонный потолок и без лишних сантиментов разделал вместе с шавками: кишки – в одно ведро, мясо – в другое, шкуры – на веревку обтекать и сушиться.

Закончив, дядька Филимон выставил на стол банку самогона, налил целый стакан и спросил:

– А что, хрен в пальто, откуда ты сам будешь?

– С улицы Ядрена-Мать в районе Гребаный-Насрать.

Дядька Филимон хмыкнул, налил еще и выпил. Его единственный глаз заслезился, покраснел.

– Ну ладно, а мамка с папкой кто?

– Батя – Хрен в томате, мамка – Манда на зарплате. Я у них один сынок: Хрен в Пальто но без порток.

Гигант расхохотался так, что миски в собачьих клетках задребезжали.

– Ладно, юморист, а кем трудишься?

– Мандюшник-огородник: летом манды полю, зимой хрены солю.

Дядька Филимон от смеха колотил кулаком по столу и оставил вмятину. Остатки самогона он залил из банки прямо в глотку и вскоре прямо на стуле громогласно захрапел.

Подождав для приличия, Клещев-таки выломал плохо приваренный прут и смог выбраться из клетки. Метнулся к двери – заперто.

Ключ висел у гиганта на поясе. Клещев подкрался, но к ключу подобраться не мог – тот находился под резиновым фартуком в складках одежды в районе дядь-Филимоновского паха. Рисковать Клещев не решился. Подумав немного, взвесил в руке выдранный из клетки прут и со всей дури вогнал его гиганту прямо в закрытый глаз.

Раздалось хлюпанье. Дядька Филимон заревел, вскочил и заметался по бункеру. Клещев забился под стол. Гигант вырвал прут из глазницы вместе с комком прозрачной слизи, рванул к клеткам и принялся отпирать их одну за другой. На пол посыпались дворняги, пудели, бульдоги и овчарки.

– Хрена в Пальто держать! Хрена в Пальто рвать!

Собаки метались по бункеру, обнюхивали Клещева и пробегали мимо. Команду они поняли, но человека по имени Хрен в Пальто здесь не было. Осознав, что его надурили, ослепший хозяин уселся у лестницы, перегородив единственный выход. Клещев бросился искать хоть какое-нибудь окошко, но везде был лишь глухой бетон. Проходя через бывший медпункт, он опустошил Лялькину банку и распихал содержимое по карманам, после чего вернулся под стол и стал ждать. Так Клещев просидел всю ночь.

К рассвету вернулась Лялька. Поохала над отцовским глазом, но, похоже, не сильно расстроилась. Клещева под клеенкой она не заметила. Сказала, мол, скоро приедет машина с ветсанутильзавода – за собачьими тушами. Дядька Филимон поматерился, но делать нечего – работа есть работа. Лялька притащила тележку и начала сгружать на нее собачьи трупы. Загрузив тележку – относила мертвечину наверх. Дядька Филимон же внимательно ощупывал ее содержимое и, убедившись, что незваного гостя среди них нет, пропускал. Клещев напялил на себя шкуру сенбернара, вывернул ее мясом наружу и украдкой, пока Лялька отвлеклась, улегся сам на тележку.

В очередной раз гигант принялся проверять содержимое тележки, нащупал освежеванную шкуру дохлого сенбернара и дал добро. Лялька – и откуда взялась силища – затащила тележку вверх по лестнице и вывалила ее на бетонную площадку.

Клещев дождался, пока та уйдет, выбрался из кровавого месива и уже было навострил лыжи, когда услышал:

– М-м-м, постой!

В дверном проеме стояла Лялька. Коровьи ресницы нежно ласкали воздух, внушительная грудь тяжело вздымалась после подъема. Она сделала шаг навстречу.

– Уходишь? Я тоже хочу. Можно с тобой?

Лялька облизнула пухлые губы и сделала еще шаг. От одного лишь взгляда на нее у Клещева твердело в штанах. Мокрый от пота и песьей крови сарафан туго обтягивал сиськи. Невпопад вспомнилось, что ему-то в отличие от Бесика и Седого так и не обломилось.

– М-м-м, заберешь меня? В жены возьмешь?

Ее руки обвились вокруг Клещевских плеч.

– В-возьму…

– Зовут-то тебя как, жених? Чью фамилию-то примерять?

– Клещев я. Дима Клещев.

И тут Лялька заверещала без единой запинки:

– Клещев! Дмитрий Клещев! Папа, я его держу!

И навалилась всем весом, опрокинув Клещева наземь, сама села сверху. Ее руки сомкнулись у Клещева на шее, в глазах потемнело. Из бункера уже неслись лай, топот и рев ослепленного хозяина. Под руку Клещеву попался обломок кирпича и тот, ничтоже сумняшеся, схватил его и саданул Ляльке прямо в висок. Руки не разжались. Он ударил еще раз, потом еще. На четвертый она обмякла и сползла на щебень. Глаза у Ляльки смотрели в разные стороны, из носа и разбитой башки текло, а губы все еще старательно собирали по слогам:

– Кле... щев... Дми...

Клещев пнул ее разок для острастки по балде и побежал прочь.

Через час он уехал из города первой электричкой. Улов из банки вышел знатный: целый ворох купюр – советские рубли, царские червонцы, без счету пятисоток, с десяток обручальных колец, настоящие «Ролексы» и даже несколько золотых коронок. В областном центре Клещев купил подержанную «Газель», стал возить цветмет, затем открыл собственную мастерскую. К тридцати годам у него было четыре шиномонтажки, к сорока – собственный автосалон и муниципальные контракты. О прошлом Дмитрий Сергеевич старался не вспоминать.

В родной город он вернулся через двадцать лет. Его фирма получила землю старого трамвайного депо под ТЦ. На открытии играл духовой оркестр, мэр нес пафосную ахинею, а директор бывшего Клещевского ПТУ, теперь гордо именовавшегося колледжем, согнал студентов для массовки. Сердце Дмитрия Сергеевича исполнилось тягучей ностальгией. После открытия он уклонился от положенной пьянки с градоначальником и пошел прогуляться. Ноги сами вынесли его к путяге. В родной курилке, между гаражами и пристройкой спортзала, Клещев достал сигарету и предался воспоминаниям.

Так замечтался, что не сразу понял, откуда тянет псиной.

Перед ним стояла крупная, вся какая-то перекошенная бомжиха. Изо рта свисали ниточки слюны, волосы цвета грязной стекловаты слиплись в колтуны. Позади нее теснилась стая бродячих собак.

Бомжиха замычала, заикаясь, и еле выговорила:

– М-м-м, Кле-щев… Дмитрий?

Клещев усмехнулся, выбросил бычок и поправил дорогое кашемировое пальто.

– Ну, допустим.

А вот это слово далось бомжихе без труда, будто двадцать лет только и ждало, чтобы сорваться с разбитых губ:

– Фас.

***

Автор - Герман Шендеров

Больше рассказов здесь и здесь

Торговый центр «Городище», что возле Ровлянского ЖД-вокзала, возвели на месте мусорного оврага, куда местные свозили строительный мусор, сломанные холодильники и лысые покрышки. Раньше по весне на дне стояла рыжая вода, летом пацаны жгли кабель, чтобы вынуть медь, а зимой мужики из гаражного кооператива сливали туда отработку. Но вот городская администрация решила отдать овраг под коммерческую застройку и выставила право аренды участка на торги. Местный воротила – из переживших девяностые – Геннадий Палыч Рудоватый подсуетился заранее: завел на жену, тещу и водителя по фирме и отправил от их имени заявки на аукцион. Потолкавшись для порядка на нескольких шагах, фирма ООО «Руда» взяла участок, и строить «Городище» выпало Рудоватому.

Мертвечина полезла из земли на второй неделе строительства. Экскаватор вскрыл синюю жирную глину, и овраг выкашлял кости, черепа и целые скелеты, уложенные слоями, как килька в банке. Некоторые трупы настолько «промариновались» в глине, что даже местами сохранились ошметки кожи и пакли налипших на череп волос. Были здесь и бабы, и мужики, и младенчики с дырками незаросших родничков. А у одного мертвеца даже сохранилась затянутая на шее петля.

Поползли слухи по поселку, на стройку явилась какая-то бабка. Принялась бросаться с тростью на строителей, верещать «Зачем гноище разрыли! Теперь до самой Троицы колобродить будут!» Бабку, ясное дело, со стройплощадки убрали, а население местное успокоили, мол, разрыли не скудельницу, а самый обыкновенный скотомогильник, о чем после взятки от Рудоватого подписал заключение местный независимый эксперт. А, чтобы не возиться с перезахоронением, и не навлечь лишних подозрений, останки разровняли по котловану и залили бетоном. Дополнительные работы провели по смете как укрепление грунта. А уже в течение восьми месяцев, под новый год состоялось торжественное открытие, на которое Рудоватый даже пригласил батюшку – чтобы тот освятил здание.

Управляющей «Городища» Рудоватый назначил свою любовницу Марину Круглову. И, хотя той уже и стукнуло тридцать семь, и Марина успела слегка обабиться – раздалась в бедрах, пообвисла грудь, да и носогубка ботокса просила – именно за ее почти мистическое влияние на мужчин Рудоватый и доверил ей высокую должность. По крайней мере, на самого Рудоватого влияние она имела колоссальное: вплоть до того, что тот дважды, а то и трижды в неделю приезжал в ТЦ и как мальчишка ждал закрытия, чтобы после в Маринином кабинете предаться сладкому разврату. Для этого у Марины в ящике стола всегда лежали колготки в сорок den – чтобы не оставлять борозды: Рудоватый любил испускать семя в широкий Маринин зад, пока та затягивала колготы на его потерявшейся в подбородках шее.

Правда, дела у ТЦ шли ни шатко, ни валко. Хотя поток посетителей за счет близости к вокзалу не иссякал, в ведомостях Марины значились сплошные расходы. Мясо на прилавках портилось и покрывалось слизью в течение дня, целые партии молока скисали прямо в холодильнике, а в овощном отделе супермаркета завелась неистребимая плесень. Туалеты «Городищеа» стали самым посещаемым местом ТЦ, и уборщицы ругались, мол, кто ни поест на фудкорте – потом уделывали весь туалет, хотя продукты Марина лично проверяла на свежесть. В сухом бассейне детского центра кто-то постоянно защипывал детей до синяков. Вдобавок, на стенах то и дело проступали мокнущие пятна, напоминавшие лица после недельного запоя.

Ночные охранники тоже жаловались, мол, кто-то постоянно шастает по пустым коридорам, слышатся стоны и детский плач. Разорялись один за другим мелкие магазинчики одежды: покупатели жаловались, что зеркала в примерочных якобы двухсторонние, и за ними кто-то подглядывает. Рудоватый ходил мимо пустых павильонов с объявлениями «Аренда» и, наверное, рвал бы на себе волосы, если бы не запущенная алопеция. Вдобавок, один из покупателей слетел с катушек, пришел с берданкой и расстрелял манекенов в магазине мужской одежды «Сударь», утверждая, что в тех вселились мертвецы; а при разгрузке товара грузчика покалечило упавшими палетами. И так, из месяца в месяц Ровлянские газетенки за неимением более интересных происшествий, мусолили и полоскали «Городище» на разные лады. А еще торговый центр почему-то облюбовали мухи, и в каждом павильоне висело по желтой уродливой липкой ленте, увешанной черными мушиными трупиками.

Ясное дело, Марина умела не только подставлять зад Рудоватому, так что мокнущие пятна закрашивали, СЭС получали на лапу, мясо отмывали марганцовкой, а новым грузчикам проводили регулярные тренинги по технике безопасности. Но и у самой Марины дела шли не очень. За месячными она не очень следила – уже не девочка, поэтому задержку заметила с задержкой. В отцовстве сомнений не было – в отличие от Рудоватого Марина была однолюбкой. И в этой своей беременности (которую подтвердили и двухполосочные тесты, и анализ на ХГЧ) Марина увидела возможность потеснить законную супругу Геннадия Палыча, с которой у него детей не получалось, и потихоньку примеряла фамилию «Рудоватый». Дождавшись срока, на котором аборт становился процедурой не только вредной для здоровья, но еще и незаконной, Марина вывалила на Геннадия Палыча радостную новость.

Однако, «молодой папаша» отреагировал совсем не так, как ожидалось: принялся кричать, бросаться всяческими предметами, швырнул пятьдесят тысяч на лакированный стол, на котором обычно пользовал Марину, и потребовал «избавиться от проблемы». Разумеется, Марина не знала, что ООО «Руда» вместе с землей, на которой стоял ТЦ «Городище», были оформлены на госпожу Рудоватую – с целью уклонения от налогов, иначе бы Марина, конечно, не пошла на такую рискованную авантюру. Но так как эти тонкости ей не были известны, Марина твердо решила:

– Буду рожать! Чай, уже не девочка, считай, в последний вагон запрыгнула. И вообще, Генусь, сколько уже можно по кабинетам прятаться, не подростки же. Я же знаю, что ты со своей грымзой не спишь уж давно. Поговори с ней. Попробуй как-то помягче. Или хочешь, сама поговорю?

А Рудоватый слушал все это и седел на глазах – только этого никто не видел, опять же из-за алопеции. А внутри его лысой головы, будто в советской АСУ, что стояли раньше в поликлиниках, перелистывались картины краха его империи, перемежаясь с возможными планами… решения проблемы. И чем дольше говорила Марина, тем чернее были эти страницы. Когда, наконец, мельтешение картинок в голове прекратилось, Рудоватый попросил неделю сроку на подумать. Тут Геннадий Палыч слукавил, ведь на самом деле он все уже придумал.

Через заведующего районной женской консультацией он раздобыл мощный препарат, который по заверениям самого заведующего мог «и слонихе матку наизнанку вывернуть». Неделю Рудоватый собирался с силами, готовился, решался. Наконец, позвонил Марине с радостными новостями: мол, порешали все со своей грымзой, на днях поедем в ЗАГС заявление на развод подавать. И предложил отпраздновать. Собственно, привычным способом: у Марины в кабинете. Колготки, конфеты, шампанское. Вот в шампанском-то и была вся штука: разливая бокалы, Рудоватый незаметно всыпал растолченную смесь таблеток Марине в бокал. Та сперва отказывалась, но Генусик уж очень уговаривал, мол, «такой повод», да и шампанское было не из дешевых – Рудоватый расщедрился.

– Ну ладно, разок можно, – уступила она.

Шампанское на вкус отдавало мелом – из-за толченых таблеток, но Марина такого дорогого никогда не пробовала, поэтому сочла это особенностью напитка. Рудоватый, прекрасно понимая, что после содеянного, от Марины ему нескоро перепадет, решил напоследок воспользоваться, так сказать, преимуществами своего положения и полез Марине под платье. Но тут в кабинет постучали, платье пришлось одернуть, а полустертую помаду поправить салфеткой. За дверью оказалась уборщица:

– Марина Владимировна, там все течет!

– Что течет?

– Все течет!

Попросив Рудоватого подождать, Марина отправилась следом за уборщицей. Текло, действительно, все. Затопило цокольный этаж. Воды было уже по щиколотку. Прорыв оказался в трубе, проходившей за стеной убыточного книжного магазина, и теперь размокшие томики с полки бестселлеров целенаправленно плыли в сторону эскалаторов. Струя выбила кусок цементной заделки, и из отверстия валила жирная синяя глина вперемешку с фрагментами костей. Хотели перекрыть трубу, но какую – никто не знал. Марина выматерилась, вызвала аварийку, а сама, меж тем, сбегала в кабинет и попросила Генусика еще чуть-чуть подождать. Рудоватому, конечно, хотелось поскорее свалить, да и жена начинала бомбардировать звонками, но он твердо решил не упускать последнюю возможность позабавиться с любовницей, поэтому послушно сел ждать на кожаный диван для посетителей. Марина, тем временем, спустилась обратно в цоколь и приказала уборщицам срочно собрать все кости в ведра – до приезда аварийки. Уборщицы крутили носом, пришлось посулить премию. Впрочем, костей, зубов, осколков черепа и клочьев спутанных волосьев оказалось так много, что и самой Марине пришлось взяться за перчатки. Провозились минут сорок, но кое-как убрали самое заметное до приезда аварийки. Мужики перекрыли трубу, заглянули в отверстие с фонариком и принялись на чем свет стоит ругать застройщика:

– Ну кто ж так заливает? На кирпичи, на глину. Вон, поглядите…

Оказалось, что трубу изначально положили с повреждением, и та подтекала все то время, пока был открыт ТЦ, размывая фундамент. Этим, кстати, объяснялись и мокрые пятна на стенах. Пока аварийщики подписывали акты, Марина все держалась за живот, который скручивало болезненными спазмами. Марина чертыхалась и поминала недобрым словом кафешку на фудкорте и сдуру съеденный майонезный салат. Аварийщики предупредили, что здание с такими повреждениями в эксплуатации находиться не может, и нужно срочно все сносить и перезаливать фундамент. Марина кивала, а сама все только и думала о том, чтобы успеть добежать до туалета. Пообещав связаться с владельцем здания, она проводила аварийщиков, уборщицам пригрозила увольнением, если хоть кто-то прознает про кости, а сама, цокая каблучками по пустым коридорам ТЦ ринулась в туалет. Не добежала всего ничего: между ног сделалось мокро, а внутри будто бы что-то оборвалось. Марина сползла по стене в каком-то техническом коридоре и, уже едва не воя от боли, смогла-таки заползти в подсобку, где хранился инвентарь для уборки. Там она спустила колготки, сняла трусы: между ног все было в крови. Еще не понимая, что с ней происходит, Марина интуитивно подтянула ведро, раскорячилась над ним и принялась тужиться. Вскоре из нее вместе с кровью вывалилось нечто, похожее на сизый свиной хрящ. Под гладкой оболочкой путались красные сосуды, белая дужка позвоночника обрывалась, не успев начаться. Ни ручек, ни ножек, ни лица у выкидыша не было.

Зарыдала Марина, прижав к кровоточащей промежности ком туалетной бумаги, обнаруженной тут же, в подсобке. Зарыдала, понимая, какое страшное предательство совершил ее Генусик. Выла, размазывая косметику по лицу и баюкая в руках жалкое нечто, которому так и не суждено было стать человеком. Наконец, успокоившись, дошла до туалета, привела себя в порядок. Колготки надевать не стала – те слишком пропитались кровью, так и пошла обратно в свой кабинет с ними в руках.

Рудоватый же за время ожидания успел допить все шампанское, присовокупить коньяком, что хранился в ящике стола и заодно раздеться до трусов. Во-первых, чтобы напрасное возбуждение не давило на брюки, а во-вторых, чтобы не затягивать с Мариной – жена битый час обрывала телефон. Увидев, как Рудоватый разъяйцемудился по дивану, Марина хотела было впиться ему ногтями в лицо, но передумала и вместо этого усмехнулась, вытянула руку:

– А я уже тоже колготочки сняла!

И забралась на нетерпеливо запыхтевшего Рудоватого сверху. Во влагалище Марины густо хлюпнуло от крови, когда кривой член Генусика оказался-таки в вожделенном влажном тепле.

– Я такая мокренькая! – мурлыкнула Марина и игриво набросила петлю колготок на шею Рудоватому.

Тот заподозрил неладное слишком поздно, когда в глазах уже потемнело. Коротко стриженые ногти оставляли красные полосы на широком Маринином заду, глаза лезли из орбит, Рудоватый пытался сбросить Марину с себя, но та была полна решимости, и через минуту все было уже кончено. Сизый, такой же сизый, как Маринин выкидыш, язык Рудоватого вывалился наружу, туша его безвольно растеклась по дивану, а вот член остался стоять, будто ожидая продолжения банкета. Марина тяжело скатилась с трупа бывшего любовника и несостоявшегося отца. В глазах вдруг потемнело; Марина потрогала между ног – кровотечение все никак не прекращалось. Потянулась было за телефоном, но тот, похоже, остался в подсобке. Марина еле нашла силы, чтобы доползти до двери и позвать на помощь. Но в ТЦ, похоже, никого не было. Вдруг раздался громкий рокот, будто все здание сотряслось. Свет мигнул, а, когда тьма рассеялась, Марина увидела их.

Мертвецы стояли неподвижно, густой единой толпой. Распухшие от трупных газов животы, ввалившиеся носы, выгнившие глаза, погребальные рубахи. Были тут и утопленники, белесые и жирные, будто вытесанные из куска мыла; были тут и висельники – с вывернутой шеей и болтающимися корягами высохших языков. Держали мертвые бабы на руках сморщенных головастых младенчиков. А та, что стояла ближе, протягивала Марине что-то на вытянутых ладонях. Марина пригляделась и всхлипнула: покойница протягивала ей болезненно-знакомый сизый хрящ. Вновь раздался рокот, будто от далекой грозы. Погас свет, но больше не загорелся.

На следующий день вся Ровля гудела, как потревоженный улей. Газетчики, и без того, чуть ли не молившиеся на «Городище», как на постоянный источник разнообразных инфоповодов, теперь и вовсе бились в экстазе. Шутка ли – за ночь обрушилось целое здание. Сложилось внутрь себя, точно карточный домик. Успевший вовремя выбежать ночной охранник с удовольствием в подробностях описывал, как на его глазах весь центральный пролет ухнул вниз вместе с эскалатором, банкоматами и островком, где торговали чехлами для мобильников. Впрочем, в какой-то момент охранник так увлекся, что начал привирать, и какому-то местному изданию даже выдал, что якобы видел внутри Марину Владимировну, управляющую ТЦ, сидевшую на ступеньке эскалатора и качавшую кого-то на руках.

- Так чего же вы не бросились ее спасать? – спросил тогда ехидный журналист, на что получил от охранника отповедь, что, мол, он действовал строго по инструкции.

Сами развалины оцепили. Приехали спасатели, пожарные, полиция, скорая; пустили собак, чтобы поискать выживших, но те наотрез отказывались приближаться к бывшему ТЦ, скулили и поджимали хвосты. Марину записали в пропавшие без вести, а Рудоватого объявили в розыск как ответственного за недобросовестное строительство. Впрочем, его жена имела кое-какие подозрения о том, где находится ее муж и была этим, кажется, не слишком расстроена. Причиной катастрофы комиссия установила неравномерную осадку насыпного грунта с последующей потерей несущей способности конструкции. Выяснилось, что труба подтекала почти с самого открытия, а под фундаментом образовалась полость размером чуть ли не в полкотлована. Вода постепенно вымыла грунт, а ночной прорыв окончательно размочил засыпку. Первой просела колонна возле книжного магазина, за ней обрушилось перекрытие, нагрузка перешла на соседние опоры, после чего торговый центр сложился внутрь себя. Такое объяснение получили жители Ровли, и большинство сделали вид, что поверили. Однако, место, где раньше стоял ТЦ, вернуло себе исконное название – «Гноище». И те, кто по ночам лазал по развалинам в поисках цветмета или еще каких ценностей, рассказывали, что ближе к полуночи – часу закрытия рухнувшего «Городища» - можно видеть, как по развалинам разъезжает полуголая баба верхом на мужике, а правит им колготками на манер узды.

***

Автор - Герман Шендеров

Больше рассказов здесь и здесь

Лето 2010 года в Кривцах выдалось сухим. К июлю пожарный пруд сжался до лужи, в которой недовольно гоготали гуси, колодцы отдавали ржавчиной, а картошка выходила из потрескавшейся земли морщинистой и ссохшейся. О поливе не было и речи – тут бы самому умыться. Район обещал прислать водовозку после погашения долга за прошлую. Долг, ясное дело, гасить кривчане не хотели, поэтому оставалось раскупать пятилитровые бутыли в автолавке и ждать дождя.

Старые Кривцы покоились на дне водохранилища. В шестьдесят седьмом деревню переселили выше на холм, дома растащили на материалы, а кладбище поленились переносить и затопили вместе с церковью, скотобойней и клубом. Теперь из ила показались заросшие ряской печи, яблоневые пни и ржавые кресты. Мужики повадились ездить на обмелевшее водохранилище – срезать оградки на металлолом, а однажды оттуда привезли огромную серую жабу, найденную под крышкой вымытого из земли гроба. Поймали земноводное не просто так, а по совету бабки Левонтьевны, слывшей старухой непростой, знающей, пережившей и Великую Отечественную, и переселение из Старых Кривцов. Именно она посоветовала изловить жабу и похоронить со всеми почестями – тогда, мол, засуха кончится и пойдет дождь. Прежде селяне только покрутили бы пальцем у виска, но в борьбе с безжалостной стихией все средства хороши.

Жаба сидела в алюминиевом тазу возле магазина. Она была размером с бобровую шапку, вся в присохшей тине, с белым бельмом на одном глазу. Мальчишки тыкали в нее палками и прижигали спичками покрытую бородавками кожу, но жаба, видимо, была настолько старой, что даже не пыталась ускакать, а лишь поджимала лапки.

Похороны назначили среди недели. Жабе сшили платье из какой-то ветоши, натянули кукольный чепчик, а в качестве гроба выбрали обувную коробку. Хоронить жабу заживо сочли уж больно изуверским способом, да и дождя хотелось поскорее. Бить лопатой не стали; тракторист Мишка наступил жабе на голову кирзовым сапогом, дождался хруста и закрыл крышку.

Хоронить Левонтьевна посоветовала возле старого колодца – чтоб, мол, обряд вернее сработал. Похороны должны были состояться по всем правилам, но, конечно, селяне отнеслись к ритуальной части несерьезно: плакальщицы давились смехом и сплетничали, мужики раздавили по дороге пару пузырей «за упокой», а поп Гриша по бессловесной твари служить отказался, хотя «поминал» наравне со всеми. Выкопали ямку едва ли полметра на полметра, Левонтьевна вылила в нее банку воды и велела как следует уважить убитую животину.

Уважили, надо сказать, не без старания – кто-то принес канистру самогона, Славка Ивлев затеял драку с Мишкой, а у попа кто-то под шумок спер крест и, собака, не сознавался, какими бы карами небесными ни грозил служитель культа. К вечеру все разошлись, а на Кривцы опустилась такая жара, что хоть святых выноси: мухи в полете заживо варились. Все, конечно, подумали, что Левонтьевна окончательно выжила из ума и присоветовала им какую-то старушечью хуйню.

А ночью в колодцах поднялась вода. Люди выбегали с ведрами и черпали, обливались и брызгались, пока не заметили запах. Пахло тяжко и сладковато, как в хате с недельным покойником. Посветили фонариком в старый колодец: в воде плавала какая-то труха, шелуха от семечек, нитки и волосы. А Славка Ивлев выловил из ведра желтый крошащийся ноготь.

А потом вода полезла из погребов, подполов и сортиров. Земля блевала водой. Теплая, жирная, дурно пахнущая, а если ее потрогать – оставляла на коже жирный налет. В одном доме всплыл гробовой венчик, в другом  из-под половиц выдавило пук седых волос. Коровы ревели в запертых сараях, свиньи захлебывались подступающей навозной жижей. Над деревней стояло ясное звездное небо – ни облачка, а меж тем по вескам бежал густой поток дурно пахнущей жижи.

Мишка, недолго думая, завел трактор и начал вывозить людей на трассу. За два рейса успел забрать шестнадцать человек; первым в кузов забрался поп Гриша, крепко прижимая к груди короб с пожертвованиями. Потом дорогу перемыло окончательно. Проезжая мимо дома Левонтьевны, Мишка видел, как вода выдавила оконные стекла и вынесла старуху в задравшейся ночной рубахе. Та отчаянно голосила, но некому было ей помочь, и Левонтьевна вскоре скрылась в потоке.

К рассвету Кривцы скрылись под водой по самые крыши. Старое водохранилище при этом окончательно высохло. Из его растрескавшегося дна вздымалась к небу обезглавленная церковь, чернели печные трубы и торчали вкось и вкривь ржавые кресты.

Районная комиссия позже постановила, что причиной происшествия стал прорыв подземного водоносного горизонта, хотя геологи никакого горизонта не нашли. Погибли двадцать три человека. Еще девять человек так и числились пропавшими без вести, пока какой-то аграрный холдинг не выкупил территорию опустевших Кривцов вместе с водохранилищем. Именно тогда, при переносе старого кладбища, и обнаружили девять тел.

Мертвых кривчан находили внутри затопленных в шестьдесят седьмом году гробов. Они лежали поверх прежних хозяев, лицом к лицу с костями, причем на целых гробах крышки так и оставались заколоченными. Левонтьевна обнаружилась в могиле собственной матери с полным ртом дохлых жуков-плавунцов. А на груди у нее сидела крупная серая жаба с бельмом на глазу. Трогать ее уже никто не решился.

***

Автор - Герман Шендеров

Больше рассказов здесь и здесь

В общежитии вахтовиков ебали матрас.

Это Тамара выяснила во время уборки. Меняла постельное белье и обнаружила под простыней прорезанную в поролоне дыру с подсохшими следами телесных жидкостей и вазелина. Тамару вахтовики тоже ебали. Это стоило тысячу пятьсот в презервативе, а еще за пятьсот можно было спустить ей в рот без резинки. Тамаре было сорок два, в общежитии она работала уборщицей за двенадцать тысяч рублей, а деньги отсылала дочери Соне, жившей с бабушкой в Иркутске, а потому корчить из себя институтку перед мужиками, которые имели по сто двадцать тысяч в месяц на не собиралась. Шутка ли – за месяц набегала вторая зарплата. Конкурентка же «давала» бесплатно, и этому демпингу Тамара, разумеется, не обрадовалась. Подумав, немного, пошла к коменданту, показала фото на телефоне, и пожаловалась на вахтовиков. Комендант, однако, ее возмущения не разделил:

— Лучше уж матрас, чем друг друга. Ты мне мозг не еби, на мне сорок взрослых мужиков, а ты с такой херней.

Понимания в лице коменданта Тамара не нашла. А меж тем, поток ее клиентов и правда начал сокращаться. Поначалу матрасом довольствовались самые экономные или самые чуханистые, те, от которых шарахалась сама Тамарка. Но вскоре и постоянники стали являться реже.

— А на хуя я тебе буду полторашку платить? — объяснил Санька-крановщик. — Наташка и не пиздит, и без резинки разрешает. А ты морду скуксишь и мычишь как корова, еще и невпопад.

Тамара тогда крепко на Саньку обидела, даже пощечину ему отвесила и денег его не взяла, хотя дело уже было сделано. Поспрошала и других мужиков, наливала для откровенности и выяснила, что матрас оказался непростой. Его с собой пару месяцев назад привез вахтовик по прозвищу Погост. Мрачный и нелюдимый, работал ни шатко-ни валко, постоянно жег какие-то вонючие свечи, с мужиками почти не общался, а матрас почему-то называл Наташкой. Пыхтел на нем по ночам, шептал «Ну Наташенька, ну потерпи!» А через пару недель намотало Погоста на валы. Ноги – в кашу. До больницы ехать три часа, не довезли – так в «буханке» и отмучился. Для приличия попытались связаться с родственниками, но у Погоста их не оказалось. Тогда все его имущество разобрали работяги – приличные ботинки, куртку, какие-то личные вещи. А матрас так и остался лежать на кровати Погоста. Узнав всю историю, Тамара аж поморщилась – надо же, и не побрезговали после покойника! А не побрезговали, как выяснилось, вот почему: согласно заверениям мужиков, Наташке едва присунешь, так там не вата и пружины, а прям настоящая пизда – горячая, тугая, живая. Разве что суховата, и, пока ебешь, в ушах вытье какое-то – будто плачет кто.

Тамарка, конечно, этим слухам не поверила, однако в работе стала покладистей и даже разрешала постоянникам кончать в себя без резинки – в безопасные дни, но конкуренции с Наташкой не выдерживала. За месяц сверх зарплаты удалось заработать всего-то три тысячи, и Соне не хватало на зимнюю куртку. Тогда она во время следующей уборки напихала в дыру Наташке отходов из столовки – луковой шелухи, рыбьих кишок и костей. Но, придя в ту же комнату через неделю, Тамара обнаружила матрас на месте, а Санька-крановщик намекнул, что, если та снова вздумает вредительствовать – ей руку сломают.

За руку Тамаре было, конечно, боязно ситуация ее не отпустила. Когда рабочие ушли на смену, она все же пробралась в комнату, где лежала Наташка, скинула с нее простыню и, не без омерзения, сунула в дырку палец. И, действительно, на ощупь внутри было тепло и мягко, будто за щекой. Тут же, где-то на грани слышимости раздалось нечто похожее на женские всхлипывания. Тамара выдернула в ужасе палец, но движимая разгоревшимся любопытством, решилась твердо выяснить – что это такой за чудо-матрас. Сбегав за ножницами, она вспорола обивку. Но внутри все оказалось прозаично: поролон, пружины. Разве что какой-то сверток, забившийся в угол, привлек ее внимание. Внутри оказалась горсть земли, длинный огарок церковной свечи, длинная женская коса и керамический овал с женской фотографией, какие клеят на могилы. А на самом поролоне кто-то фломастером или углем – не разобрать – вывел женский силуэт, и дырка в матрасе находилась… собственно, там, где ей находиться и положено.

Тамара, поняв, что, кажется, заглянула куда-то, куда ей не следует, быстренько накрыла все простынкой, а сама пролезла в кабинет коменданта и принялась листать личные дела. Найдя настоящую фамилию Погоста – Погодин – нетрудно оказалось выяснить и то, кому же принадлежала фотография в подкладе. Новость почти годовой давности сообщала, что жена Погоста – Наталья Погодина – якобы выбросилась из окна, пока муж был на вахте. Знавшие покойную утверждали, что покончить с собой Наталья решила из-за постоянных измен мужа. И тот, видать, мучимый чувством вины, решил во что бы то ни стало оставаться отныне верным жене – хотя бы в посмертии.

Вот, значит, кто хныкал внутри матраса. И прошлую ревность к конкурентке заменила неизбывная, тягучая жалость. Мало того, что муженек на сторону ходил, до греха довел, так уже и за гробовой доской покоя не дали. Уж Тамара знала, какое сомнительное «удовольствие» ублажать бухих, потных после смены вахтовиков. И решила Тамара доброе дело сделать – Наташку освободить. Снова вернулась в ту комнату, где убиралась, и вынесла многострадальный матрас на улицу. Работяги должны были вернуться только вечером, поэтому было решено сжечь матрас за котельной, на стихийной свалке, которую дворник по мере пополнения регулярно сжигал. Свалила матрас на зловонную кучу, сверху вылила бутыль керосину, который иногда использовала вместо растворителя, и бросила спичку.

Матрас занялся быстро. Первой вспыхнула женская коса. Волосы съежились, огонь добрался до фотографии, и керамический овал начал покрываться сажей. Из дыма донесся последний протяжный стон, после чего внутри остались только шипение плавящегося поролона. Тамара уже решила, что дело сделано, когда из котельной выскочил Санька-крановщик с огнетушителем. Из-за сильного ветра его кран не пустили на высоту, и он всю смену квасил с кочегаром, о чем Тамара знать, конечно же, не могла.

Санька быстро сообразил, что пыталась сжечь Тамара и залил огонь пеной. Когда потухло – двинулся на нее.

— Ты в край охуела? Тебе ж сказали Наташку не трогать.

А Тамаре так обидно стало за душу несчастную, в матрасе запертую, что она нагло так

— Можете теперь друг друга ебать.

Санька замахнулся было проучить глупую бабу, но Тамара с испугу воткнула ему в руку те самые ножницы, которые распарывала матрас. Санька взвыл и наотмашь саданул хоть и пустым, но еще тяжелым огнетушителем Тамаре по голове. Та, не пискнув, беззвучно повалилась на тлеющий матрас.

Санька перепугался, мгновенно протрезвел и принялся Тамару трясти, но та не реагировала. На виске заметил кровь и понял, что натворил. На зону Саньке не хотелось. Оглядевшись по сторонам, он сперва раздул еще тлевший матрас, а потом положил на него Тамару мордой вниз, прям к распоротой обивке. Легенда была такой: мол, вышел он из котельной покурить и видит – уборщица лицом вниз в костре лежит. Он скорее тушить, да куда там. Видать, дымом едким с поролона надышалась и потеряла сознание. Подумав еще немного, Санька полил из огнетушителя и саму Тамару. А после — побежал звать коменданта.

Комендант в тот день тоже заливал за воротник, а потому раздуплился не сразу. Велел позвать кочегара, тоже пьяного в дупель, набрал ментам из кабинета, и только после этого процессия выдвинулась к пожарищу. Все это время Тамара еще дышала. Ветер вновь раздул пламя. Огонь успел перекинуться на халат и волосы, а пластиковый пропуск с ее фотографией вплавился прямо в поролон. Уже когда знатно обгоревшую Тамару отдирали от матраса, пропуск оторвался с ленты, став частью матраса.

Участковый с фельдшером до их глухомани добирались почти час. Тамара к тому моменту уже давно была мертва. Санька рассказал, что увидел из окна дым, прибежал с огнетушителем и пытался вытащить уборщицу из огня. Рану на руке объяснил впившейся пружиной матрас – мол, напоролся, пока пытался отодрать Тамару. Комендант подтвердил, что уборщица была слегка не в себе, и почему-то взъелась на казенное имущество. Саньке поставили прививку от столбняка, участковый записал показания, бегло осмотрел место происшествия и после звонка директору объекта, на котором трудились вахтовики, оформил все как несчастный случай. Ясное дело, что никто не хотел останавливать производство из-за погибшей уборщицы, погоревшей по собственной дурости.

Матрас комендант велел вывезти на свалку. Но справедливости ради, пострадал он не сильно: погорел только левый угол, немного поролон по верху и обивку Тамара, конечно, испортила, но вот дырка осталась цела. И Санька не удержался – сунул на пробу палец внутрь и облегченно выдохнул: внутри было все так же тепло, мягко и теперь даже как будто более влажно. Посовещавшись с кочегаром, было решено матрас по-новой обить и вернуть в комнату. По праву «спасителя» Санька взобрался на Наташку первым. Снова у двери стала собираться очередь. В общагу прислали новую уборщицу, коренастую таджичку, но та не давала ни так, ни за деньги, а работяге, вздумавшему ее зажать в коридоре, едва не отгрызла нос, так что теперь, после смерти Тамары спрос на матрас резко подскочил.

Соне сообщили о смерти матери через два дня. В Иркутске холодало, но девчонка так и щеголяла посреди зимы в драной ветровке. Те жалкие двенадцать тысяч, найденные среди Тамариных вещей, ушли на транспортировку тела.

В общежитии вахтовиков по-прежнему ебали матрас. А на раздававшееся невпопад мычание старались внимания особо не обращать.

***

Автор - Герман Шендеров

Больше рассказов здесь и здесь

Денис релоцировался в Рим из Воронежа. Думал, будет, как и на родине устраивать свадебные фотосессии и фоткать на свою широкоуголку всяких инстасамок на фоне фонтана Де Треви, но со всеми своими портфолио оказался нахрен никому не нужен. Сначала вместе с марокканцами торговал палью напротив Колизея, потом на все лето уехал батрачить на виноградных плантациях. В итоге, по знакомству кое-как устроился в фирму, занимавшуюся прочисткой канализаций – «непыльная работенка», как ее описали. Едва ли не половина римской канализации представляла собой нечто среднее между древней рухлядью и античным памятником, поэтому нередко приходилось «запачкать руки». Работа и правда оказалась не то чтобы пыльная, скорее грязная, блевотная, омерзительная, невыносимая, особенно летом, когда над нечистотами поднимался густой, почти физически ощутимый смрад – хоть ножом режь, но пыли и правда не было. Зато был провонявший изнутри и снаружи резиновый костюм и восемьдесят евро за каждый спуск. Если, конечно, не считать всякой мелочевки, которой щедро одаривали канализацию всякие криворучки: ювелирка, деньги, целые кошельки, гоу-про камеры и даже смартфоны. Сначала Дениса определили в бригаду к тому самому знакомому – бывшему земляку, но потом земляк где-то прокосячился. Его уволили, бригаду разделили, а Дениса определили к усатому и коренастому Марио, чья бригада обслуживала один из центральных районов Рима. Сходство Марио с знаменитым водопроводчиком бросалось в глаза, но, когда Денис на ломаном итальянском пошутил про «принцессу в другом замке», бригадир его не понял. Шутка приобрела новый слой, когда выяснилось, что перед спуском в древние коллекторы – те, что находились ближе к Пантеону и другим древностям – Марио бросал вниз двухевровую монетку. Денис однажды спросил, кому предназначается подношение.
— Это для синьоры Клоацины, — ответил Марио. — Она следит, чтобы Рим оставался чистым.
Дома Денис погуглил. Клоацина оказалась буквально древнеримской богиней канализации. Ее имя означало «Очищающая», и даже сохранилось что-то вроде фундамента святилища на Форуме прямо над старым входом в Великую Клоаку. На старинных денариях его изображали в виде ограды с двумя женскими статуями. Денис посмеялся над безобидными причудами бригадира и забыл. Но вскоре причуды стали напрягать: Марио жестоко отчитал Дениса, когда тот собирался прикарманить найденный в коллекторе новенький айфон, видимо, упавший в ливневку у незадачливой туристки.
— Все попавшее в Клоаку принадлежит синьоре, так что руки держи при себе.
Предупреждение Денис, очевидно, всерьез не воспринял, но в присутствии Марио приходилось игнорировать даже самый жирный улов.
Кольцо он нашел через неделю. Оно блестело в черном иле среди влажных салфеток, крысиного помета и женских прокладок. Денис оттер золото перчаткой и разглядел камень в пол-карата минимум. Марио работал далеко впереди, поэтому кольцо отправилось в нагрудный карман.
В скупке за кольцо предложили восемьсот евро. Торгаш-турок объяснил, что камень искусственный, и вообще это венчальное кольцо, а такие обычно берут в ювелирных салонах, и продать его будет непросто. Кое-как Денис выторговал себе еще полтинник сверху.
В ту же ночь он проснулся от сильной боли в животе. Добежал до туалета, уселся и услышал, как на дно унитаза со звоном упало что-то твердое. Среди жидкого кала лежал молочный зуб. Денис решил, что проглотил его вместе с купленной по дороге домой шаурмой. Если, конечно, предположить, что афганец из забегаловки на углу барыжит детским мясом. Объяснение получилось слабое.
Утром из него вышли две оливковые косточки, использованный презерватив и фигурка лего-человечка. После обеда Денис, едва не задохнувшись, выкашлял раздувшийся тампон. На следующий день к находкам добавились ржавый ключ, обертка от шоколадного батончика, половинка вареной луковицы и комок волос, перетянутый зубной нитью. А вскоре попытка сходить по-большому обернулась лишь струйкой темной крови из ануса. Никакое слабительное не помогало: Денис чувствовал, как трудится раздраженная перистальтика, но задница лишь поплевывала на фаянс дурно пахнущей водицей вперемешку с кровью. Уже ночью в панике Денис побежал в клинику. Там, перешучиваясь на своем, хирурги срочного отделения достали у него из прямой кишки пропитанный жидким дерьмом складной зонтик – спасибо, что закрытый и в чехле; но самочувствие Дениса все ухудшалось. После наскоро проведенного КТ выяснилось, что и желудок, и кишечник буквально под завязку набиты всяческим мелким мусором. Врачи тут же посерьезнели, спросили его по-английски, зачем он поглощает все эти вещи. Попросили его подождать, а сами принялись что-то нервно обсуждать на итальянском. В этом щебете Денис четко распознал слово «psichiatria». Решив не дожидаться, пока его сдадут в итальянскую психушку, Денис сбежал из клиники, оставив после себя на кушетке вонючее коричневое пятно. Отбежав на достаточное расстояние, Денис принялся дозваниваться Марио. Только после третьей попытки в трубке послышался его заспанный матерок. Денис, путаясь в словах, кое-как описал ситуацию, взмолился объяснить, что с ним происходит. Марио сразу посерьезнел:
— Ты брал что-то из Великой Клоаки?
Денис решил не отпираться, лишь покорно кивнул:
— Si!
— Клоацина очищает город. Вся грязь должна где-то остаться. Ты присвоил ее плату, значит, тебе и выполнять ее работу.
— Так что мне делать?
— Верни то, что присвоил.
Денис караулил у ломбарда до самого открытия. За это время он выблевал в переполненную урну несколько использованных влажных салфеток, сигаретный бычок и цветастый поп-ит. Из задницы после того, как хирурги достали зонтик, текло теперь постоянно, и в кроссовках уже хлюпало от мерзкой жижи. Воняло от Дениса, видимо, так, что турок из скупки, пришедший к открытию, сначала принял его за бомжа и замахал руками, пытаясь прогнать. Сам Денис вони уже не замечал. Узнав, однако, в нем недавнего клиента, турок хоть и морщась, но вступил с ним в диалог. Оказывается, кольцо купили на следующий же день: какая-то парочка, видимо, на романтическом порыве от прогулок по древнему городу решили связать себя узами брака. Порадоваться за будущую ячейку общества Денис не смог. Как не смог выпросить у торгаша ни описания парочки, ни номера телефона. Тот разве что сказал, что это были вроде как туристы – то ли из Швейцарии, то ли из Германии. Денис умолял помочь найти их, предлагал сперва две, потом три тысячи евро и свой телефон в придачу, цеплялся за рубашку торгаша, пока на работу не пришел охранник и не прогнал Дениса пинками подальше от ломбарда.
От работы Денис взял больничный, а через четыре дня перестал отвечать на звонки. А еще через неделю соседи пожаловались на запах, и вызванный с утра пораньше арендодатель открыл дверь своим ключом. Труп лежал посреди ванной в луже подсохших экскрементов. Изо рта тянулась спутанная лента презервативов, волос и драного полиэтилена. Живот Дениса раздуло настолько, что полиция битый час спорила с санитарами, кто и как должен был выносить тело – боялись, что этот гнойник в любой момент может лопнуть.
При вскрытии из Дениса извлекли сто семнадцать килограммов посторонних предметов. Среди них обнаружились сорок три непарных серьги, шесть вставных челюстей, детская кукла без головы, ключи от двадцати восьми гостиничных номеров и мраморная кисть руки. Впоследствии эксперты установили, что кисть эта предположительно принадлежала знаменитой статуе «Бородатый Геркулес» первого века нашей эры из собрания маркиза Винченцо Джустиниани, и была утрачена почти восемьсот лет назад. Кисть направили на экспертизу в национальный музей, однако окончательного заключения так и не опубликовали. Как утраченный фрагмент статуи начала прошлого тысячелетия оказался в желудке русского мигранта из Воронежа – так и осталось для всех загадкой.
Загадкой остался и тот факт, что обычно зловонные и заполненные до края нечистотами каналы возле Форума с рокового дня, когда Денис подобрал кольцо и вплоть до его смерти оставались чистыми, и впервые за столетия в коллекторы сливалась прозрачная чистая вода. Но никто, кроме бригады Марио, не заметил этой маленькой странности, а сам Марио предпочитал лишний раз не вспоминать о Денисе.

Колян умер в пятницу, а в субботу мы уже кололись из него.

Он барыжил хмурым из расселенной коммуналки возле мясокомбината. Воду давно перекрыли, поэтому ссали в раковину, а говно выбрасывали из окна. Повсюду валялись гондоны, клей и баяны со сточенными под корень иглами. Для света использовали обычные карманные фонарики.

В пятницу Колян принял товар и принялся дегустировать. Он уже был под кайфом, пока ставился и впаял себе цельный грамм. Когда мы поняли, что он не дышит, под ним уже натекла лужа. Скоряк вызывать не стали. Подтянулись бы менты, да и не давала покоя мысль о целом грамме внутри покойника, на который мы все – Ржавый, Толик-Анаболик, безносая Ленка, Васян и я – рассчитывали. Ржавый – его так прозвали из-за частых темных веснушек, будто кто-то серанул ему на лицо с подливой – сказал, что из трупа можно вытянуть обратку: пока кровь в венах не свернулась, она полна растворенного в ней стаффа.

Мы перенесли Коляна в ванную. На руках у него чернели «колодцы», запаянные гноем – ни одной живой вены. Кое-как отыскали целую в паху. Рыжий всадил шприц возле посиневшего хуя и наполнил цилиндр густой темной кровью.

Колоться из покойника никто не хотел, все забздели. Кто-то предложил слить с Коляна кровь и выварить, как делают с вторяками, но меня ломало уже вторые сутки, так что я вызвалась добровольцем. Поставилась в вену между пальцами ног, чтоб не палиться: наркоманок клиенты считали СПИДозными и крутили носом. Баян вонзился в уже наметившуюся язву; обратка входила тяжело, как манная каша. Приход накрыл почти сразу. Я легла на пол, закрыла глаза и сказала, чтоб меня не кантовали. Но почти тут же кто-то затряс меня за плечо.
Разлепив зенки, я обнаружила возле себя мертвого Коляна. Я точно знала, что жмур лежит в ванне, сама помогала его утрамбовывать, но покойник жадно смотрел на меня и облизывал черные губы. Просипел:

— Поделись кайфом, Людок.

Я помотала головой, прогоняя галюны, но Колян никуда не делся. Выпрашивал, откашливая сгустки засохшей рвоты:

– Людок, ну поделись, а? А я тебе нычку сдам. Девять чеков, а?

Я разрешила. Колян прижался ртом к моей стопе, холодный язык проник между пальцев. Приход ослаб, зато покойник нашептал: за неплотно лежащим кирпичом над унитазом. Когда кумар отпустил, я проверила – и правда, за кирпичом оказалось девять свертков.
После Колиной крови жмуров начаинали видеть все. Покойники присасывались к свежему уколу, чтобы на несколько секунд хапнуть чужого кайфа, и с каждым приходом их было все больше: видать, Колян растрезвонил на все посмертие о такой необычной мазе. Жмуры просачивались сквозь двери, свешивались с потолка, лезли из-под половиц. Конченые торчки, они подслушивали ментов и барыг, а после – сдавали нычки и полезную инфу за возможность «подсосаться».

Мы начали устраивать аукционы. Покойники делали «ставки» – говорили, кто что может предложить, и жмура с самой жирной наводкой допускали к колодцу. Витька-Седой, сгнивший в ЦРБ в прошлом году, показал гараж с прикопанным там пакетиком «первого»; Тамань, которая, убегая от чертей, сиганула в окошко с девятого этажа, предупредила о ментовской облаве. Старый узбек, видимо, бывший барыга с торчащим из черепа куском арматуры, привел к трупу племянника, у которого в жопе вскрылась «торпеда». Рыжий вспорол ему кишку и достал товар. С ним он и скрылся, закрысив почти полкило.

Я больше не рассчитывалась пиздой за чек. Жмурики шли толпой и сливали нам нычки. В коридоре стояли утопленники, погоревшие ханыги и безымянные мужики с бирками на ногах. Они шептали адреса хат, которые можно без лишнего геморроя выставить.
Колян тем временем гнил в ванной. Слезшая кожа забила слив, живот раздулся до бортиков, изо рта лезли личинки. Кровь его, конечно, уже свернулась, но теперь стоило поставиться обычным товаром, как мертвые набрасывались на колодцы. Их становилось все больше, и они высасывали весь кайф, оставляя только очередную инфу – где, у кого и как добыть еще товара.
У Толика-Анаболика – когда-то тот был спортсменом, но подсел на препараты – загноился последний рабочий колодец. Кое-как залезли внутрь пинцетом и подцепили вену, чтобы ввести в нее баян. Толик в это время грыз свой носок, чтобы не орать от боли и не спалить тем самым хату. Стоило ему наконец поставиться, как он зажал рукой язву и отказался делиться с жмурами столь тяжко доставшимся кайфом. Мертвяки обрабатывали его всю ночь, и, похоже, доконали. Иглу из вены Толик не вынимал и, на измене, что жмуры могут каким-то образом украсть его чеки, вмазал сразу пять кубов, чтобы им ничего не досталось. Когда тело остыло, уже Толик поднялся с пола и попросил у меня дозу.

— Чем оплатишь? — спросила я.

Толик сдал хату сестры; сказал, что запасной ключ лежит в электрощитке. Мы вынесли телек, обручальное кольцо и деньги на операцию племяннице Толика – у той были какие-то проблемы с сердцем. На следующий день за три секунды возле моего колодца он слил и хату матери.
Наводки жирели, а мы вмазывались все чаще. Умерли Васян, безносая Ленка и еще пятеро. Тела мы складывали поверх Коляна, штабелями, а жмуры скапливались в коридоре и все ждали, когда кто-то уколется. Наконец, из живых в хате осталась я одна и поняла – надо уходить, иначе мне тоже пизда.

Продержалась я четыре дня. Ломало зверски, а жмуры преследовали меня: липли в метро и на улице, шептали из-под шконки в общаге и всю ночь обещали рассказать, где можно замутиться – только поделись. На пятые сутки я не выдержала.
Все знакомые барыги либо присели, либо скопытились, да и не нужны они были нам, если жмуры готовы сдать любую нычку. Кое-как через знакомых нашла нового барыгу. Денег у меня не было, пришлось дать в жопу за дозняк. Он положил меня мордой в хрустевший от спермы матрас, но хуй у него все никак не вставал. С горем пополам я высосала из него, полувялого, пару капель. В баяне было еще меньше, а жмуры уже шептали, где у барыги нычки. Недолго думая, я ебнула разомлевшего барыгу – пепельницей в висок – разрыла нычку и поставилась дозой, которой можно было убраться втроем. Жмурики обещали склады, лавэ и чистый белый. Колян шептал, что сдаст килограмм, если я впущу его первым.

Я впустила всех.

Прихода не почувствовала. Тело будто перестало мне принадлежать. Не пошевелить ни рукой, ни ногой. Вдруг в дверь вошел Ржавый, быстро оценил обстановку, обыскал хату, пошарился по моим карманам, пересчитал опустошенные мной чеки и свалил на кухню, а я так и осталась лежать в луже собственной блевотины. Вскоре с кухни вернулся Рыжий с свежим баяном и начал стягивать с меня штаны.

Теперь я стою в очереди. Кумар у мертвых хуже обычного: нельзя уснуть, отрубиться или отъехать еще раз, зато ломает по-настоящему, постоянно. Чтобы хапнуть хотя бы несколько секунд возле чужого колодца, нужно слить жирную наводку.

Своих нычек у меня не осталось. Денег тоже. Сегодня я вспомнила, что мать хранит похоронные в банке из-под крупы.

Когда Ржавый снова зарядит баян, я назову ему адрес.

***

Автор - Герман Шендеров

Больше рассказов здесь и здесь