"Нахлебница"⁠⁠

Людка-Нахлебница весила килограммов сто пятьдесят, никогда в своей жизни не работала, из дома почти не выходила, а последние годы жила тем, что приносили собутыльники. Те поначалу угощали Людку, что называется, «за красивые глаза», но, когда «глаза» разбарабанило настолько, что перестало влезать в кресло, поток желающих поубавился. Тогда за Людкино пропитание стала взяла ответственность пожилая мать: приносила сосиски, крупу, куриные шеи для бульона, ну и еще по мелочи – на что пенсии хватало. Но не так давно Людкину мать обобрали на вокзале в далеком Архангельске, куда та ездила проведать сестру; отобрали деньги, документы, да еще и проломили голову, так что старушка не смогла объяснить стражам порядка, кто она и откуда и, ожидаемо, затерялась на просторах страны. А про саму Людку-Нахлебницу вспомнили только, когда та протекла к соседям Тело три недели пролежало на диване возле работающей батареи. Слесарь, вскрывший дверь, выблевал завтрак на придверный коврик.

После покойницы остались батарея бутылок (некоторые с мочой: Людка ленилась вставать с дивана, чтобы сходить по-маленькому), полная квартира мусора и черное пятно под диваном. Управляющая компания предложила Галине за уборку пять тысяч. Пенсии Галине не хватало, так что она мыла подъезды, ну и от этой мелкой халтуры отказываться не стала.

В квартире лопались под ногами тараканы, обои возле дивана пропитались жирной трупной влагой, а бутылки опрокинули санитары, забиравшие тело, так что в гнилостную вонь вплетался запах застарелой мочи. Убираясь, Галина обнаружила под раковиной старые, советские еще весы. Вспомнив, что лет сто как не взвешивалась, зачем-то поставила ноги на схематично изображенные пятки, поглядела на стрелку. Та остановилась напротив восьмидесяти двух. Галина покряхтела – надо бы схуднуть, в ее возрасте каждый килограмм ощущался как два, да и врач на прошлой неделе ругался, мол, вы если вес не сбросите, то в любой момент сердечко – раз, и тю-тю.

«Тю-тю» Галине не хотелось. И села она на диету. Никакого хлеба, никакого майонеза, чай – без сахара. Питалась гречкой и курицей. Даже попросила сына заказать в интернете весы – китайские, электронные. Для физкультуры Галина была старовата, но решила отказаться от лифтов в пользу лестниц. Но почему-то продолжала набирать вес. Уже через две недели весы показали сотню.

Галина, конечно, не поверила. Сменила батарейку, обругала китайцев. А еще через неделю вновь пошла к врачу, а тот лишь цокал языком: по всем замерам выходило, что Галина похудела в талии и бедрах по меньшей мере на сантиметр, а меж тем даже точные врачебные весы показывали трехзначное число. На обратном пути, переходя дорогу, Галина чуть было не потеряла штаны, благо, вовремя подтянула и сделала себе мысленную пометку сделать дырочку в ремне.

А еще Галина стала замечать, что стоит ей отвернуться – как в тарелке становится меньше еды. Или, бывало, нальет себе чаю, потянется к пульту переключить канал, повернется – а на краю кружки уже коричневый налет, как бывает, когда отпиваешь. А еще скрипела по ночам под ней кровать. Тоже, казалось бы, мелочь – старая кровать, вот и скрипит; однако во время очередного приступа бессонницы Галина заметила, что даже когда она сама не шевелится, кровать продолжает издавать звуки, будто кому-то рядом с нею тоже не спится, и он ворочается. И мокрое пятно от слюней на подушке, дурно пахнущее нечищеными зубами почему-то то и дело обнаруживалось в районе затылка.

Запаниковала Галина, когда при очередном взвешивании у врача весы показали уже почти сто двадцать кило, и это притом, что ремень на юбке пришлось продырявить уже дважды и затянуть до того, что ткань собралась гармошкой вместе с обвисшей кожей живота. Врач не верил своим глазам, сходил за другими весами, перепроверил, но вес остался тем же – центнер с двадцатикилограммовым гаком. Проверив на всякий случай под одеждой, врач спросил раздраженно:

– Ты что ж, мать, гирю проглотила?

Галина обиделась, ничего не ответила и поехала домой. Ходить по ступенькам было все тяжелее, каждый шаг отдавался в позвоночник, колени ныли, решила поехать на лифте. Стоило ей зайти в железную коробку, как площадка под ней заметно просело. Побоявшись застрять, Галина все же пошла пешком.

Китайские весы Галина проверяла и мешками с картошкой, и пятилитровыми бутылками с водой, и гантелями, сохранивимися от покойного мужа. Взвешивали они исправно. Гантели тянули на шестнадцать килограммов, картошка – на девять, а сама Галина к концу месяца добралась до ста тридцати четырех. При этом ключицы выпирали все заметнее, щеки опали, из-под дряблой кожи проступили ребра. Выглядела она теперь килограммов на пятьдесят, однако кровать под ее весом провисала так, будто на нее прилег гиппопотам. Сына она старалась по пустякам не беспокоить, но тут все-таки решилась позвонить.

Вылера поначалу решил, что мать над ним издевается. Хотя Галина и просила привести священника или хотя бы какого-нибудь экстрасенса, вместо этого сын привез собственные напольные весы. Проверил приборы на себе, убедился, что оба показывают его привычные девяносто один, и попросил Галину встать еще раз. Цифры послушно перескочили за сотню.

– Ты фокусы на старости лет научилась показывать?

Валера попробовал поднять мать на руки. В молодости он занимался штангой, теперь работал грузчиком на мебельном складе и один таскал диваны, поэтому никакого подвоха не ожидал. Галина взвизгнула, сын покраснел, обхватил ее покрепче, хрустнул спиной и согнулся, заохав. Наконец, выслушал ее жалобы – на скрип кровати, пропадающую еду и чужие слюни на подушке и даже как будто проникся. Остался на ночь у матери.

Около трех часов его разбудило чавканье. Кто-то ел в комнате, неторопливо пережевывая и время от времени жадно втягивая слюну сквозь зубы. Валера заглянул в комнату Галины, и увидел, что та лежит лицом к стене, а матрас за ее спиной глубоко промят. Вмятина начиналась возле подушки, расширялась к середине кровати и заканчивалась там, где под одеялом должны были находиться чьи-то толстые ноги. На тумбочке стояла пустая тарелка, хотя перед сном он сам настрогал ей бутербродов с колбасой, чтобы весьма отощавшая на вид мать хоть чего-то поела.

Он включил свет, растолкал Галину и принялся осматривать комнату. Под кроватью никого не нашел, форточка оказалась закрыта, а вот возле подушки обнаружилась колбасная шкурка обсосанная до прозрачности. Валера предложил забрать Галину к себе, но она отказалась: с невесткой отношения у нее не сложились, а потусторонней заразе, похоже, было все равно, где давить свою жертву.

На следующий день Галина снова пошла в Людкину квартиру. Ключи от нее все еще хранились в управляющей компании, потому что наследников Людка-Нахлебница, несмотря на многочисленные визиты собутыльников не наплодила, а потерявшаяся где-то в Архангельске мать на дочкины квадратные метры по очевидным причинам претендовать не могла. Диспетчеру Галина соврала, будто забыла внутри свои моющие средства.

После уборки запах сделался слабее, но вот черное пятно под диваном все еще можно было разглядеть. Оно блестело на вымытом полу, словно из досок продолжал понемногу вытапливаться покойницкий жир. Галина раскрутила крышечку на бутылке святой воды – сама набирала еще на прошлое Крещение – и щедро вылила ее на пятно, прочла трижды «Отче наш», дважды «Богородице, радуйся» и, на всякий случай «Тьфу-тьфу-тьфу три раза, не моя зараза!»

Чтобы проверить, ушла ли нечисть, требовалось взвеситься. Старые весы стояли под раковиной. Галина вытащила их, сняла тапочки и наступила на металлическую площадку. Стрелка ударилась в ограничитель возле ста шестидесяти и задрожала, пытаясь ползти дальше. Галина сошла, но стрелка осталась на месте – на какую-то секунду. За ее спиной скрипнули половицы, и вновь пустые весы, как им и было положено, показывали ноль. Вместе с тем, на плечи Галины легла такая тяжесть, что пришлось ухватиться за раковину.

Раз святая вода с молитвой не сработали, оставался лишь один верный способ: Галина решила уморить Людку голодом. Выбросила из холодильника курицу, гречку и молоко, оставив одну воду. Первые сутки кое-как перетерпела. На вторые по квартире пополз запах жареного лука из вентиляции; пришлось законопатить, а то в животе начинало ныть. Ночью Галина проснулась оттого, что кто-то сосал ее пальцы. Язык был горячий, шершавый и настойчиво залезал под ногти, вылизывая остатки грязи и кожного сала.

К утру весы показали сто семьдесят восемь. Галина обнаружила на внутренней стороне предплечья широкое красное пятно с отпечатками редких зубов. На третьи сутки Людка принялась жрать уже без стеснения: обсасывала пятки, вылизывала за ушами засохший кожный жир, долго мусолила складки на животе – притом, будто не снаружи, а изнутри. Галина худела прямо на глазах, и из зеркала на нее смотрело жалкое иссохшее существо, похожее на пленника Бухенвальда с фотографий. Когда Галина поняла, что от нее уже почти ничего не осталось, ей не хватило сил даже открыть дверь, чтобы выползти в подъезд и попросить соседей о помощи.

Валера приехал после полуночи, когда мать перестала отвечать на звонки. Дверь пришлось вскрывать вместе с соседями. Кровать под Галиной провалилась до самого пола, металлические ножки разъехались, несколько досок в паркете треснули. Сама же лежала на краю матраса, худая, голая и холодная. Кожа на руках, бедрах и животе была обсосана до блеска, возле сосков виднелись мелкие кровоподтеки, а лицо будто провалилось в рот и глазницы – будто ткань, накрывавшая кастрюлю. Простыня промокла от пота, мочи и жирной бурой жидкости, похожей на ту, которую Галина отмывала в Людкиной квартире. Электронные весы лежали рядом. Стеклянное их полотно потрескалось, и на дисплее навсегда застыла цифра в двести тридцать два килограмма.

Санитарам пришлось вызывать вторую бригаду. Вчетвером они кое-как переложили Галину на носилки, которые прогнулись посередине, хотя сама покойница на вид была едва ли тяжелее ребенка. Для похорон Валера заказал самый дешевый гроб. В день прощания выяснилось, что шестеро мужчин не могут поднять его с подставки. Пришлось доплачивать за усиленные ручки и нанимать подъемник, которым обычно опускали в землю гранитные плиты. Возле могилы одна стропа лопнула, гроб ударился о край и крышка съехала. Галину перекрутило, рот открылся, а платье неприлично задралось. Заохали родственницы, закачали головами могильщики, жена укоризненно ткнула Валеру:

– Да сделай же что-нибудь!

Тот спрыгнул в могилу матери, кое-как поправил похоронное платье, прикрыл ей рот и, отдуваясь, попытался вылезти наружу, но земля под руками осыпалась. Тогда двое дюжих могильщиков пришли на помощь – протянули Валере руки, дернули и… едва сами не сверзились в яму. Кое-как сына Галины посредством стропы и еще двоих мужиков удалось поднять. Отряхиваясь, они удивленно отдувались:

– Фу-ты, ну ты, конечно и боров. Сколько ж в тебе весу-то?

– Последний раз взвешивался – было девяносто один! – ответил Валера, но уже с сомнением в голосе.

***

Автор - Герман Шендеров

Больше рассказов здесь и здесь