Ламповый звук
Игорь устроился ночным санитаром в городской морг после развода: жена не хотела трудиться с бывшим супругом на одном предприятии и быстренько подговорила директора того уволить. Работу в морге Игорю посоветовал одноклассник Серега, который и сам уже третий год катал покойников из приемного отделения в холодильник. Платили терпимо, иногда могло что-то перепасть от родственников усопших, начальство после девяти вечера разъезжалось по домам, а клиенты были все как один весьма неприхотливы в обращении, и претензий не высказывали.
Больше всего Игорю в работе нравилась тишина. Бывшая жена переехала к новому своему мужику (которым и оказался бывший директор Игоря) забрала дочку, часть мебели и стиральную машину, оставив ему однушку на окраине, старый кухонный гарнитур и обширную аудиосистему – главную гордость Игоря. В комнате стояли колонки «Радиотехника S-90», усилитель «Бриг», катушечник «Ростов» и проигрыватель «Эстония», которые были приобретены у старого меломана вместе с четырьмя ящиками пластинок. Спал Игорь на раскладушке между колонками и полными коробками винила.
Цифровой звук Игорь не любил. Объяснял это тем, что во время оцифровки музыка рубится на отдельные куски, после чего программа склеивает их обратно. Разум особого отличия, конечно, не замечает, но вот ухо, а точнее - живущая в ней хитрая "улитка" обман завсегда чувствует. Компакт-диски он презирал, а людей в беспроводных наушниках считал добровольными инвалидами.
Серега над ним, конечно, посмеивался, хотя однажды даже согласился целиком прослушать японское издание «Dark side of the moon». Разницы с треком на Спотифае он не услышал и врать не стал. Игорь обиделся и почти месяц разговаривал с Серегой через губу.
Потом помирились, конечно, все ж не дети. Как-то раз в ночную смену Игорь принес с собой сумку, полную аудиоаппаратуры, и заявил Сереге:
— Вот сегодня услышишь разницу. Я понял, откуда берется вот этот самый ламповый, теплый звук.
— Из усилка, конечно. Он же греется, вот тебе и тепло.
— Усилитель тоже влияет, конечно, но основная потеря идет через проводник. Медь звук сушит, вот он и получается таким… как песок на зубах.
— Ты, Игоряш, совсем что-то заморочился. Ну хошь – серебряный провод купи. Говорят, среди вашего брата-аудиофила такое в ходу.
— Дилетантство это и выебоны пустые. Серебро вообще звук тормозит, там скорость волны на тыщу метров ниже! Щас увидишь, короче!
Игорь достал из сумки небольшой усилок, лабораторный блок питания и два провода с клеммами. После чего – пустился в пространные и запутанные объяснения, из которых Серега понял разве что одно: мол, если теория Игоря верна, то человеческое тело проводит звук еще лучше, и делает его именно таким, каким его и планировал создать сам музыкант.
– Ты вот возьми, запиши себя на диктофон, да послушай. Как будто не твой голос, да? Я все в детстве не мог привыкнуть, какой у меня на видео с утренника голос дурацкий и неровный. Я-то себя слышу не так! А все дело в плоти, в косточках, в эхокамере черепа в конце концов.
И, разгоряченный, Игорь начал объяснять, что человеческое тело проводит ток не хуже всякой меди и вполне может заменить часть сигнальной цепи. Напряжение там слабое, даже мышца не дернется.
– Одна беда: телу полагается быть неподвижным. Я на себе попробовал, но я ж дышу, двигаюсь, сердце бьется, опять-таки. Нужно тело в состоянии идеального покоя…
Когда Серега понял, к чему клонит Игорь, он, конечно, запротестовал. Грозился даже сдать его начальству с этими его идеями, но кое-как все же позволил Игорю «разок попробовать». В секционной лежал мужчина лет шестидесяти. На «удачу» он прибыл из кардиологии какие-то полчаса назад и даже еще толком не остыл. Мужчина был крупный, седой, с сиреневым носом и почерневшими от носком пятками.
– Все-таки ты – поехавший! — заключил Серега.
– Да ладно, ему уже точно хуже не будет. Даже следов не останется.
Серега вздохнул и пожал плечами – как знаешь, мол. Игорь протер покойнику ладони физраствором, закрепил клеммы и включил тело между предварительным и оконечным усилителями. Рядом установил проигрыватель. В качестве «пробного шара» из-за хорошей студийной записи была выбрана пластинка Анны Герман – «Избранное».
Первые несколько секунд из колонок шел обычный треск. Потом заиграла «Надежда». Голос певицы оказался чистым и близким, стали слышны вдохи перед строчками, шорох одежды, легкое касание языка о зубы. Пробрало даже Серегу, на глаза его навернулись слезы: это оказалось любимой песней его покойной матери.
Когда композиция закончилась, друзья так и не сдвинулись с места, а игла продолжала двигаться по дорожке. Из колонок донесся шум, похожий на дыхание через мокрую ткань. Кто-то обеспокоенно затараторил:
— Давление семьдесят на сорок. Давайте еще ампулу.
— Да толку? Он уже серый весь…
После этого раздался писк прибора, приглушенный кашель и женский голос:
— Фиксирую: время смерти двадцать три сорок семь.
Серега с Игорем переглянулись. Полезли в папку, что прилагалась к покойнику. В документах значилось, что мужчина умер в 23:47. Серега психанул, выдернул провода, перекрестился и пошел за водкой. Да так и пропал на несколько часов.
Игорь за это время прослушал тело еще три раза. Запись всякий раз получалась одинаковой. Вместе с музыкой проигрывались последние звуки, услышанные покойником. Видимо, они сохранялись в тканях внутреннего уха или в слуховом нерве в форме какого-то эха. Как последнее изображение того, что видел покойник остается на сетчатке - о чем-то таком Игорь читал в старых детективах. Точного объяснения он так и не нашел, но глаза его уже горели жаждой исследователя.
Свои дальнейшие эксперименты Игорь старался проводить, когда оставался в одиночестве. Завел тетрадь и стал записывать возраст умерших, время после смерти, температуру тела и качество сигнала.
Лучше всего звучали свежие. В течение первого часа можно было разобрать слова, спустя два часа оставались отдельные шумы, а к утру человеческий провод окончательно замолкал. Причина смерти тоже влияла на запись. Через утопленника звук шел гулко, с побулькиваниями, будто и правда через толщу воды. Погорелица, уснувшая пьяной с сигаретой в постели, потрескивала, будто костер, а в музыку вплетался еле слышные хрипы. А единственный за месяц висельник наполнял музыку натужным сипением и скрипом веревки. Серега не раз пытался поговорить с Игорем, объяснить, насколько неправильно то, чем он занимается, и даже – вот уж чья бы корова мычала – грешно. Но Игорь отмахивался. Его аргументом было то, что эти последние звуки все равно растворятся в мертвом теле, уйдут в землю и сгниют, так что позволять им кануть в Лету – грех куда больший. Говорил даже, мол, может, они так преступление раскроют или смогут передать родственникам последние слова усопшего, которые в нужный момент некому было услышать.
Подходящий случай подвернулся в феврале, когда в морг доставили труп из бывшего НИИ прикладной акустики. В советское время там разрабатывали гидрофоны для подводных лодок, потом перешли на автомобильные сигнализации, дверные звонки и прочий конверсионный ширпотреб, а в конце девяностых институт издох окончательно, оставив в память о себе два кирпичных корпуса, которые быстро облюбовали бомжи и подростки.
Недавно здание выкупили под торговый центр. Во время демонтажа рабочие добрались до старой безэховой камеры — помещения, обитого изнутри толстенными клиньями из стекловолокна. Эта комната гасила любые звуки почти сразу, поэтому человек начинал слышать работу собственного организма: пульсацию крови, хруст суставов, движение слюны в горле. А если долго в такой просидеть – начинало мутить, голова кружилась, и вообще терялось ощущение пространства. И вот, одного из рабочих в шутку заперли на ночь в этой самой эхокамере. Уж чем он так не угодил бывшим коллегам – может, крысил, может, от работы отлынивал. Так или иначе, наутро его обнаружили мертвым. Весь он скрючился, свернулся не то, что в позу эмбриона, а в какой-то анатомически невозможный крендель. Уши у него были все расцарапаны до крови и снаружи и изнутри, точно тот пытался выковырять себе барабанные перепонки. А когда бригадир, приняв мертвеца за спящего, попытался его разбудить и нечаянно перевернул на спину, при виде лица покойного ему стало нехорошо с сердцем, и приехавшая скорая первым делом занялась бригадиром. По словам свидетелей, выражения настолько нестерпимого ужаса они не видели никогда в жизни.
Понятное дело, что Игоря случай заинтересовал чрезвычайно, особенно учитывая, что покойный перед смертью находился в абсолютной тишине. Это в свою очередь означало, что на выходе окажется настоящая музыка тела, этакая симфония плоти: работа перистальтики, шум кровавых приливов в сосудах, чмоканье раскрывающихся альвеол в легких. Ну и, конечно же, Игорь в глубине души надеялся узнать, отчего же все-таки умер молодой, здоровый на вид парень без видимых повреждений, кроме разве что расцарапанных ушей. Судмедэксперт наверняка обнаружит какую-нибудь сердечную недостаточность или, может, заворот кишок, но вот что этому предшествовало, мог узнать только Игорь.
Серега, уже достаточно насмотревшийся на Игореву научную деятельность, посоветовал оставить тело в покое и заняться мытьем каталок, но Игорь лишь отмахнулся, уже возясь с клеммами. Вскоре Серегу вызвали в приемное забирать покойника из хирургии, так что Игорь мог позволить себе подготовить аппаратуру без язвительных комментариев и укоряющих взглядов.
На этот раз он приготовил катушечник и микрофон, чтобы сохранить результат. Клеммы закрепил на ладонях, выставил привычное напряжение, а вместо музыки Игорь теперь ставил проверочную пластинку Рижского завода: синусоидальные сигналы, белый шум и пустая дорожка для настройки. Звук прошел через тело замечательно: ни единого искажения, АЧХ на высоте, коэффициент нелинейных искажений болтался где-то на границе погрешности. После последнего проверочного сегмента игла вышла на пустую дорожку. Игорь посмотрел на часы, дождался привычного шороха и услышал то, ради чего неизвестный мужчина пришел в безэховую камеру. Из наступившей тишины Игорь узнал, что было до первого звука и как будет звучать последний; услышал то, чего знать нельзя и понял то, что понять невозможно. Но уже через несколько секунд среди живых снова не осталось никого, кто знал бы это.
Выяснить, что именно звучало в секционной, впоследствии пытались следователь, судмед врач и приглашенный из местного ДК звукооператор, имевший опыт работы с аналоговой аппаратурой. Катушечник добросовестно записал звуки настроечной пластинки, гудение холодильников, скрип Игорева стула и шелест переворачиваемой страницы, однако в тот момент, когда стрелки усилителя разом ушли вправо, на ленте образовалась полная тишина. Пропал даже собственный шум аппаратуры, словно эти несколько минут не были вовсе предназначены для ушей кого-либо из живущих.
Нашлась также и тетрадка Игоря с записанными в нее совершенно неопознаваемыми каракулями, даже при должной доле фантазии не похожими на буквы какого-либо алфавита. Оно и неудивительно, ведь вернувшийся в морг Серега обнаружил Игоря в удивительной позе: тот лежал на металлической кушетке рядом с покойным рабочим и ухом прижимался к его губам. Даже руку завел за ухо, точно труп сообщал ему какой-то безумно важный секрет и говорил ну очень уж тихо. А заведенной за спину левой рукой Игорь, видимо, не глядя пытался записать услышанное в тетрадь едва ли не на весу. Впрочем, это все были лишь предположения: к возвращению Сереги Игорь был уже мертв.
Вскрытие ничего не объяснило. Сердце Игоря просто остановилось без каких-либо объективных причин. Токсикология оказалась чистой, следов электротравмы не обнаружили, мозг тоже выглядел обыкновенно. Позже выяснилось, что у рабочего из безэховой камеры результаты были идентичны Игоревым.
Все, что осталось от Игоря – тетрадку, проигрыватель, усилок, провода и клеммы – Серега уничтожил. Все, что влезло – сжег в печи, предназначенной для биоотходов, а все, что не влезло – выбросил в контейнер при больнице. Игоря похоронил на свои деньги – ну и коллеги кто сколько смог поскидывались; бывшая жена покойного, узнав, в чем дело, заблокировала Серегин номер.
А вот рабочий в морге подзадержался: бригада его забирать не захотела, а из родни у парня оказалась только пожилая тетка-инвалид из-под Ашхабада. Серега избегал лишний раз смотреть и даже думать об этом трупе, ведь помнил страшное выражение, застывшее на его лице. Однако, когда тетка из-под Ашхабада все-таки доехала и Сереге пришлось открыть полку, чтобы выдать тело, обнаружилось, что напряжение исчезло с его лица, разгладились складки возле рта, разжались пальцы, которые до этого были скрючены, как птичьи когти. Теперь покойник и правда выглядел «покойно» и даже немного умиротворенно, словно сбросил какой-то груз с плеч, высказал наконец некий страшный, тяготивший его секрет. Серега не хотел знать, какой. Он также ничего не смыслил в акустике, поэтому просто надеялся, что какой бы звук Игорь в ту ночь ни услышал – его эхо не гуляет больше меж кафельных плиток морга. И все же теперь на всякий случай каждую рабочую смену намертво затыкал уши палеными аирподсами, из которых неизменно струились песни Анны Герман.
***
Автор - Герман Шендеров

Байка из ЖЭКА это то что подъезд моют каждый день первые два этажа)