В ТРЕХ СОСНАХ⁠⁠

Комната двести четырнадцать принадлежала Римке Седых, и это было, по сути, последним, что ей оставалось пропить, прежде чем пойти по миру. Двенадцать квадратных метров, железная кровать, стол, холодильник без дверцы, прожженный линолеум, вздувшийся пузырем возле батареи, а над кроватью – одинокий лист фотообоев, изображавший сосновый бор. А еще раковина, что Римка крайне ценила, ведь под хмельком или с бодуна до общего туалета еще поди дойди, и то если не занят, а тут по малой нужде на табуретку забралась, раскорячилась и готово. Метаболизм ее давно перестроился, так что функционировал Римкин организм исключительно на жидком топливе.

В пятницу у нее собрались Сява, Толстый и Валерка Барабан. Толстый стащил в «Пятерочке» две палки колбасы, Барабан явился с найденной на антресолях банкой огурцов, в которой среди укропа и чеснока плавал шмат плесени, а гвоздем вечера стал Сява: он, прочесывая овраг в лесополосе на предмет цветмета, обнаружил цельную пятилитровую канистру самогона – абсолютно ничейную! Римка по такому поводу даже красоту навела: застелила стол бесплатными газетами, подвела губы помадой и подготовила ведро на случай, если кто из гостей соберется в Ригу.

Первые два часа прошли обычно. Толстый налег на колбасу и быстро уговорил целую палку – только шкурки остались, Барабан завел свою обычную шарманку про то, как служил на секретном объекте, и у него с тех пор сплошь уроды рождаются. Римка скрипела под Сявой продавленной сеткой кровати – в благодарность за самогон.

Когда канистра опустела где-то на треть, Толстый захотел в туалет. Римка указала на раковину, но тот интеллигентно намекнул, что отлучиться ему нужно «по важному делу». Наказав лишний раз не попадаться на глаза соседям, чтобы те не завели свою шарманку, мол «опять Римка шалман развела», выдала ему рулон бумаги и указала на дверь. Через минуту Толстый вернулся и сказал, что не нашел. Римка объяснила: по коридору направо, до окна, последняя дверь. Толстый попробовал снова и опять появился на пороге, причем теперь подошел из комнаты, от холодильника. Все решили, что он стебется.

А через полчаса Толстый насрал под шкафом.

Римка вытолкала его в коридор, сказала набрать ведро воды, мол, сам будешь отмывать. Ткнула его носом в нужном направлении. Толстый посмотрел туда, кивнул, потом повернулся к стене и пошел вдоль нее кругом. Обогнул стол, кровать, холодильник и снова присел за шкафом.

Сява и Барабан смеялись, пока в туалет не захотел сам Сява.

Он встал из-за стола, сделал несколько шагов и остановился возле батареи. Дверь находилась слева, открытая, ярко освещенная коридорной лампой, но Сява ее в упор не видел. Ощупывал стену, заглядывал под кровать, отодвигал занавеску на окне. Потом не выдержал, расстегнул штаны и налил в горшок из-под давно почившего фикуса.

Римка начала орать, обзываться обрыгами вонючими, однако сама выйти тоже не смогла. Несколько раз проходила мимо двери, каждый раз принимала ее за дверцу шкафа и возвращалась к столу. Сява решил, что компания допилась до коллективной белочки. Закрутил канистру самогона, умылся в раковине, выпил воды из-под крана и объявил, что сейчас попросит соседей позвонить в скорую. Мобильники при этом были и у Сявы, и у Валеры, и даже у Римки, только Толстый свой где-то посеял, но воспользоваться ими почему-то никто не догадался. Кнопочные, с монохромными еще экранами они казались всем присутствующим какими-то невзрачными, скучными предметами без назначения и функции. Римка своим, например, попыталась открыть банку с огурцами, Сява свой привычно убрал в карман и думать о нем забыл. Разве что Барабан вроде как вспомнил, зачем нужны эти пластмассовые коробочки, но скорую вызвать не мог, так как был занят разговором: ему позвонила покойная мать. Колбаса тоже куда-то укатилась, затерялась среди накрывавших стол газет.

Вместо двери Сява нашел холодильник. Потом окно с решеткой. Потом опять холодильник. В итоге обнаружил себя сидящим под столом.

Зато канистра из виду не терялась ни на секунду. Продолжили пить.

К утру ведро наполнилось. В него по очереди мочились, потом Толстый выдавил из себя вторую порцию поноса. А Барабан непонятно зачем зачерпнул из ведра кружкой, сделал большой глоток, но сплюнул – молоко, мол, скисло. Все видевшие это, включая Толстого – а на двенадцати метрах шила в мешке не утаишь – мгновенно проблевались. Шмонило в комнате страшно: кислятиной, дерьмом и перегаром. Толстый собирал со стола колбасные шкурки и обсасывал, притом, что новая и почти свежая колбаса лежала у него перед самым носом. Барабан с Сявой не сдавались и искали выход из комнаты, но все время проходили мимо двери, будто слепые щенята. А, застряв в углу, начинали вопить «Ау! Ау!» – как в лесу.

Несколько раз заглядывали соседи, ругались, что-то выговаривали, но никто из четверых не замечал за порогом ни соседей, ни открытую настежь дверь. Шатаясь, бродили вокруг стола, ощупывали стены, даже заглядывали друг другу под одежду. Соседи морщили носы, грозились милицией, а один – крановщик Тимофей, которому Римкина кодла помешала отсыпаться после смены – даже зашел в двести четырнадцатую комнату и съездил Сяве по морде. Тут же все четверо повисли у него на руках, цеплялись грязными пальцами, умоляя вывести их отсюда. Тимофей подумал, что колдыри словили «белочку» и убрался подобру-поздорову.

В течение дня пропоносило всех, а к вечеру их сморила жажда; особенно Толстого, наевшегося колбасы. Раковина находилась в углу, всего в метре – руку протяни, но добраться до нее никто не мог. Со своего места все видели фаянс с подтеками ржавчины, но стоило подойти, как перед тобой оказывался то подоконник, то устеленный газетой стол. Барабан как самый смышленный придумал скрепить вместе ремни и зацепить их на кран, а потом идти по ним как по веревке в пургу. Но ремни почему-то привели его к куче Толстого, что под шкафом.

На второй день умер Сява. Он забрался в шкаф, думая, что там находится выход, запутался в Римкином тряпье, и захлебнулся собственной рвотой. Все слышали хрипы и стоны, однако доносились они будто с другого конца коридора.

На третью ночь Толстый заполз под кровать и начал звать жену, ушедшую от него еще когда его не звали Толстым. Барабан превратил Римкины двенадцать метров в настоящий плац и служил строевую, регулярно отдавая честь канистре. А Римка забилась на кровать и тихонько выла от ужаса.

В какой-то момент Римку вырвало на свитер, и в лифчик даже немного попало. Она сняла его, долго пыталась найти рукава, а потом надела наизнанку.

Комната сразу стала маленькой.

В двух шагах виднелась распахнутая дверь. За ней тянулся прямой коридор, в конце которого за открытой дверью туалета белел унитаз. Сява сидел мертвый в шкафу, Толстый выл под кроватью, Барабан обходил по кругу канистру, старательно вытягивая носочек.

Римка выбежала в коридор, скатилась по лестнице и до утра пряталась на автобусной остановке. Милиция приехала около десяти. Толстый, Сява и Барабан были мертвы, Римку увезли в реанимацию с острой печеночной недостаточностью. Экспертиза показала, что все четверо траванулись каким-то сильным микотоксином, вроде тех, что содержатся в бледной поганке.

Никакой канистры с самогоном при осмотре комнаты двести четырнадцать, кстати, так и не нашли. Посреди комнаты стоял покрытый мхом трухлявый пень. В глубокой выемке между корнями еще плескалась мутная стоячая вода. А в виновники отравления записали банку огурцов – ту самую, с шматом плесени.

***

***

Автор - Герман Шендеров

Больше рассказов здесь и здесь