Серия « Темные страницы истории»

Успенский Б.А. Крест и круг: Из истории христианской символики. —

М.: Языки славянских культур, 2006, с. 225-258.

§ 1. Символика русского купольного креста.
Крест и полумесяц в русской церковной традиции

Маковки русских церквей украшает крест с полумесяцем — или, говоря точнее, крест, в основании которого помещен полумесяц. Каково происхождение этой традиции?

Символика креста естественно вписывается в христианские представления — она соответствует самой функции христианского храма и, очевидно, не нуждается в разъяснении. Но что означает полумесяц? Почему столь устойчиво само это сочетание? Вопрос этот волновал еще Максима Грека, который посвятил ему специальное рассуждение «Сказание о том, что под крестом на церкви окружен аки месяц млад». И, наконец, встает еще один вопрос: является ли эта композиция чисто русским явлением?

Обычно считают, что такого рода кресты появляются после освобождения от татаро-монгольского владычества в ознаменование победы православия над мусульманством. Это мнение не выдерживает критики. Несомненно, интересующее нас явление возникло еще в домонгольский период. Об этом красноречиво свидетельствует, в частности, крест с полумесяцем на куполе владимирского Дмитриевского собора (1194-1197 гг.); этот крест сохраняет свою первоначальную форму. Можно было бы сослаться в этой связи и на другие древнейшие храмы, однако мы не всегда можем быть уверены, что кресты на них сохраняют древнюю форму.

Такого рода крест встречается в древнейший период при изображении церкви на миниатюрах и клеймах икон. Так, например, мы встречаем его на миниатюрах так называемого Служебника Антония Римлянина начала XIV в.. Федоровского евангелия 1321-1327 гг., Симоновской псалтыри второй четверти XIV в., хроники Георгия Амартола середины XIV в. , Сильвестровского сборника XIV в., Часослова 1423 г. Кирилло-Белозерского монастыря, Псалтыри 1424 г. Кирилло-Белозерского монастыря, сборника до 1426 г. Кирилло-Белозерского монастыря, Лествицы конца XV в.; на клеймах киевской иконы Николы Зарайского начала XIV в. (Третьяковской галереи), новгородской иконы Николы с житием из церкви Бориса и Глеба ХIV-XV в. (Новгородского музея-заповедника) и на иконе Николы Можайского из Троице-Сергиева монастыря начала XV в. (Третьяковской галереи). В некоторых случаях под крестом мы находим не серповидную форму полумесяца, а омего- образную или же лилиеобразную форму. Такое сочетание может трактоваться как процветший или же как якорный крест (сочетание креста с якорем). На отношении якорного и процветшего креста к кресту с полумесяцем мы остановимся ниже (см. § 3, с. 249-252 наст. изд.); следует отметить, что простейшие формы процветшего креста и формы якорного креста могут быть трудно отличимы, и поэтому приходится рассматривать их вместе.

Крест с полумесяцем можно встретить и на каменных резных крестах — Перынском кресте XIV в., кресте церкви Рождества Богородицы на Молоткове XIV в. и других ; к Перынскому кресту близок по форме бронзовый крест ХП-ХШ в. из Василёва. Равным образом мы встречаем это изображение на граффити и на актовых печатях. Отметим еще аналогичную конфигурацию на посохе апостола Петра, изображение которого представлено на Великом Сионе XII в. из новгородского Софийского собора, а также на посохе Иоанна Предтечи на миниатюре Симоновской псалтыри XIV в.

Кресты такой формы распространены и в Литве, их можно видеть, в частности, на часовнях, но особенно характерны они для придорожных, памятных, поклонных и т. п. крестов. Как известно, Великое княжество Литовское образовалось в результате присоединения восточнославянских земель к исторической (этнической) территории Литвы. В течение XIII-XIV вв. южнорусские и западнорусские княжества (за исключением Галицко-Волынского княжества, Буковины и Карпатской Руси) стали частью Великого княжества Литовского. Вплоть до XIV в. большое число литовцев были язычниками, в то время как русское (восточнославянское) население исповедовало православие; соответственно, первыми христианскими храмами на территории Литовского государства были православные церкви. После официального крещения Литвы в конце XIV в. (явившегося следствием Кревской унии между Великим княжеством Литовским и Польшей в 1385 г.) православие здесь вытесняется католичеством . Следы древнейшего русского влияния обнаруживаются как в литовской христианскои терминологии, так, возможно, и в форме литовских крестов. Таким образом, русские и литовские кресты с полумесяцем могут иметь общее происхождение.

Итак, безусловно неправомерно объяснять интересующее нас изображение (если иметь в виду его происхождение) как символ торжества христианства над исламом. Столь же неправомерна, по-видимому, и попытка увидеть здесь символическое изображение торжества христианства над язычеством — так, в частности, некоторые исследователи усматривают здесь изображение змея, символизирующего язычество, попираемого крестом. О некоторых других интерпретациях мы скажем ниже (см. § 3, с. 249 наст. изд.).

Но как же трактовать эту композицию? Крест имеет для нас прежде всего христианские ассоциации; между тем полумесяц, очевидно, изображает луну, т. е. представляет собой символ несомненно языческого происхождения. Достаточно напомнить хотя бы о лунницах, т. е. подвесках в форме полумесяца, которые носили славяне-язычники; то, что на них изображена именно луна, хорошо осознавалось, как это видно из поучений против язычества. Как же в таком случае объяснить это сочетание христианской и языческой символики? Говорит ли оно о двоеверии, т. е. о функциональном объединении христианского и языческого начала? Но почему же тогда это сочетание узаконено в храмовом декоре? Почему оно настолько распространено?

Следует при этом иметь в виду, что крест с полумесяцем представляет собой одну из древнейших форм креста на русских храмах. Другой распространенной формой русского купольного креста является так называемый восьмиконечный крест, т. е. крест, максимально приближенный к изображению Распятия (с верхней перекладиной, символически представляющей таблицу с надписью над головой Христа, и косой нижней перекладиной, обозначающей подножие). Обе формы имеют канонический характер, но при этом купольный крест с полумесяцем является более старой, а восьмиконечный крест — относительно более новой формой.

Форма купольного креста явилась предметом специального постановления Стоглавого собора 1551 г., на рассмотрение которого был вынесен вопрос: «На святых церквах ставят кресты по древнему закону. Нынѣ убо вдружен крест животворящий на соборной церкви Пречистыа Богородици честнаго и славнаго ея Успения на новопозлащенном версѣ, якоже есть в церквах воздвизальный крест, имже благословляють. И о том разсудити и уложити на святомъ соборѣ, которым образом вперед ставити кресты на церквах, и о тѣх крестѣх, которые стоят на церквах, достоит поразсудити» (глава 41, вопрос 8). Определено было впредь ставить кресты по образцу креста на московском Успенском кафедральном соборе. Этот крест, который уподобляется по форме «воздвизальному» кресту, употребляемому при богослужении на утрене

Воздвижения, — восьмиконечный; надо полагать, что «воздвизальный» крест соответствовал по форме кресту, который изображается на иконах Воздвижения (где обычно представлен именно восьмиконечный крест). Как видим, восьмиконечный крест на куполе Успенской церкви в Московском Кремле, поставленный непосредственно перед Стоглавым собором (в 1550 г.), представлял собой новое для того времени явление; при этом отмечалось, что ранее кресты ставились «по древнему закону», — вполне вероятно, что при этом могли иметься в виду кресты с полумесяцем (хотя, может быть, и не только они).

Постановив впредь ставить на церквах восьмиконечные кресты. Стоглавый собор не вынес решения о замене старых крестов, поставленных «по древнему закону»; несомненно во всяком случае, что кресты с полумесяцем продолжали существовать и после собора, т. е. оба интересующих нас типа купольного креста — восьмиконечный и с полумесяцем — сосуществовали друг с другом .Положение меняется после раскола русской церкви в середине XVII в.: как известно, одним из моментов полемики старообрядцев и новообрядцев был вообще вопросо форме креста, а именно, старообрядцы могли признавать лишь восьмиконечный крест, отказываясь почитатькрест четырехконечный. Отсюда восьмиконечный крестстал восприниматься как типичный старообрядческий; врезультате в новообрядческих церквах получает широкоераспространение купольный крест с полумесяцем, тогдакак в старообрядческих церквах мы встречаем обычновосьмиконечный крест. Это, в свою очередь, способствует мнению, что крест с полумесяцем представляет собойотносительно новое явление

§ 2. Крест и полумесяцв христианской и языческой интерпретации

Так как же трактовать сочетание креста и полумесяца? и какобъяснить сочетание столь разных, казалось бы,по своей семантике символов на куполе православногохрама? Для ответа на этот вопрос следует принять вовнимание, что не только полумесяц, но и крест соотносится с астральной — или, точнее, с солярно-лунарной —символикой.

Общеизвестно, что символика креста предшествуетхристианству: крест — это солярный символ, изображение солнца. Эта символика едва ли не универсальна и,во всяком случае, очень .распространена. Так, например,крест встречается на буддийских храмах и вообще широко представлен на Востоке (в Китае, Японии, Индии, Непале, Тибете). Кресты были изображены в свое времяна храме Сераписа в Александрии, и, по свидетельствуСократа Схоластика («Церковная история», кн. V, гл. 17),как христиане, так и язычники соотносили эти изображения со своими религиозными представлениями: «При разрушении и очищении Сераписова храма, — сообщает Сократ,—найдены в нем вырезанные на камнях так называемые иероглифические письмена, между которыми былизнаки, имевшие форму крестов. Увидев такие знаки, христиане и язычники, те и другие, усвояли их собственнойрелигии» . Крест на языческом храме можно видеть наримской монете 311г., чеканенной при Максенции;кресты встречаются и на изображениях Митры. Начертание креста было обнаружено в свое время и на древних американских монументах,

предшествующих появлениюв Америке европейцев (в частности, в Мексике, на полуострове Юкатан), и старинные историки, для того чтобыобъяснить это явление, вынуждены были предположить,что в Америке задолго до Колумба проповедовал апостол Фома и его ученики; культ креста прослеживаетсяи у индейцев Северной Америки, причем они могли ассоциировать крест с солнцем; в XVII в. епископ квебекский сообщал об индейском племени, которое с незапамятных времен именует себя крестопоклонниками («cruciantaux»). Наконец, крест могли носить, по-видимому, и славяне-язычники. Характерным образом у сербов в свое время различался христианский крест («часни крст») и крест языческий («пагански крст»); надо полагать, что под языческим крестом имеется в виду крест языческого происхождения, принятый в народных обрядах.

Все это легко объяснимо, если иметь в виду, что крест выступает во всех этих случаях как солярный символ. Солярная символика особенно ярко и выразительно представлена в свастике. В самом деле, свастика — это типичный солярный знак, где передается при этом круговое движение солнца. Вместе с тем свастика — это, конечно, разновидность креста: этот знак, собственно, и именуется крестом — такого рода крест, поскольку он известен в геральдике и христианском искусстве, носит название «crux gammata», или «крюковидный крест» (Hakenkreuz). В качестве солярного символа свастика широко распространена в самых разных культурных традициях. Она встречается, между прочим, и у славян, например, в народной вышивке, на писанках и т. п.; нам приходилось видеть свастику, выжженную на избе, в Татрах (у польских гуралей).

Итак, сочетание креста и полумесяца целиком вписывается в космологическую, языческую по своему происхождению символику: крест и полумесяц символизируют солнце и луну. Вполне закономерно, что сочетание креста и полумесяца встречается на русских лунницах.

Но вместе с тем оба символа имеют и другой, христианский смысл: крест очевидным образом выступает как символ Христа, тогда как луна в христианской традиции символизирует Богородицу.

Такое толкование прямо соответствует каноническим текстам — и поддерживается ими, — текстам, где Христос называется «Солнцем правды» или «Солнцем праведным» ( «sol justitiae» — Мал. IV,2) , а Богородица может ассоциироваться с апокалиптическим образом «жены, облеченной в солнце; под ногами ее луна, и на главе ее венец из двенадцати звезд» (Откр. ХII, 1).

Иллюстрацией к этому последнему образу может служить хотя бы виленская икона Остробрамской Божьей Матери, где изображение Богоматери сочетается
с полумесяцем (под иконой находится большой металлический полумесяц, на котором как бы стоит Богоматерь) и ее окружает 12 звезд. Отсюда же объясняется и изображение Богоматери, стоящей на луне, в западной традиции (иконография так называемой «Богоматери — Царицы Небесной»).

Этот же образ может ассоциироваться и с Церковью Христовой. Одно другому не противоречит, поскольку Богоматерь, через которую воплотился Христос, понимается вообще как храм Господень.

Таким образом, лунарная символика непосредственно связана с Богородицей, так же как солярная символика связана с Христом. Эту связь ощущал, например, Стефан Яворский, когда говорил в «Слове о победе… под Полтавой» (1709 г.): «Самъ Христосъ спаситель, иже есть солнце, и луна — пресвятая дѣва Марiя, стали и пособствовали побѣдити гордаго сего [т. е. Карла XII]». Но всего нагляднее и убедительнее эта символика выражена в песнопении — нам уже приходилось его цитировать выше (см. Глава II, § 7, с. 155-156 наст. изд.), — которое поется на Страстной неделе, на утренней службе в Великую субботу: «Заходиши подъ землю, Спасе, Солнце Правды; тѣмъ же рождшая тя Луна печальми оскудѣвает, вида

твоего лишаема». Как уже упоминалось, этому песнопению предшествует следующий текст, который поется накануне — на повечерии в Великий пяток: «Солнце незаходяй, Боже превѣчный и Творче всех тварей, Господи, како терпиши страсть на крестѣ, Чистая плачущи глаголаше». Итак, в этом последнем песнопении Богородица называет Христа «солнцем незаходящим». Эти слова перекликаются с песнопением, которое было приведено выше, и определяют его восприятие; однако в нем Христос предстает как солнце, заходящее под землю, а Богородица — как луна, его родившая, которая оскудевает от скорби, лишаясь возможности его видеть. Мы видим, что наименование Христа «солнцем» естественно соотносится с наименованием Богородицы «луной». В свою очередь, для Оригена сочетание солнца и луны символизирует соединение Христа с Церковью: «Христос есть Солнце Правды…, луна, то есть Церковь его, которая наполняется его светом…» (In Numeros homilia, XXIII, 5).

Как видим, сочетание креста и полумесяца читается, так сказать, в двух кодах, т. е. может интерпретироваться в двух концептуальных системах — языческой и христианской. В одном случае это сочетание предстает как солярно-лунарная символика, в другом же случае оно символизирует соединение Христа и Богородицы. Поскольку, в свою очередь, Христос ассоциируется с солнцем, а Богородица с луной, это сочетание оказывается очень устойчивым.

Сочетание креста и полумесяца находит ближайшее соответствие в сочетании звезды и полумесяца, широко распространенном на Востоке: это последнее сочетание, бывшее некогда государственной эмблемой сасанидского Ирана, стало затем символом ислама. Необходимо отметить, что эта символика встречается и на Западе, причем в ряде случаев обе интересующие нас композиции — крест с полумесяцем и звезда с полумесяцем — обнаруживают разительный параллелизм (см. ниже, § 3, с. 248, 250-251 наст. изд.). Можно предположить, что то, что обычно понимается как изображение звезды, — по своему происхождению представляет собой солярный символ, т. е. обе композиции совпадают по своей исходной семантике.

По всей вероятности, на Востоке наряду с сочетанием звезды и полумесяца в свое время возможно было и сочетание креста и полумесяца, и его исчезновение объясняется тем, что крест стал ассоциироваться с христианством; точно так же на Западе сочетание звезды и полумесяца стало ассоциироваться с мусульманством. Показателен в этом плане следующий эпизод. Во время Крымской войны (1853-1856) в турецкой армии был казачий отряд (старообрядцев — казаков-некрасовцев), успешно сражавшийся с русскими войсками. Султан Абдул-Меджид вручил казакам знамя с изображением креста и полумесяца — как символ, объединяющий мусульман и
православных . Как видим, в сочетании с полумесяцем крест и звезда могут естественным образом отождествляться.

§2.1. Солнце и крест

Ассоциация креста и солнца отразилась в видении Константина Великого, явившемся ему, согласно его жизнеописанию, перед битвой на Мульвиевом мосту (312 г.). Евсевий Памфил («Жизнь Константина», кн. I, гл. 28), приводя слова самого Константина, сообщает, что тот увидел лежащее над солнцем знамение креста; аналогично и в анонимном византийском житии Константина. Слова «сим побеждай» (τουτω νίκα), которые, согласно Евсевию, сопутствовали видению креста (анонимное житие указывает, что слова εν τουτω νίκα были написаны «латинскими буквами»), отвечают пониманию солнца как «непобедимого» божества (Deus Sol Invictus). Надо полагать, что Константин соединил таким образом поклонение солнцу с поклонением кресту. По мнению

ряда исследователей, Константин отождествлял себя с солнцем, подобно своим предшественникам, языческим императорам; во всяком случае почитание Христа, бесспорно, сочеталось у него с культом солнца. Другие исследователи видят здесь более или менее сознательный процесс приспособления языческих образов к христианскому содержанию.

Объединение солнца и победы в видении Константина отвечает, вообще говоря, не только культу Непобедимого Солнца — государственному культу Римской империи со времени императора Аврелиана, — но и восприятию Солнца и Победы как божественных спутников-покровителей (comites) императора, ср. посвящения как «Непобедимому Солнцу» («Sol Invicto»), так и «Неизменной благодатной победе вождя» («Victoriae laetae principis perpetuae»), обычные на монетах Константина. Отношения между языческим императором и его божественным покровителем (comes) определяют в дальнейшем отношения между христианским монархом и Богом . Особенно знаменательно при этом уподобление монарха солнцу, которое становится устойчивой традицией: ассоциация языческого императора с солнцем отражается в уподоблении солнцу христианского императора или короля.

Характерным образом посвящения Непобедимому Солнцу и Победе на монетах Константина могут сочетаться с изображением креста, что соответствует восприятию креста как солярного символа. В свою очередь, в христианской традиции это определяет сочетание креста с надписью νίκα.

Так, на монетах, чеканенных в 314-317 гг., изображен греческий крест с легендой «Soli invicto comiti»; такиеже монеты чеканятся затем и в 324-326 гг. Ср., вместес тем, монеты 317 г. с буквами СRР, т. е. «Crux perpetua»,изображением креста и легендой «Victoriae laetae principis perpetuae» 89; эпитет perpetuus объединяет Солнце иПобеду, подобно тому как объединяет их и эпитет invictus. Между тем на монете 320-324 гг. та же легендa сочетается с монограммой Христа .

На монетах 317-320 гг. мы встречаем изображенияжертвенника с кругом, звездой или же с крестом; всеони, по-видимому, символизируют солнце. При этомкрест может быть изображен вписанным (заключенным)в круг, и таким образом объединяются оба солярныхсимвола. Сочетание креста и круга, как мы увидим, хорошо известно в христианской традиции.

В одном случае на монете (324 г.) изображен полумесяц, над которым находится небольшой по своим размерам так называемый положенный, или андреевский крест(crux decussata), а над ним, в свою очередь, — какая-тоточка. В другом случае (на монете 324-326 гг.) над полумесяцем изображены три таких креста (расположенных горизонтально, в одном ряду). Между тем на монетах 315-316 гг. полумесяц сочетается со звездой, представляющей собой, можно думать, солярный символ;наконец, на монетах 324-326 гг. мы находим над полумесяцем монограмму Христа.

Ассоциация креста и. солнца отчетливо представленав апсиде базилики св. Аполлинария в Гавани (Sant’ Apollinare in Classe) под Равенной, где изображен крест на фоне звездного неба; ср. такое же изображение и в апсиде капеллы архиепископа в Равенне;между тем в равеннской церкви св. Виталия на фоне звездного неба изображен Агнец (все эти изображения относятся к VI в.). Сочетание креста и солнца, характерное вообще для христианского искусства, очевидным образомвосходит к представлению креста как солярного символа.

То же сочетание может быть усмотрено и в традиционных кельтских крестах, где крест вписан в круг, т. е.предстает на фоне солнца. Такого рода кресты встречаются не только у кельтов; в свое время они известны были и на Руси. Согласно Павлину Ноланскому († 431), круг около креста обозначает небесную сферу. Отметим, наконец, что купольные кресты на русских храмах нередко объединены с солнечными лучами, расходящимися от средокрестия.

Исходная связь обоих интересующих нас символов — креста и солнца — находит отражение и в богослужебном действе. Характерным образом, например, хождение посолонь, на котором настаивали в свое время как противники митрополита Геронтия, так и противники патриарха Никона, может пониматься как изображение креста. Так, Симеон Денисов, говоря в «Винограде российском» (1730-е гг.) о хождении посолонь, описывает его именно как крестообразное движение.

Вместе с тем интересующая нас ассоциация может быть прослежена и в других случаях.

Так, старобрядцы-беспоповцы расходятся в своей практике каждения; они кадят с помощью кацеи, которую держат за рукоятку, а не кадила, висящего на цепочках. Одни старообрядцы кадят крестом (т. е. крестообразно, изображая крест), другие же — «обносом», т. е. обводят кацеей посолонь. Существует специальная полемика по этому поводу, однако для нас важно то обстоятельство, что оба действия оказываются функционально равнозначными — солнце и крест предстают как эквивалентные символы.

Но и в обычной — не старообрядческой — православной службе мы можем наблюдать ту же самую эквивалентность. Так, в определенный момент литургического действа (перед пением Трисвятого) священник, стоя в царских дверях — там, куда входит Царь Славы, т. е. Христос, — благословляет молящихся знаком креста (осеняет их крестом); затем его сменяет диакон, который, держа в руке орарь, обводит им посолонь. И в этом случае, опять-таки, крест и солнце предстают как соотнесенные явления.

Ассоциация креста и солнца в свое время, как кажется, могла отражаться и в крестном знамении: существовала, по-видимому, традиция осенения крестным знамением, когда крест изображался в виде круга или полукруга. Свидетельство об этом (хотя бы и косвенное), по-видимому, находим у Дамаскина Студита, митрополита навпактского († 1577), сочинение которого нам уже приходилось цитировать выше (см. Глава I, § 4, с. 44-45 наст. изд.); славянский перевод этого сочинения (принадлежащий Арсению Греку) был опубликован в «Скрижали» 1656 г. 104 Здесь читаем: «Суть нѣцыи, иже овогда начелѣ своем, овогда на рамѣ своемъ, овогда на чревѣ своем полагаютъ руку свою, и творять крестъ свой безумно.Егда полагаеши руку твою первѣе на челѣ, таже на десномъ рамѣ, или на лѣвомъ, и тогда положиши ю на чревѣ, кiи крестъ сотворилъ еси тогда, понеже той нѣстькрестъ, но наипаче поругаiие есть». Равным образом встатье «О еже коими персты десныя руки изображатикрест», опубликованной в той же «Скрижали» 1656г.,после описания того, как надлежит креститься, анонимный автор говорит (пересказывая, очевидно, ДамаскинаСтудита): «Суть же нѣцыи сопротивная сему творящiи, иже не по предъуставленному намъ изображеiию крестъ употребляють, но ови от нихъ первое на челѣ своемъ, второе на рамѣ своемъ на десномъ или на лѣвомъ, таже послѣди на чрѣве своемъ руку свою полагаютъ, и творятъ крестъ свой безумно… Рцы ми, противниче, егда полагаеши руку твою первѣе на челѣ, таже на десномъ рамѣ или на лѣвомъ и послѣди же сего на чрѣве, кiи крестъ твориши тогда, не поругаiие ли симъ твориши, неже крест’, понеже како исповѣси по сошествiи Бога слова на землю вознесенiе его на небеси, не творя его прежде снитiя на землю». В этом контексте может быть понято, возможно, «Соборное наставление» («Admonitio Synodalis»), приписываемое иногда папе Льву IV (847-855), где говорится о том, что крест нельзя изображать в виде круга: «Чашу и хлеб знаменуйте правильным крестом, т. е. не кругообразно и с переменою перстов, как очень многие делают, но вытянув

два пальца и большой заключивши внутрь, чрез что означается Троица; правильно старайтесь изображать знамение креста, ибо иначе ничего не можете благословлять»; или в другой редакции: «Во время богослужения чашу и хлеб осеняйте не кругом и не движением [букв.: помахиванием] пальцев, как делают некоторые, но изображая крест соединенными и простертыми [выпрямленными] пальцами; и так благословляйте». Это наставление ближайшим образом напоминает полемику старообрядцев о крестообразном и круговом каждении, о которой мы говорили выше.

§ 2.2. Христос и солнце

Итак, Христос ассоциируется с солнцем, и, соответственно, крест оказывается символом как Христа, так и солнца. Именно таким образом можно понимать изображение креста на куполе христианского храма; между тем полумесяц, как лунарный знак, обозначает здесь Богородицу. Совершенно так же может трактоваться, между прочим, и изображение петуха на куполе храма в западной христианской традиции (католической и протестантской): в самом деле, петух — это тоже типичный солярный символ. Таким образом, как крест, так и петух на куполе христианского храма изображает солнце и через него Христа, т. е. Солнце Правды: это разные реализации одной идеи.

Об ассоциации Христа с солнцем нам уже приходилось упоминать выше; мы говорили, в частности, о наименовании Христа «солнцем» («Солнцем Правды», «Солнцем незаходящим» и т. п.) (см. Глава П, §1, 7, с. 119, 155-156 наст. изд.). Равным образом Христос может именоваться «светом» (Ин. I, 5-9, VIII, 12, IX, 5, XII, 36; I Ин. I, 5; ср.: Ис.LХ, 19-20)112. Здесь уместно добавить, что эта ассоциация находит отражение в церковном искусстве.

Так, на древнейшей из дошедших до нас христианских мозаик (ок. 240 г.), которая находится в ватикаиском некрополе под престолом св. Петра (так называемом «мавзолее Юлиев» или «мавзолее М»), Христос изображен в виде солнца, возносящегося на небо на квадриге, с нимбом за головой, от которого расходятся семь лучей Т-образной формы. Достаточно показательна также деисусная композиция начала IX в. в римской церкви св. Праседы (в капелле св. Зенона), где на месте Христа мы видим окно, откуда проникает солнечный свет; таким образом свет как таковой оказывается символическим изображением Христа. В этом же плане, как кажется, могут быть интерпретированы и окна в форме солярных розеток (англ. rose-windows) в западных средневековых храмах . Подобно тому, как Христос может изображаться в виде креста, он может быть представлен и в виде солнца. Такого рода символика особенно отчетливо представлена в форме католической дароносицы (лат. ostensorium, англ. monstrance, нем. Monstranz), служащей для адорации св. Даров: она являет собой золотой или серебряный диск с расходящимися лучами, в центре которого находится гостия, т. е. тело Христoво; характерным образом она и может называться «солнцем».

Ассоциация Христа с солнцем находит отражение и в богослужебной практике. Она отчетливо проявляется в обращении на восток при молитве, которое прослеживается с начала христианской традиции. Все это отвечает наименованию Христа «Востоком» (греч. Ανατολή), лат. Oriens), представляющему собой результат христианской экзегезы библейского ветхозаветного текста, см., например, у Тертуллиана (ок. 160 — ок. 225): «Образ Духа Святого любит Восток, образ Христа» (Adversus Valentinianios, 3); или у Оригена (ок. 185—ок. 254): «С востока приходит к тебе милость; ибо оттуда явился муж, имя которому Восток [Зах. VI, 12], который стал посредником между Богом и людьми [I Тим. II, 5]. И потому призываешься ты к тому, чтобы всегда [благоговейно] взирать на восток, откуда восходит для тебя Солнце Правды [Мал. IV, 2] и откуда всегда является тебе свет» (In Leviticum homilia, IX,

10); «Кто принимает имя Христа [т. е. становится христианином], называется сыном Востока» (In libirum Judicum homilia, VIII, 1); «Когда Иуда, приняв кусок, вышел [от Христа], для него, который вышел, настала ночь [см. Ин. XIII, 30], ибо муж, имя которого Восток, не был с ним: уходя, он покидал Солнце Правды» (Commentarium in Evangelium Ioannis, гл. XXXII, § 316); и т. п. Именно к этому образу восходит, по-видимому, крылатое выражение «Ex Oriente lux»; происхождение этого выражения, насколько мы знаем, неизвестно, но можно предположить, что оно восходит к литургической формуле, выражая такой же смысл, какой имеет в православном богослужении (на литургии преждеосвященных Даров) возглас «Свет Христов просвещает всех», ср. латинский гимн: «О Восток свыше, просвети нас…», а также антифон, исполняемый в преддверии Рождества Христова: «О Восток, великолепие света вечного и Солнце Правды…») . Отметим еще, что слово Adventus как обозначение Рождественского поста может иметь такие же ассоциации, ср. adventus licis как обозначение рассвета.

Те же Тертуллиан (Ad Nationes, кн. I, гл. 13; Apologeticum, XVI, 9-10) и Ориген (De oratione, 32) упоминают о традиции моления на Восток, причем Тертуллиан сообщает, что на этом основании язычники могут считать, что христианский Бог — это солнце. Тертуллиан пишет об этом дважды в сходных выражениях, и замечательно, что в одном случае он считает нужным добавить, что мнение это недалеко от истины. Между тем Климент Александрийский (ок. 150 — ок. 215), говоря о том, что молитва совершается с лицом, обращенным к востоку, навстречу восходящему солнцу, отмечает: «По этой причине древнейшие храмы обращены были входом к западу, чтобы люди, стоя напротив изображений, привыкали обращаться лицом к востоку» («Строматы»,

кн. VII, гл. 7, § 43). Об обращении к востоку при молитве говорят затем и другие отцы церкви, в частности, Иоанн Дамаскин («Точное изложение православной веры», кн. IV, гл. 12)131. В древнерусских хронографах встречается специальная статья, озаглавленная: «Указ чесо ради покланяемся на восток».

Традиция моления на восток находит отражение в ориентации христианского храма. Как известно, алтарная апсида в христианских церквах, как правило, находится на востоке, и это специально регламентируется в так называемых «Апостольских постановлениях» (кн. II, гл. 57) второй .половины IV в. 133 Отметим, что при этом может сохраняться непосредственная связь с восходом солнца: при закладке храма обычно оказывается актуальной не столько ориентация по странам света, сколько ориентация именно на восход солнца, которое, как известно, по мере удаления от экватора не совпадает с востоком (иначе говоря, ось церкви направлена на ту точку горизонта, где в день закладки был видимый восход солнца).

Исключение представляют древнейшие западные церкви — главным образом римские и североафриканские, — ориентированные, напротив, на запад (т. е. имеющие апсиду на западе и вход на востоке). Такая ориентация представлена, в частности, в римских базиликах св. Иоанна в Латеране и св. Петра в Ватикане (современный собор св. Петра, строившийся в 1506-1614 гг., сохраняет ориентацию древней базилики св. Петра, созданной при императоре Константине). Следует подчеркнуть, что и в этих храмах отражается традиция моления на восток: епископская кафедра находилась в них в апсиде за престолом, и епископ, таким образом, оказывался обращенным именно к востоку. Такого рода храмы превалируют на Западе до середины V в., тогда как на Востоке, напротив, обычным является расположение апсиды в восточной части храма, а фасада — в западной части. Церкви, ориентированные на запад, существовали и на Востоке, но, по-видимому, достаточно редко.

В середине V в. папа Лев I (Великий) с осуждением отмечал, что римляне, входящие в базилику св. Петра, поворачивались на восток для приветствия восходящего солнца, оказываясь таким образом спиной к престолу. Говоря о том, что язычники поклоняются солнцу, папа указывает, что так же поступают и некоторые христиане, которые «воображают, что ведут себя благочестивым образом, когда, прежде чем войти в базилику св. апостола Петра, посвященную единому Богу живому и истинному, поднявшись на ступеньки, ведущие на верхнюю площадку [в атриум], поворачиваются всем телом, обращаясь к восходящему солнцу, и, согнув шею, кланяются, дабы почтить сияющее светило» (Sermo XXVII: In Nativitate, VII, § 4). Увещание папы, по-видимому, не достигло своей цели, и люди продолжали при входе в базилику оборачиваться к дверям храма; поэтому в 1300 г. Джотто было поручено изготовить на восточной стене базилики мозаику с изображением Христа, св. Петра и других апостолов, с тем чтобы именно к ним была обращена молитва верующих. Как видим, традиция поклонения солнцу оказывается необычайно устойчивой: она сохранялась без малого тысячу лет.

Остается добавить, что культ солнца может определять как обращение на восток при молитве, так и непосредственное обращение к солнцу, в какой бы стороне оно ни находилось. В одном случае значимой оказывается ориентация по странам света безотносительно ко времени молитвы (при этом восток мыслится как место, откуда является солнце и, соответственно, Христос), в другом случае — положение солнца именно во время молитвы. В первом случае понятия востока и запада получают абсолютное (аксиологическое) значение, подобно тому как абсолютное значение могут иметь понятия правого и левого (см. Успенский Б. А. Крестное знамение и сакральное пространство. §1, c. 9-15). Так, согласно Кириллу Иерусалимскому (ок. 315-387) («Слова тайноводственные», I, § 4, 9), перед крещением необходимо повернуться на запад, с тем чтобы отречься от Са-

таны, совершенно расторгнув всякий с ним договор и древние заветы с адом, после чего становится возможным обращение к Христу и воссоединение с востоком, где Бог насадил рай [Быт. II, 8]: запад предстает, таким образом, как область Сатаны, восток — как область Христа; этот обряд по сей день принят в православном последовании крещения, ср.: «… обращаетъ его [оглашаемого] священникъ на западъ, горѣ руцѣ имуща, и глаголеть: „Отрицаеши ли ся сатаны…?»». Оглашаемый отрицается отсатаны, после чего «обращаетъ его священникъ къ востоку, долѣ руцѣ имуща, и глаголеть ему…: „Сочетаваешили ся Христу?»». Палладий в «Лавсаике» (гл. ХLVШ) рассказывает о каппадокийском аскете (Элпидии), который никогда не поворачивался на Запад и не смотрел на солнце после шестого часа, когда оно начинало клониться к закату («Лавсаик» был написан ок. 419 г.). Из Жития Константина-Кирилла Философа (гл. XI) мы узнаем, что хазары, убежденные христианской проповедью, под страхом смерти запрещают кланяться на запад (Житие Константина было составлено между 869 и 880 г.). Равным образом Иосиф Волоцкий в «Просветителе» начала XVI в. (слово 7-е); обсуждая обычай обращаться к востоку при молитве, упоминает о том, что некоторые не поклоняются иконам и церквам, находящимся на западе. Характерен в этом смысле образ действия новгородского архиепископа Геннадия (Гонзова) по отношению к еретикам в 1490 г.: как свидетельствует тот же Иосиф Волоцкий, Геннадий распорядился посадить их на лошадей задом наперед, «яко да зрять на западъ, въ уготованный имъ огнь»; запад выступает здесь как абсолютное, а не относительное понятие и, тем самым, принципиально не зависит от расположения лошади, на которой сидит еретик. Вообще обращение на восток аналогично обращению к небу, и тем самым противопоставление востока и запада соответствует противопоставлению неба и преисподней.

Вместе с тем ориентация при молитве может определяться именно положением солнца, подобно тому как положение солнца определяет и время молитвы. Так, в Поучении Владимира Мономаха (начала XII в.) говорится, что увидев восходящее солнце, надлежит прославить Бога: «… солнцю въсходящю, и узревше солнце, и прославити Бога с радостью», и это в общем соответствует поведению римлян, входивших в базилику св. Петра. У русских в ряде мест принято молиться как на восходящее, так и на заходящее солнце — по сообщению этнографа, «при виде восходящего, а также заходящего солнышка… некоторые из крестьян благоговейно снимают шапки и истово крестятся „на солнышко»». Церковь не без основания могла усматривать здесь проявление языческих представлении и боролась с этим обычаем; между тем моление на восток не только не вызывало возражений, но было фактически санкционировано церковью. В свое время Евсевий Александрийский (ок. 500 г.) писал: «Горе тем, кто поклоняется солнцу, луне и звездам. Я знаю многих, кто поклоняются солнцу и молятся ему. Когда солнце восходит, они молятся со словами „Помилуй нас», и так поступают не только солнцепоклонники и еретики — также и христиане, отступая от веры, смешиваются с еретиками». Равным образом в древнерусском «Поучении отца духовного к детям духовным» осуждается тот, «кто… кланяется солнцу или лунѣ или звездамъ или иному чему, то есть поганой законъ». Наконец, и в уже упоминавшемся выше «Сказании о порядке освящения храмов» (1481 г.) мы встречаем протест против тех, кто отождествляет Христа с солнцем и молится солнцу, луне и звездам; здесь же осуждаются и те, кто придает особое значение движению посолонь: «И во многих проклятиих се написано: „Проклинаю иже Христа глаголющих быти солнца и молящихся солнцу, и луне, и звездам и всяко тем яко богом внимающих и светлейшая боги нарицающих и иже не к востоку точию истинному Богу молящихся, но солнечному двизанию внимающих»».

Во второй половине XVII в. диакон Федор Иванов свидетельствует о том, что многие поселяне, а также попы и диаконы, «живучи по селам своим, покланяются солнцу, где с ними не лучится образа, иконы Христовы и креста его» (Челобитная царю Алексею Михайловичу, 1666г.); итак, солнце явно соотносится как с иконой Христа, так и с крестом, т. е. символическим изображением Христа. До нас дошло дело о старообрядце Василии Желтовском (1680-е гг.), который не ходил в никонианскую (новообрядческую) церковь, говоря: «Бог наш на небеси, а на земле Бога нет», и «крестился, смотря на солнце». Естественно, что у старообрядцев, лишенных возможности ходить в церковь, соответствующие представления — идущие из глубокой древности — оказываются особенно актуальными. В каких-то случаях поведение такого рода могло поддерживаться каноническими текстами. Так, например, юродивый Иван Большой Колпак, живший при царе Федоре Ивановиче, любил подолгу смотреть на солнце, размышляя о «Праведном Солнце», т. е. о Христе как о Солнце Правды: «стояти и зрѣти ввыспрь на видимое сiе солнце непреклонно, никако же сѣмо и овамо созрѣти съ него очима своима, но прилѣжно противу самого луча зря, и тако выну творя даже до Божественныя литургiи…, мысля въ умѣ своемъ, како бы ему къ самому Праведному Солнцу взыти и лице его зрѣти».

Контаминация христианских и языческих представлений о солнце восходит к глубокой древности. Если христиане в свое время ассоциировали Рождество Христово с рождением «нового солнца» — об этом свидетельствуют Максим Туринский (нач. V в.) и Лев Великий († 461), — то язычники могли именовать солнце «праведным» (справедливым), что отвечает восприятию Христа как «Солнца Правды» («Солнца праведного»). Не обязательно усматривать здесь взаимное влияние: общие способы выражения могут, вообще говоря, независимо определяться сходными представлениями.

§ 3. Крест и полумесяц вне русской традиции

Говоря о сочетании креста и полумесяца, до сих пор мы приводили лишь русские примеры. Вместе с тем, сочетание креста и полумесяца можно встретить — пусть не столь часто — ив византийском искусстве. Оно встречается здесь как на изображениях храмов, так и в качестве отдельной композиции. Так, в целом ряде случаев мы находим изображение храма с крестом и полумесяцем на куполе в миниатюрах Менология Василия II Болгаробойцы начала XI в. из Ватиканской библиотеки; надо полагать, что иллюстраторы Менология — а это были, видимо, придворные художники — исходили из типичной формы византийского храма. Такое же изображение неоднократно представлено и в лицевой хронике Скилицы (так называемой «Skylitzes Matritensis») XII в. из Мадридской национальной библиотеки. Его можно увидеть также на миниатюрах Евангелия XI в. из Парижской национальной библиотеки, Апостола 1072 г. из библиотеки Московского университета , гомилий Григория Богослова из афонского монастыря св. Пантелеймона и в ряде других случаев. Соответствующее изображение византийского или болгарского храма представлено и в болгарском иллюминированном списке летописи Константина Манассии из Ватиканской библиотеки (XIV в.). Разумеется, и условные изображения храмов с крестом и полумесяцем на миниатюрах древнейших русских рукописей, о которых мы упоминали выше (см. § 1, с. 226 наст. изд.), вообще говоря, могут восходить к византийским образцам.

Интересующая нас композиция встречается в Византии или близких к ней областях и безотносительно к храмовому декору. Она представлена, в частности, на каменном рельефе стены синайского монастыря св. Екатерины (VI в.); на каменном троне, известном под названием «трона св. Марка» из венецианского собора св. Марка (VI в.), привезенном в Венецию вместе с мощами св. Марка в 828 г.; на рельефе каменного саркофага епископа Феодора (688 г.) из базилики св. Аполлинария в Гавани под Равенной; известны барельефы эпохи Палеологов с композицией такого рода. Изображение креста и полумесяца находится на щите св. Георгия в фреске кипрской церкви св. Георгия (конца XII—начала ХШ в.); в других случаях на сходных по иконографии греческих фресках на щите св. Георгия мы имеем изображение звезды и полумесяца, ближайшим образом, как мы уже упоминали, соответствующее сочетанию полумесяца с крестом (см. выше, § 2, с. 233-234 наст. изд.). Крест с полумесяцем изображен, далее, на судовом знамени в мозаике собора св. Марка в Венеции (ХП-ХШ вв.); полумесяц в данном случае представлен в вертикальной позиции и находится не под крестом, а слева (для зрителя) от него . Византийским влиянием может объясняться и изображение креста с полумесяцем на бронзовых дверях бенедиктинского аббатства св. Климента в Казаурии провинции Пескара; здесь же встречаем и симметричное изображение звезды с полумесяцем (аббатство было основано в 872г., двери были изготовлены ок. 1190г.

Наконец, изображение креста и полумесяца мы находим — в целом ряде случаев — на византийских монетах; равным образом на византийских монетах часто представлено и изображение звезды и полумесяца. Крест с полумесяцем иногда представлен на короне императора, как, например, на монете Ираклия (610-641), иногда на его скипетре, как, например, на монете Андроника П Палеолога (1282-1328), и, наконец, — в целом ряде случаев — в качестве отдельной композиции. Крест с полумесяцем значится и на монете крестоносцев, относящейся, как полагают, ко времени создания Иерусалимского королевства .

Характерно, что Максим Грек, рассматривая кресты такого рода в уже упоминавшемся «Сказании о том, что под крестом на церкви окружен аки месяц млад», отнюдь не трактует их как местное русское явление и не сомневается в их греческом происхождении, полагая, что под крестом находится греческая буква υ (ипсилон).

Мы можем предположить, следовательно, что купольные кресты с полумесяцем пришли на Русь из Византии. Следует добавить, что соответствующее сочетание обнаруживается уже в раннехристианской символике: оно может быть представлено в изображениях креста на римских катакомбах, а также на амулетах христианского происхождения. Вместе с тем, поскольку солярно-лунарная символика имеет вообще универсальное распространение, постольку как в Византии, так и на Руси — независимым образом — могло реализовываться двойное прочтение соответствующей композиции: и как собственно христианских, и как солярно-лунарных символов.

Что касается западной христианской традиции, то интересующая нас композиция для нее, по-видимому, не характерна. Вместе с тем здесь — так же как и в Византии—достаточно широко представлены формы процветшего, а также якорного креста. Сходство между этими формами и формой креста с полумесяцем не вызывает сомнения, и естественно предположить, что они имеют общее происхождение. Ряд исследователей полагает, что крест с полумесяцем восходит к формам процветшего или же якорного креста.

Думается, однако, что дело обстояло прямо противоположным образом: именно крест с полумесяцем — или, если угодно, с серповидной формой, соответствующей изображению полумесяца,—представляет собой, по-видимому, относительно более древнюю форму, тогда как другие, орнаментированные формы креста оказываются результатом ее последующего развития.

В самом деле, крест с полумесяцем можно видеть уже на античных культовых изображениях. Достаточно показательны, например, сходные между собой изображения Диоскуров из Тегеи (Аркадия), эллинистической эпохи: на одном из них наверху (там, где изображено небо) мы находим крест с полумесяцем, тогда как на другом над полумесяцем изображен круг; кресты с полумесяцем изображены на колпаках Диоскуров на таблетке Сабазия (фригийского небесного бога) из музея в Копенгагене. Отметим также монету Антонина Пия (138-161 гг.), где нa головах каждого из Диоскуров изображен крест, тогда как полумесяц помещен между их головами. В других случаях в сходной композиции на головах Диоскуров находится звезда или иногда круг, которые имеют, очевидно, то же значение, что и крест, а именно, значение солярного символа.

Особого внимания заслуживает крест с полумесяцем на голове какого-то животного на мраморной стеле III в. н. э. с предполагаемой символикой Аттиса (также фригийского бога) из музея Античной Остии под Римом. Интересующая нас композиция может сочетаться в древнем искусстве с изображением быка: крест оказывается на голове быка, помещаясь между его рогами, см., например, бронзовую фигурку из Музея изящных искусств в Дижоне (эпохи Римской империи; или рельеф капители в баптистерии Сионского храма в Болниси, Грузия (478-493 гг.); хотя последнее изображение является относительно поздним и происходит из христианской церкви, не возникает сомнений в его архаичности. Это замечание относится и к изображению, быка с крестом накаменном троне в церкви пророка Илии в Сучаве, Румыния (1438 г.). В других случаях между рогами быка помещается не месяц, а звезда иликруг, представляющие собой солярные символы.

Несомненно, рога быка изображают при этом месяц; характерно, что у разных народов месяц представляется как рогатое животное , ср. отсюда выражение рога месяца. Заметим в этой связи, что в античном искусстве изображение быка может сочетаться с изображением полумесяца, над рогами, форма которого повторяет форму рогов; по-видимому, это олицетворение луны. Вместе с тем на иберийской монете из города Асидо (ныне Медина Сидония), II в. до н. э., над изображением быка представлен крест с полумесяцем.

Символика креста, помещенного между рогами, обыгрывается в житии Евстафия Плакиды: во время охоты перед язычником (Плакидой) появляется олень с крестом между рогами, светящимся ярче солнца, и он обращается в христианскую веру. Сходный образ встречается и в житии латинских святых (в частности, в житии св. Губерта). В основе этого сюжета лежит, надо думать, то обстоятельство, что крест представляет собой как христианский, так и языческий символ. Предание об олене, несущем на рогах крест, известно в болгарских народных верованиях ; одновременно мы встречаем здесь образ оленя с солнцем на лбу и месяцем на груди (ср. также образ оленя с золотыми рогами в славянском фольклоре).

Характерна в этой связи бронзовая фигурка (гиря для весов) с изображением императора Константина, на щите которого фигурирует крест с монограммой Христа, а под ним — рога.

Есть все основания, таким образом, видеть в процветшем, как и в якорном, кресте результат христианизации и орнаментации креста с полумесяцем. Соответственно, можно полагать, что изображения процветшего, так же как и якорного, креста вытеснили на Западе крест с полумесяцем из религиозной символики. Иначе говоря: если считать, что фигура креста с полумесяцем, с одной стороны, и фигуры процветшего и якорного креста, с другой, имеют общее происхождение — что представляется в высшей степени вероятным, — то следует думать, что последние фигуры восходят к первой, а не наоборот.

Остается сказать, что после битвы при Лепанто (1571 г.) крест с полумесяцем вновь появляется на Западе, но в совершенно ином значении: он символизирует победу христианства над исламом. Это значение распространяется и в России, где такого рода символика связывается, как мы видели, с освобождением от татаро-монгольского ига (см. выше, § 1, с. 225 наст. изд.); соответствующее мнение, по-видимому, имеет западные корни.

§ 4. Некоторые выводы

Но почему же церковь сначала в Византии, а затем и на Руси использует столь двусмысленную символику — символику, в принципе допускающую двойное истолкование? Можно ли усматривать здесь своеобразное проявление двоеверия? Думается, что нет.

Необходимо напомнить, что целый ряд обрядов и символов христианской церкви обнаруживает несомненное языческое происхождение. Это обусловлено вполне сознательной практикой церкви, которая имеет очень древнюю традицию и которую можно было бы условно определить как своего рода «воцерковление язычества»: речь идет о традиции усвоения более ранних, дохристианских образов, переосмысления их, наполнения языческих форм новым—христианским—содержанием. Действительно, с распространением христианства — в самые разные исторические периоды — церковь определенно и целенаправленно приспосабливалась к язычеству, в частности, к языческим празднествам и в какой-то степени даже к языческим обрядам. Иначе говоря, она сознательно приспосабливалась к уже существующим формам, стремясь придать им новый смысл, переосмыслить их в новом семантическом ключе.

По словам современного историка церкви, «христианство восприняло и сделало своими многие „формы» языческой религии… потому…, что весь замысел христианства в том и состоит, чтобы все „формы» в этом мире не заменить новыми, а наполнить новым и истинным содержанием. Крещение водою, религиозная трапеза, помазание маслом — все эти основоположные

религиозные акты Церковь не выдумала, не создала, все они уже имелись в религиозном обиходе человечества». И еще: «… в борьбе с язычеством, в… завоевании мира, Церковь не усумнилась обратить на служение христианству многие „естественные» формы религии, бывшие обычными для язычества. Язычники праздновали 25 декабря рождение Непобедимого Солнца, христиане к этому дню приурочили празднование Рождества Христова, научившего людей „поклоняться Солнцу Правды, его познавать с высоты востока» [ср. тропарь Рождеству Христову], у язычников 6 января был праздник „богоявление»: эта же дата стала датой и христианского Богоявления. Церковный культ „бессребреников» имеет много общего с языческим культом Диоскуров, форма христианского „жития» — с образцами языческих „восхвалений героев», и, наконец, объяснение христианских таинств оглашенным — с „мистериальной терминологией языческих посвящении»

Особое значение для нашей темы имеет соотнесение дня Рождества Христова с днем рождения Непобедимого Солнца, которое фиксируется в римском Хронографе 354 г., восходящем к 336 г.; как тот, так и другой праздник датируется здесь 25 декабря (VIII днем до январских календ), причем день Рождества Христова отмечает начало церковного года, открывая литургический календарь. Ранее Рождество Христово—по крайней мере на христианском Востоке — вспоминалось 6 января, в день Богоявления (τα επιφανια), который, как иногда полагают, заменил языческий праздник богоявления, также посвященный рождению и прибавлению света (на Востоке христианский праздник Богоявления может называться τα φωτα ‘светы’; множественное число этого названия соответствует множественному числу названия τα επιφανια. Следует подчеркнуть, что в отличие от праздника 25 декабря, установленного, по всей видимости, в Риме, день 6 января не был специальным праздником

Рождества Христова: рождение Христа отмечалось в этот день вместе с Богоявлением и Крещением (как это до сих пор имеет место в армянской церкви); в этот же день могло вспоминаться поклонение волхвов, связанное с рождением Христа (Мф. II, 1-12; ср.: Лк. II, 8-18), а также первое чудо Христа: претворение воды в вино в Кане Галилейской (Ин. II, 1-11). Дионисий бар Салиби, сирийский епископ XII в., о котором нам уже приходилось упоминать в этой книге, отмечает, что праздник Рождества Христова решено было перенести с 6 январи на 25 декабря потому именно, что 25 декабря язычники праздновали появление солнца, причем в празднике этом принимали участие и христиане.

Отметим еще, что в свое время Рождество Христово могло датироваться 28 марта (V днем до апрельских календ), поскольку в этот день — в четвертый день творения — Бог создал солнце (Быт. I, 16); первым днем творения при этом оказывается 25 марта (VIII день до апрельских календ) — день весеннего равноденствия . День 25 марта мог считаться также днем Страстей Господних и, вместе с тем, днем воплощения (зачатия Христа Девой Марией), который отмечается в праздник Благовещения (сам праздник фиксируется относительно поздно: на Востоке в VI в., на Западе — в УП-УШ вв.). При таком понимании Рождество Христово должно было ожидаться через 9 месяцев после зачатия и приходилось опять-таки на 25 декабря.

Достойно внимания вообще, что оба основных христианских праздника — Рождество и Пасха — оказываются связанными с солярно-лунарной символикой: праздник Рождества связан с рождением солнца, между тем праздник Пасхи соотносится как с солнечным, так и с лунным циклом (весенним равноденствием и полнолунием). При этом календарному соотнесению рождения Христа с рождением солнца в какой-то мере могло способствовать, по-видимому, то, что Христос воскрес в первый день недели (Мф. XXVIII, 1; Мк. XVI, 2; Лк. XXIV, 1) —

в день, посвященный солнцу (что отразилось в самом названии воскресенья, ср. лат. dies solis, греч. ημέρηλίου, англ. Sunday, нем. Sonntag), и, вместе с тем, в тот день,в который был сотворен мир и свет был отделен от тьмы(Быт. I, 3-5). В середине II в. св. Иустин писал императору Антонину Пию (Первая апология, § 67): «В день солнца мы [христиане] собираемся вместе, потому что этоесть первый день, в который Бог, изменивший мрак и вещество, сотворил мир [Быт. I, 3-5], и Иисус Христос,спаситель наш, в тот же день воскрес из мертвых».Подобно тому как христиан и язычников объединяломоление на восток, их объединяло и празднование днясолнца.

Если зимнее солнцестояние (VIII день до январскихкаленд) было соотнесено в христианской церкви с Рождеством Христовым, то летнее солнцестояние (VIII деньдо июльских календ) соотнесено было с Рождеством Иоанна Предтечи (24 июня), что, согласно Августину, соответствует буквальному смыслу слов Предтечи: «Ономуподобает расти, мне же малитися» (Ин. III, 30).

Говоря о приспособлении христианских праздников кязыческим, можно указать еще, что праздник Усекновения главы Иоанна Предтечи (29 августа), как полагают,был установлен александрийской церковью в противовеспразднествам александрийского Нового года; праздникиРождества Богородицы (8 сентября) и Зачатия Богородицы (12 января) были, по-видимому, установлены в Азиив противовес Олимпийским играм; праздник Преображения Господня (6 августа) — возможно, армяно-каппадокийского происхождения и установлен в Армении в противовес языческому Празднику роз; день архангела Михаила (8 ноября) — как предполагается, александрийскогопроисхождения и заменил собой древнейший праздникКрещения Господня, установленный египетской церковью в противовес крокиям и торжествам в честь Усири; праздник Успения Богоматери связывают

с языческим праздником Деметры в Афинах; и т. д. Таким образом, церковь как бы давала христианское освящение народным празднествам; естественно, что при этом должны были сохраняться те или иные языческие обряды, которые получали, однако, новое содержание, переосмысляясь в плане христианских представлений.

Сходным образом христианские храмы ставились, как правило, на месте языческих капищ; первоначально языческие храмы обычно предварительно подвергались разрушению, но с V в. начинается процесс превращения их в христианские церкви, причем в ряде случаев усматривается прямая связь между христианским и языческим посвящением храма. И точно так же, наконец, христианские святые оказываются заместителями языческих богов, впитывая в себя, соответственно, те или иные черты языческого происхождения.

Практика «воцерковления язычества», восходящая, как мы видели, к первым векам христианства, сохранялась в византийской, а затем, последовательно, и в русской церкви. Эта практика идет из глубокой древности; вместе с тем, она может периодически возобновляться — циклически повторяться — по мере распространения христианского вероучения.

Соответственно, целый ряд обрядов, как общих, так и местных, — и вообще целый ряд моментов культового поведения — обнаруживает несомненное языческое происхождение. Сюда относятся, например, обычай носить нательный крест, заменивший языческие наузы, культовая роль яиц, а также восковых свечей и т. п. ; оно несомненно отразилось и в почитании сакральных изображений (что обусловило впоследствии выступления иконоборцев). Таким же образом объясняется, полагаем, и интересующая нас символическая композиция — сочетание креста и полумесяца, которое приобретает в христианском культе принципиально новое содержание.

Тлинкиты — индейский народ, проживавший на юго-востоке Аляски и в прилегающих частях Канады. Шлем использовался для защиты головы воина во время битвы. Он вырезался в виде родового покровителя владельца — морды животного.

Обычно шлем вырезали из нижней части дерева, из места, где корни срастались со стволом. Для придания реализма его украшали настоящим усом и зубами морского льва, использовали инкрустацию из меди и раковин, а также пучки человеческих волос. Шлем раскрашивали, а иногда покрывали шкурой.

Шлем надевали поверх кожаной шапки и фиксировали с помощью шнуров, которые завязывали под подбородком. Шею и лицо до уровня глаз мог прикрывать воротник-забрало, который поддерживался петлёй или продолговатой деревянной пуговицей, зажатой в зубах воина.

Представленный шлем обтянут медвежьей шкурой, в составе — дерево, кожа, оперкулум (раковины), медь, краска.

После появления у индейцев огнестрельного оружия такое снаряжение стало использоваться в индивидуальных поединках, а к середине XIX века — как церемониальный костюм для исполнения военных танцев.

В Россию шлем привез исследователь и морской офицер Михаил Дмитриевич Тебеньков. В 1845–1850 годах возглавлял русские колонии в Северной Америке. В этот период ему удалось наладить более дружественные отношения с тлинкитами. Именно во время пребывания на этом посту он и собрал этнографические предметы, включая боевой шлем тлинкита.

Шлем хранится в коллекции Музея антропологии и этнографии (Кунсткамеру)

Надпись, сообщающая о строительстве храма бога Шамаша в Сиппаре, известна в нескольких десятках экземпляров.

Перевод: «Я – Навуходоносор, царь Вавилона, попечитель (храмов) Эсагила и Эзида, сын Набопаласара, царя Вавилона. (Храм) Эбаббара, храм (бога) Шамаша, что посреди Сиппара, (богу) Шамашу, продляющему мою жизнь (буквально: мои дни), я заново построил (буквально: сделал).(Бог) Шамаш, владыка великий, на деяния мои милостиво, радостно посмотри и жизнь до дней далеких, обилие потомства (буквально: насыщение потомством), прочность трона и долголетие (буквально: старость) династии принеси мне в дар! Воздевание рук моих (молитву мою) в верности прими!По слову твоему высокому, что неизменно, мои деяния, труды моих рук пусть достигнут старости в вечности! Потомок мой пусть возрастает в царственности, пусть укрепится в стране! Повсюду, когда руки мои воздеты к тебе, владыка Шамаш, да откроешь ты мне пути ради истребления моих врагов! (Ибо) ты – бог Шамаш! Оружие твое яростное, которому нет равных, дабы повергать моих врагов, пусть идет рядом со мной! Подобно тому, как кирпичи (храма) Эбаббарра утверждены навеки, да продлятся мои годы до времен вечных!» (Перевод Н. О. Чехович)

Дмитрий Михайлович Тверской в оценке современников и потомков

Старшему сыну Михаила Ярославича Тверского Дмитрию Михайловичу (Грозные Очи) (ум. 1325) не посвящено отдельных произведений — житий или повестей, но летописные своды и другие памятники древнерусской словесности сохранили различные интерпретации и оценки поступков князя, дававшиеся его современниками и потомками, а также событий, в которых Дмитрий Михайлович принимал участие.

О рождении Дмитрия — с полной датой, включающей даже указание на время суток, под 6807 (1298) г.1 говорится в Лаврентьевской и Симеоновской летописях: «Того же лѣта, подь осень мѣсяца сентября вь 15 день вь понедѣлникь, по вечерни, князю Михаилу Тферскому родися сынь, и нарекоша имя ему Дмитреи»2. Через четыре года сообщается о постригах Дмитрия (8 ноября 1302 г.). Можно сразу отметить, что именно такой материал — личного характера, касающийся только самого Дмитрия (рождение, постриги, женитьба), сохраняют летописи, отразившие раннее великокняжеское летописание.

Важные сведения о значительном событии, в котором существенную роль пришлось играть еще не повзрослевшим сыновьям Михаила Ярославича — Дмитрию и Александру — сохранились в Житии митрополита Петра. Из него известно, что в отсутствии отца («князю великому Михаилу во Ордѣ бывшу»3) братья приняли участие в Переяславском Соборе4, где обсуждался вопрос о симонии митрополита Петра. Автор ранней редакции Жития называет Дмитрия (которому, видимо, было тогда 12 лет) князем, а 9-летнего Александра его братом. Никаких оценок или намеков на позицию братьев на Соборе здесь нет, как, впрочем, нет их в Пространной Киприановской редакции Жития Петра. Едва ли пристального внимания заслуживает фраза, свойственная лишь Киприановской редакции, о том, что после окончания Собора и примирения со своим основным обвинителем владыкой Андреем митрополит Петр «князя же и весь причеть же, и народ тако же довольнѣ поучивь, с миром отпусти». Скорее всего агиограф воспользовался топосным мотивом поучения митрополитом паствы во главе с князем, не имея в виду князя конкретного (т. е. Дмитрия). В данном случае использование этого топоса еще более закрепляет впечатление нравственной победы митрополита Петра и полного ее признания со стороны предполагаемых противников.

В начале марта 1311 г., по свидетельству летописей5, юный Дмитрий, узнав, что Нижним Новгородом овладел брат Юрия Даниловича Московского Борис, выступил на защиту интересов отца как великого князя: «собра вои многи, и хотѣ ити ратью кь Новугороду на князя на Юрья». Однако вмешался митрополит Петр: «не благослови его Петрь митрополить» (С. 87)6. После трехнедельного «стояния» во Владимире Дмитрий распускает войско и возвращается в Тверь. Первая попытка интерпретации этой неясной ситуации представлена уже в Никоновской летописи.

Летописец XVI в. счел, что три недели Дмитрий стоял, «біа челомъ Петру митрополиту, да его разрѣшитъ»7.
О столкновении Дмитрия с новгородцами в 1313 г. по-разному сообщает, с одной стороны, Симеоновская летопись, с другой — Новгородская I (именно этот новгородский рассказ использован в более поздних летописях новгородско-софийского круга). Новгородский летописец рассказывает, что от Юрия Московского приехал Федор Ржевский и «изъима намѣстникы Михаиловы, и держаша ихъ въ владычни дворѣ». Затем новгородцы с Федором идут «на Волгу»8. Против кого был направлен этот поход на Волгу, — уточняется в Симеоновской летописи: «новогородцы приходили ратью к Тфѣри и стояли у броду» (С. 88), а тверские летописи добавляют: «и пожгоша села за Волгою»9. О том, что происходило далее, тверские летописи не говорят вообще, Симеоновская ограничивается кратким сообщением: «и умиришася, а по князя по Юрья послаша и пояша его къ собѣ въ Новъгородъ въ Великыи» (С. 88), никак не отмечая роли в этих событиях Дмитрия Михайловича. О ней известно только из новгородского рассказа: «и выиде князь Дмитрии Михаилович со Тфѣри и ста об ону сторону Волгы, и тако стояша и до замороза», тут же летописец объясняет, почему действует старший сын великого князя: «а Михаилу князю тогда сущю въ Ордѣ». Если Симеоновская летопись специально не подчеркивает, что выигравшей оказывается новгородская сторона, то в Новгородской I это звучит явно: мир заключается «на всеи воли новгородскои», новгородцы посылают за Юрием, а когда тот приезжает, «рады быша новгородци своему хотѣнию»10.
В дальнейшем Дмитрий часто упоминается в литературных памятниках вместе с братом Александром. Так, древнейшая Пространная редакция Жития Михаила Ярославича рассказывает, что два старших и любимых сына сопровождают отца до Владимира, когда он отправляется в свою последнюю, гибельную поездку в Орду. Они предлагают отцу поехать к Узбеку вместо него: «не ѣзди самъ в Орду, которого хощеши, да того пошлеши»11. Михаил говорит, что в Орде хотят его «головы», а не его сыновей. При этом Михаил Ярославич, видимо, понимая, что едва ли вернется живым, дает им прощальный наказ, уча «кротости, оуму, смирению же и разуму, мужеству, всякои доблести, веляше послѣдовати благым своим нравомъ» и передает грамоту-завещание:«раздели имъ отчину свою»12.

Когда братья узнают о гибели отца в Орде, к их горю прибавляется еще одно испытание: им становится известно, что Юрий Московский оставил мощи Михаила Ярославича в Москве, не отпуская в Тверь. В Пространной редакции Жития Михаила Ярославича и в Софийской I (как и в восходящих к ней сводах) говорится, что Дмитрий Михайлович посылает «брата своего кн(я)зя Александра и бояръ своих» во Владимир к Юрию Даниловичу. Результат же переговоров Александра с Юрием представлен в Пространной редакции следующим образом: «И едва сладишася, и възя князь Юрьи множества сребра, а мощи блаженаго Михаила повелѣ отпустити во Тверь»13. В Софийской I это звучит иначе: «и едва умоливше кн(я)зя великаго Юрья Даниловича, он же повелѣ отпустити тѣло бл(а)женнаго»14. Из фразы Пространной редакции ясно, что речь идет о взаимных переговорах и о сумме, за которую Юрий соглашался отдать мощи Михаила Ярославича. Неудивительно, что об этом неприглядном факте московская летопись ничего не сказала, упомянув весьма расплывчато о согласии Юрия Даниловича отдать тело погибшего соперника его сыновьям.
Рассказ тверских летописей об этих событиях совсем иной. Согласно Рогожскому летописцу и Тверскому сборнику инициатива переговоров о выдаче тверичам мощей Михаила Ярославича принадлежит Юрию Даниловичу. От Юрия в Тверь приходят «Прохоръ епископъ Ростовскы и Ярославъ Стародубскыи15, зовуще князя Александра къ князю Юрiю въ любовь. По цѣлованТю ихъ князь Александр еде въ Владимиръ на Петровъ день и доконча съ княземъ ЮрТемъ любовь» (Стб. 40). Затем Александр привозит тело отца из Москвы в Тверь. Братья, вдова княгиня Анна и епископ Варсонофий хоронят Михаила Ярославича «честнѣ въ церкви Святаго Спаса» (Стб. 48).

Возможно, к ближайшему времени после смерти Михаила Ярославича относится «Пооученіе Петра митрополита всея Руси кьнязю Дмитрею, и к матери его, и братьи его, и къ епископу, и к бояромъ, к старымъ и к молодымъ», сохранившееся в списках старшей редакции Новгородской IV летописи, летописи Дубровского и сборнике XVII в. (РГБ. Вифанск. № 34. Л. 63)16. В нем митрополит Петр истолковывает несчастья, постигшие Тверскую землю, как Божии наказания, призывает к страху Божиему и говорит, что «старѣи добрѣ помьнять, како было пьри великом князи и матери его»17, они должны напоминать об этом молодым, дабы те были в послушании.
Привлечение всех известных сегодня списков дает возможность датировать возникновение этого текста 1322—1325 г. (в трех из четырех списков Дмитрий титулуется великим князем). Возможно, митрополит обращается к тверскому князю в связи с получением Дмитрием Михайловичем ярлыка на великое княжение Владимирское18.
Под казнью Божиею А. А. Шахматов предлагал понимать «моровое поветрие»19. Однако в тексте упоминаются «первое» и «второе» наказания. Так, под «первым» могла подразумеваться гибель отца Дмитрия — Михаила Ярославича. Кроме мора наказанием можно счесть длительное пребывание останков Михаила Ярославича в Москве, в руках Юрия Даниловича — виновника гибели Михаила и врага Твери. Сомнительно, конечно, что Петр мог видеть в аморальных действиях Юрия Божию казнь. Так обычно расценивали беды от врагов иноплеменных. Здесь же речь идет о великом князе-христианине, с которым у митрополита царит полное согласие. Однако нельзя исключать, что, хотя желание получить мзду с тверских князей за тело их отца и было главной причиной действий Юрия, у него имелось какое-то этически пристойное обоснование своих поступков20, которое формально могло устраивать митрополита.

Впрочем, в этих словах можно и не искать намека на грехи предков Дмитрия, а, напротив, видеть призыв следовать примеру Михаила и Ксении.
В 1321 г. Дмитрий Михайлович заключает брак с литовской княжной Марией Гедиминовной. Здесь же под 6829 г. в тверских летописях говорится, что Дмитрий «съ братіею съ Тфѣрскымъ полкомъ и съ Кашинскымъ» (Стб. 41) выступил против шедшего на Кашин Юрия Московского. При посредничестве бывшего тверского владыки Андрея стороны помирились, заключили докончание, и тверские князья отдали Юрию «выходное» (т. е. ордынский «выход»). Дмитрий и Александр (и может быть, Константин?) в этих событиях выступают в полном единении и именуются — здесь и далее — тверскими летописцами объединяющим отчеством «Михаиловичи», но при первом упоминании подчеркивается старшинство Дмитрия: «Михаиловичи же князь Дмитрии съ братиею». Новгородская I и воспринявшие ее материал общерусские летописи не говорят, что Дмитрий выступил навстречу Юрию с войсками, а лишь сообщают, что тверской князь «присла» владыку Андрея для заключения мира. И если тверской летописец говорит о выплате Юрию «выходного», то новгородский называет сумму (2000 рублей), не объясняя, почему эти деньги братья Михайловичи соглашаются отдать московскому князю.

Под 6830 г. тверские летописи сообщают, что Дмитрий идет в Орду, причем только Музейский фрагмент уточняет, что это происходит в марте: «В Великии постъ на Средокрестнои недѣли» (Л. 149)21. У брата же его происходит столкновение с Юрием Даниловичем, который «поимавъ сребро оу Михаиловичевъ выходное по докончанію, не шелъ противу царева посла, нъ ступилъ съ сребромъ въ Новъгородъ Великыи» (Стб. 41). О том, что Юрий с собранными средствами не пошел к послу, говорится только в тверских летописях (т. е. подчеркивается нарушение Юрием Московским своих обязанностей по отношению к Орде). И наоборот, другие летописные своды (Новгородская I, Софийская I, Новгородская IV и др.) подчеркивают, что Дмитрий при заключении докончания обещал Юрию «княжения великаго… не подъимати». Здесь же, под 6830 г., эти летописи напишут о получении Дмитрием владимирского великого княжения именно в такой формулировке: «ходи князь Дмитрии Михаиловичь въ Орду, и подъя великое княжение»22, что можно рассматривать как неявное, но осуждение тверской стороны.
Используя тот же текст, иную оценку и интерпретацию событий дает Никоновская летопись. Здесь о Дмитрии Михайловиче говорится явно благожелательно, а его поступок оправдывается воспоминанием о таком же поступке Юрия Даниловича: «Того же лѣта князь Дмитрей Михаиловчь Тверскій внукъ Ярославль, поиде во Орду ко царю Азбяку, и многу честь пріемъ отъ царя и отъ князей, и пожалова его царь Азбякъ великымъ княженіемъ Володимерскымъ подъ великымъ княземъ Юрьемъ Даниловичемъ; а преже сего той же Азбякъ царь далъ великое княженіе Володимерьское Юрью Даниловичю Московьскому подъ великимъ княземъ Михаиломъ Ярославичемъ Тверскимь»23.

Относительно поездки Дмитрия в Орду, где он получит ярлык на великое княжение Владимирское, летописи несколько расходятся в датировке. Тверские летописи говорят, что Дмитрий Михайловича сел на великое княжение осенью, все остальные — зимой.
Великим князем Дмитрий был недолго. 21 ноября 1325 г. он, мстя за гибель отца, в казни которого повинен был Юрий Московский, убивает в Орде своего врага и соперника.
Можно вычленить несколько линий летописных сообщений об этом событии. Тверские летописные памятники: Рогожский летописец, Тверской сборник и Музейский фрагмент — умалчивают о том, что именно Дмитрий убил Юрия: «И на зиму князь Юріи оубіенъ бысть въ Ордѣ» (Стб. 42.); «А на зиму князь Юрьи Даниловичь мертвъ бысть во Ордѣ» (Л. 149 об.).

Подобно тверским летописям не раскрывают причину смерти московского князя летописи ростовские: Московско-Академическая и Летописный свод XV века, изданный А. Н. Насоновым. Здесь читается: «тое же зимы оубиша в Ордѣ КНАЗА ЮрьА Даніловича»24.
Симеоновская летопись, отразившая раннее великокняжеское летописание, сообщает, что Юрия Даниловича убил Дмитрий Михайлович, указывает дату произошедшего, но не дает прямых оценок данному факту: «Тое же зимы вь Филипово говѣнье, месяца ноября вь 21, на память честнаго Введеніа святѣи Богородици, князь Дмитреи Михаиловичь Тферскіи вь Ордѣ убиль князя великаго Юрья Даниловичя, и привезоша тѣло его на Москву и положиша его в церкви святого Михаила» (С. 89). Правда, обращает на себя внимание то, что Дмитрий Михайлович здесь назван князем, а Юрий Данилович — великим князем, но это вполне могло быть результатом более поздней московской переработки текста.
Соответствующее сообщение в Новгородской I начинается с того, что архиепископ Моисей, поехав в Москву ставиться на владычество, застал там встречу тела Юрия и его похороны. Перечисляются иерархи, присутствовавшие при погребении Юрия Даниловича, говорится о «плаче великом». И только после этого летописец счел необходимым пояснить, что же случилось: «убиль бо и бяше вь Ордѣ князь Дмитрии Михаилович безь цесарева слова»25. Поступок Дмитрия Михайловича здесь весьма определенно осуждается. Причем назидательная тирада Синодального списка: «не добро же бысть и самому: еже бо сѣеть человѣкь, тоже и пожнеть»26, — в списках Новгородской I младшего извода развита и подкреплена ссылками на Писание: «Добро убо послушати бяше рекшаго: да любите другь друга, якоже азь вьзлюбих вы. Иоан же Богословь глаголеть: братие, богь любы есть, пребывааи в любви сь братомь, вь бозѣ пребываеть, богь в немь, и пакы индѣ в писании глаголеть: иже бо имѣеть ко всѣм любовь, таковыи бес труда спасается»27.
Софийская I летопись, использовав текст Новгородской I младшего извода, выстроила статью в хронологическом порядке: сначала говорится о смерти Юрия, а потом о его похоронах. Далее прибавлена фраза о том, что Юрий княжил три года. С разного рода сокращениями и переделками этот текст вошел и в более поздние летописи28. Все они осуждают поступок Дмитрия, лишь в Новгородской IV, (а также второй подборке Карамзинской летописи и летописи Авраамки) сокращение проведено таким образом (сознательно или случайно), что сообщение о смерти Юрия звучит без всякой оценки: «Тои зимы оубі Дмитреи Михаиловичь Тферьскои Юрья Московьскаго Даниловича в ордѣ, и привѣзоша его на Москву, и пѣ надь німь Петрь мітрофолить»29.

Осуждающе высказался по поводу поступка Дмитрия составитель Никоновской летописи, пополнивший имевшийся в его распоряжении текст своими комментариями. Так, он говорит, что Дмитрий убил Юрия, «надѣяся на царево жалованіе, понеже царь Азбякь чтяше князя Дмитреа Михаиловичя Тверскаго, и онь на то надѣяся уби великого князя Юрья, и не добро бысть самому, и бысть оть царя вь опалѣ велицѣ, дондеже осмыслить о немь, что створити»30.
Нельзя не заметить, что ни один летописец не попытался связать убийство Юрия Даниловича с местью за гибель Михаила Ярославича. По-видимому, представление о том, что Михаил Ярославич убит Узбеком, татарами, но не Юрием, было официальной точкой зрения как в XIV, так и в XV—XVI в., хотя в той же Софийской I летописи содержится Повесть об убиении Михаила Ярославича, где говорится, что убийцы были посланы Кавгадыем и Юрием: «Кавгадыи же и велики кн(я)зь Юрьи послаша убиици». Затем они выслушивают отчет от одного из убийц: «Се уже повелѣное вами сътворихомъ»31. Тем не менее, даже в устах Александра Михайловича гибель Михаила Ярославича будет связываться с Узбеком и татарами. Это прозвучит во Второй повести о Шевкале32 в речи князя перед битвой, когда он призывает Бога в отместники за кровь «отца моего Михаила и брата моего Димитрия, зане пролия кровь праведную»33.
Спустя почти год, 15 сентября 1326 г., хан Узбек казнит Дмитрия Михайловича. Дату его гибели приводит Симеоновская летопись: «Тое же осени мѣсяца сентября въ 15, на память святого мученика Никыты, убиша въ Ордѣ два князя Дмитрея Михаиловичя Тферского да князя Александра Новосильскаго, единого дни, на одиномъ мѣстѣ, на рѣцѣ, нарицаемѣи Кордаклѣ» (С. 90). По-видимому, к этому тексту восходят известия тверских и ростовских летописей.

Рогожский летописец и Тверской сборник содержат текст, практически идентичный Симеоновской, — за исключением упоминания дня памяти святого мученика Никиты34, ростовские не указывают числа и не упоминают об Александре Новосильском35. Как можно видеть, тон этого сообщения совершенно нейтральный.
Так же нейтрально, хотя, по всей вероятности, независимо от вышерассмотренного текста, сообщение Новгородской I летописи: «Того же лѣта уби цесарь въ Ордѣ князя Дмитрия Михаиловича»36. Общерусские летописи либо использовали два источника (новгородскую летопись и ранний великокняжеский свод)37, либо обработали ростовское известие: «Того же лѣта уби ц(а)рь в Ордѣ за великаго кн(я)зя Юрья Даниловича кн(я)зя Дмитрия Михаиловича Тферьскаго на Кондраклѣ»38, — читается в Софийской I. Передавая этот текст с небольшими вариациями, все эти летописи содержат слова «за Юрия Даниловича» или «про Юрия Даниловича» в качестве объяснения действий татар.
В Никоновской летописи имевшиеся в распоряжении ее составителя сведения обросли его домыслами и оценками. Тем не менее, присутствующая здесь мысль, что Дмитрий убит в Орде «про великого князя Юрья Даниловичя Московскаго» свидетельствует о происхождении известия из общерусских летописей, ибо в тверских летописных источниках такого утверждения нет. Сообщив о казни Дмитрия Михайловича, летописец дает свою версию отношения Узбека к тверским князьям: «И бысть царь Азбякъ гнѣвенъ зѣло на всѣхъ князей Тверскихъ, и называше ихъ крамольникы и противныхъ и ратныхъ себѣ; но аще и гнѣвенъ бысть на нихъ, но по великомъ князѣ Дмитріи Михаиловичѣ даде великое княжение брату его князю Александру Михаиловичю»39.

Дмитрию Михайловичу уделено внимание не только в летописных сводах. Он неоднократно упомянут в летописных записях на пасхальных таблицах Сборника ГИМ. Син. № 325: 6806 г. — «Дмитрии родисА», 6831 г. — «Дмитрии сѣлъ», 6834 г. — «Дмитріи оубитъ»40. Нельзя не заметить, что Дмитрию посвящены три записи, в то время как ни один из других князей, о которых есть записи в этих таблицах, не упоминается более двух раз.
О Дмитрии Михайловиче вспоминали и позже. С прозвищем Грозные Очи41 он упомянут в Румянцевской редакции Родословца42 и в статье «Начало православных государей и великих князей Русских», предшествующей Воскресенской летописи43. Причем, если в первом случае о Дмитрии говорится, что он сам был убит в Орде, во втором упоминается, что он убил Юрия Даниловича — без какой-либо оценки этого факта. В одной из редакций Сказания о князьях владимирских (по определению Р. П. Дмитриевой, «Повести, начинающейся с разделения вселенной Августом») о поступке Дмитрия сообщено нейтрально, без осуждения, и с явным сочувствием сказано о его гибели: «и сам князь Дмитрее Михайлович Тверьскый ту же чашу испи в Орде у царя»44.

Как уже отмечалось, говорит об отмщении за гибель брата Александр Михайлович Тверской в летописной повести о Шевкале. Время его княжения упоминается в Рогожском летописце, Симеоновской и Никоновской летописях под 6907 г. — в рассказе об обновлении тверского кафедрального собора.
Сегодня Дмитрий Тверской причислен к лику святых как мученик, однако следов раннего почитания Дмитрия Михайловича не сохранилось. Ему не посвящено пространных повествований. Отчасти это связано с тем, что он не оставил прямых потомков, которые сохраняли бы память о нем. Но главное — его мученической смерти в Орде предшествовало совершенное им убийство Юрия Даниловича. Это деяние, воспринимавшееся, по-видимому, им самим как справедливое возмездие, не нашло оправдания у его современников и потомков-летописцев в последующие века.

1См.: Бережков Н. Г. Хронология русского летописания. М., 1963. С. 119—122.
2ПСРЛ. СПб., 1913. Т. XVIII. С. 84. (далее указания на страницы в тексте).
3Житие митрополита Петра // Клосс Б. М. Избранные труды. М., 2001. Т. II. С. 29 (ср. также: Пространная редакция жития митрополита Петра // Там же. С. 42).
4Собор, по-видимому, состоялся в конце 1310 или в начале (до марта) 1311 г., т. к. до этого (летописи называют апрель) митрополит находился в осажденном татарами Брянске.
5Пространная редакция жития митрополита Петра. С. 42.
6Тот вид записи, который приведен в Примечаниях М. Н. Карамзина, соответствует тексту Софийской I и, видимо, из нее и был взят (добавлено к «не благослови его митрополить» «столомь вь Володимери», Дмитрий возвращается не «вь своаси», как в большинстве летописей, а «вь землю свою») (ср.: Приселков М. Д. Троицкая летопись (Реконструкция текста). СПб., 2002. С. 354; ПСРЛ. М., 2000. Т. VI. Вып. 1. Стб. 371).
7ПСРЛ. СПб., 1885. Т. X. С. 178.
8Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. М.; Л., 1950. С. 94, 335.
9ПСРЛ. Пг., 1922. Т. XV. Вып. 1. Стб. 36 (далее указания на стб. в тексте).
10Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. С. 94, 335.
11Кучкин В. А. Пространная редакция повести о Михаиле Тверском // Средневековая Русь. М., 1999. Вып. 2. С. 139.
12Там же. С. 140-141.
13Там же. С. 161.
14ПСРЛ. Т. VI. Вып. 1. С. 395.
15В Музейском фрагменте: «владыка Ростовскии и Ярославскии и князь Стародубскии» (ГИМ. Муз. № 1473. Л. 147 об.).
16Е. Е. Голубинскому был известен только Вифанский список (см.: Голубинский Е. Е. История русской церкви. Т. 2. I половина. М., 1900. С. 119—120, примеч.), А. А. Шахматов привлек текст из Новороссийского списка Новгородской IV летописи (см.: Шахматов А. А. Заметка об одном малоизвестном древнерусском поучении митр. Петра // А. А. Шахматов. 1864—1920. Сборник статей и материалов. М., 1947. С. 162—163).
17ПСРЛ. Пг., 1929. Т. IV. Ч. 1. Вып. 3. С. 627.
18О деятельности Дмитрия Михайловича в этот промежуток времени почти ничего неизвестно. Имеется лишь упоминание в новгородском договоре 1327 г., которое свидетельствует о том, что и Дмитрий в период своего великого княжения заключал с Новгородом соглашение (см.: Грамоты Великого Новгорода и Пскова. М.; Л., 1949. С. 27).
19Шахматов А. А. Заметка об одном малоизвестном древнерусском поучении митр. Петра. С. 163. Если исходить из этой версии, можно вспомнить две «казни», которые упоминают летописи под 6816 г.: мор на людей и коней и гибель урожая (мышь поела жито).
20В залоге у Юрия Даниловича был не только мертвый Михаил Ярославич, но и живой брат Дмитрия и Александра Константин.
21Э. Клюг понимает эту фразу так, что Дмитрий едет именно в воскресенье, однако выражение «на. недѣли», а не «в неделю» говорит о том, что, скорее всего, имеется в виду не воскресный день, а один из дней Средокрестной седмицы (см.: Клюг Э. Княжество Тверское (1247—1485 гг.). Тверь, 1994. С. 145, примеч. 130).
22Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. С. 96, 339. В Софийской I и др. летописях добавлено: «подъ великимъ кн(я)земъ Юрьемъ Даниловичемъ» (ПСРЛ. Т. VI. Вып. 1. Стб. 396—397).
23ПСРЛ. СПб., 1885. Т. X. С. 188.
24ПСРЛ. Т. I. Стб. 530 (ср.: Насонов А. Н. Летописный свод XV века (по двум спискам) // Материалы по истории СССР. II. М., 1955. С. 300).
25Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. С. 97, 340.
26Там же. С. 97.
27Там же. С. 340.
28Очевидно, что в статье Владимирского летописца рассматриваемый текст соединен с соответствующим известием, читающимся в Симеоновской летописи.
29ПСРЛ. Т. IV. Ч. I. Вып. I. Пг., 1915. С. 260 (в Новгородской Карамзинской «и проводи его митрополит Петрь» (ПСРЛ. СПб., 2002. Т. 42. С. 124)).
30ПСРЛ. Т. X. С. 189.
31ПСРЛ. Т. VI. Вып. 1. Стб. 391.
32О текстологии повествований о тверском антиордынском восстании 1327 г. см.: Конявская Е. Л. Повести о Шевкале // Литература Древней Руси. Источниковедение. Л., 1988. С. 14—25; Конявская Е. Л. «Не в силах защитить, терпеть велел»: Александр Михайлович Тверской в оценке русских летописцев // Родина. 2003. № 12. Ч. 2. С. 16 — 19; Конявская Е. Л. Повествования об Александре Михайловиче Тверском в псковских летописях // Псков в российской и европейской истории: Международная научная конференция. М., 2003. Т. 2. С. 322—328.
33Псковские летописи. М.; Л., 1941. Вып. I. С. 16.
34В Музейском фрагменте текст иной и совсем краткий: «А великии князь Димитрии Михаиловичь во Ордѣ убиенъ бысть» (Л. 149 об.)
35Тем не менее, повторение слов о реке Конракле заставляет возводить это сообщение к вышеупомянутому тексту.
36Новгородская первая летопись старшего и младшего изводов. С. 97, 340.
37Определенно об использовании сообщения из летописи, близкой к Симеоновской или Троицкой (см.: Приселков М. Д. Троицкая летопись. С. 358), можно говорить по отношению к тексту Московского свода конца XV в. Здесь называется дата, хотя и с ошибочным числом: 13 сентября, и упоминается Александр Новосильский. В Воскресенской летописи текст сообщения повторяет текст Московского свода, но дата указана верная.
38ПСРЛ. Т. VI. Вып. 1. Стб. 400.
39ПСРЛ. Т. X. С. 190.
40ПСРЛ. М., 2000. Т. III. С. 579.
41В Послании Спиридона-Саввы с именем Дмитрия Михайловича связано прозвище Звериные Очи. Сказание использовало, по-видимому, устные предания и поэтому, с одной стороны, сохранило отличные от имеющихся в письменных источниках сведения, с другой — содержит явные фактические искажения (см.: Дмитриева Р. П. Сказание о князьях владимирских. М.; Л., 1955. С. 167.)
42Редкие источники по истории России. М., 1977. С. 84.
43ПСРЛ. Т. VII. СПб., 1856. С. 237.
44Дмитриева Р. П. Сказание о князьях владимирских. С. 202.

Работа выполнена при поддержке РГНФ (грант № 03-04-00183а)

Источник: Журнал «Древняя Русь» № 1(19), март 2005 г.

В 2024 году учёные воссоздали инструмент с помощью 3D-принтера. Получившийся артефакт издавал звуки, которые сравнивали с «криком тысячи мертвецов».

Эксперты по когнитивной и аффективной неврологии из Цюрихского университета провели психоакустическое исследование. Они выяснили, что эти звуки оказывают глубокое воздействие на человеческий мозг.

Сейчас ученые пытаются понять, зачем нужны были такие свистки смерти. Уже понятно, что они должны были вызывать сильную психологическую реакцию, поэтому их могли использовать либо перед битвой, чтобы устрашить врагов, либо во время церемонии жертвоприношения. Еще одна версия — свисток был нужен для погребальной церемонии, чтобы отпугнуть от умершего злых духов.

Странный предмет в форме черепа впервые обнаружили в 1999 году в Мехико. Он находился рядом с обезглавленным скелетом. Исследования показали, что это был молодой мужчина, вероятно, принесённый в жертву, так как его останки обнаружили в храме ацтекского бога ветра, где практиковались жертвоприношения людей. Только спустя 15 лет учёные выяснили, что этот предмет является музыкальным инструментом.

Русско-германские торговые отношения накануне первой мировой войны в оценке русской прессы

Изучение истории русско-германских хозяйственных связей, в том числе двусторонней торговли, в конце XIX – начале XX в. важно для понимания экономических предпосылок охлаждения отношений между Берлином и Санкт-Петербургом, которое началось вскоре после объединения Германии под эгидой Пруссии. Существует довольно обширная литература, посвященная русско-германским торгово-экономическим отношениям и роли германского капитала в развитии российской промышленности на рубеже веков. Однако до сих практически неисследованной остается реакция русского общества на рост противоречий между двумя странами в торгово-экономической сфере накануне первой мировой войны.

В начале XX в. у России ни с какой другой страной не было таких обширных торговых связей, как с Германией. Гигантский экономический рывок, осуществленный Германией после объединения 1871 г., позволил ей занять лидирующие позиции в российском внешнеторговом обороте. В 1913 г. доля империи Гогенцоллернов во внешнеторговом обороте России составляла 38,2% (что касается внешней торговли самой Германии, то роль России в ней была не столь велика: на Россию приходилось 12 – 13% германского внешнеторгового оборота)1.

Россия ввозила из Германии, главным образом, готовые изделия, машины, станки, товары химической промышленности, шерстяные и хлопчатобумажные ткани. Основным предметом российского вывоза в Германию было различное сырье и продукты сельского хозяйства, в первую очередь, различные злаковые культуры (пшеница, рожь, ячмень, овес), а также масло, яйца, лен.

Долгое время Германия импортировала большую часть потребляемого хлеба из-за границы, в основном из России, являвшейся крупнейшим мировым производителем зерна. Однако происходившая с конца XIX в. интенсификация сельскохозяйственного производства в Германии, особенно в крупных поместьях восточных областей страны – Восточной и Западной Пруссии, Силезии, Познани – привела к тому, что Германия сама начала превращаться в крупного европейского производителя зерна. Это заложило основы конфликтных ситуаций с Россией в торгово-экономической сфере. Владельцы остэльбских поместий, юнкеры, были заинтересованы как в освоении внешних рынков, так и в ограждении внутреннего германского рынка от угрозы конкуренции со стороны иностранного, в первую очередь, русского хлеба2.

Это делало прусских юнкеров, игравших огромную роль в политической жизни Германской империи и контролировавших важнейшие позиции при дворе Гогенцоллернов, в армии и аппарате государственного управления, ярыми поборниками покровительственной протекционистской политики. Под их нажимом правительство рейхсканцлера О. Бисмарка в 1879 г. перешло к аграрному протекционизму, установив таможенные пошлины на ввозимые в Германию пшеницу, рожь, овес, ячмень, кукурузу и муку3. В дальнейшем протекционистские пошлины на продукты питания неоднократно повышались, достигнув максимума после принятия правительством Б. Бюлова нового таможенного тарифа в 1902 году4.

На основе данного таможенного тарифа был подписан русско-германский торговый договор 1904 г., переговоры о заключении которого проходили в сложной для России обстановке – на фоне неудачной войны с Японией на Дальнем Востоке. С. Ю. Витте, в должности председателя Комитета министров принимавший непосредственное участие в подготовке нового торгового договора с Германией, в своих мемуарах писал, что достигнутое соглашение нельзя считать свободным: “с нашей стороны оно в значительной степени было стеснено фактом японской войны и открытой западной границей”5. В результате торговая конвенция, подписанная в немецком Нордернее 15 июля 1904 г. и вступившая в силу 17 февраля 1906 г., изменила условия торговли между двумя странами в неблагоприятную для русского экспорта сторону.

Почти все статьи германского конвенционного тарифа были повышены (особенно сильно на мясо, птицу, овес, пшеницу). Так, таможенная пошлина на пшеницу, составлявшая по предыдущему русско-германскому торговому договору 1894 г. 3,5 марки за 100 кг., была увеличена до 5,5 марок; на рожь доведена до 5 марок за 100 кг (по договору 1894 г. – 3,5 марки), на овес определена в 5 марок (по договору 1894 г. – 2,8 марки), на масло составила в новом договоре 20 марок за 100 кг (по договору 1894 г. – 16 марок), пошлина на ввозимое в Германию мясо увеличена более чем в два раза – с 15 до 35 марок за 100 кг. Только для кормового ячменя, в ввозе которого было заинтересовано германское животноводство, тарифные ставки были понижены (с 2 марок за 100 кг. по конвенционному тарифу 1894 г. до 1,3 марки)6.

С конца XIX в. Германия начала развивать активный экспорт своей аграрной продукции, в первую очередь, хлеба в зерне и муке, вытесняя русский хлеб с рынков ряда европейских государств (Швеции, Норвегии, Дании, Бельгии, Нидерландов).

Главной причиной расширения германского хлебного экспорта являлась интенсификация сельскохозяйственного производства в этой стране. Наряду с этим росту германского хлебного экспорта способствовала введенная в 1894 г. правительством Л. Каприви практика выдачи так называемых ввозных свидетельств (Einfuhrscheine): экспортеры с/х продуктов получали при вывозе их заграницу особые квитанции – ввозные свидетельства, на основании которых им предоставлялась возможность ввезти из-за границы без оплаты пошлины такое же количество таких же с/х продуктов или некоторых других товаров, перечисляемых в законе (кофе, какао, пряности, нефть, керосин). Те лица, которые занимались лишь экспортом и таким образом сами не нуждались в данных свидетельствах на право беспошлинного ввоза, переуступали их импортерам за цену, устанавливаемую на бирже, на которой свидетельства эти обращались наравне с ценными бумагами.

Объем выдаваемых свидетельств рос из года в год: если в 1894 г. их было выдано на 6,8 млн. марок, то в 1910 г. – на 123,5 млн. марок7. Фактически это была установленная германским правительством система премий для экспортеров с/х продукции, поощрявшая вывоз хлеба на внешний рынок по более дешевым ценам, чем те, которые существовали на внутреннем германском рынке.

Германия начинала успешно конкурировать с Россией на внешних хлебных рынках. В 1910 г. немцы вывезли в Норвегию в 2,5 раза больше ржи в зерне, чем Россия (1 млн. 437 тыс. центнеров и 598 тыс. центнеров соответственно) и в двадцать раз больше ржаной муки (418,5 тыс. центнеров против 19,5 тысяч)*.

Россия отставала от Германии по ввозу хлеба и в Швецию. Русская рожь в начале XX в. на шведском рынке все больше вытеснялась германской: если за пятилетие 1901 – 1905 гг. на долю России приходился 41% всей ввезенной в Швецию ржи в зерне, а на Германию – 52%, то в 1906 – 1910 гг. доля России в снабжении Швеции рожью понизилась в два раза (до 22%), а Германия в это время поставляла уже 70% всей импортируемой шведами ржи9.

На хлебном рынке другой страны Северной Европы – Дании германским аграриям также удалось занять в начале XX в. доминирующие позиции. Для России эта растущая конкуренция со стороны Германии в области хлебной торговли, в которой Россия была лидером в Европе на протяжении многих десятилетий, оказалась неприятной неожиданностью. Тем более, что экспорт хлеба являлся главным источником доходов для российской казны. За пятилетие с 1905 по 1909 г. на долю хлеба приходился 41,5% всего, что Россия поставляла на внешний рынок10.

Более того, с 1906 г. начался быстрый рост германского ввоза зерна, в основном ржи, в пределы самой Российской империи. К 1914 г. германским аграриям удалось фактически монополизировать поставки зерна и муки в Великое княжество Финляндское, которое входило в состав Российской империи, но было отделено от остальной России своей таможенной границей и имело собственный таможенный тариф.

Если еще в середине 1890-х гг. почти всю необходимую для Финляндии рожь поставляла Россия, то в 1908 г. участие России в ржаном импорте Великого княжества ограничивалось 34%. Что касается муки (ржаной и пшеничной), то в 1888 г. 98% всей ввозимой в Финляндию муки производилось в России, спустя двадцать лет русская мука составляла всего 53,3% всего ввезенного в Финляндию количества муки11.

С развертыванием глубоких реформ в области аграрного производства в России началась кампания за пересмотр условий торгового договора с главным внешнеэкономическим партнером в Европе.

Значительную роль в этой кампании сыграла русская пресса, которая в последние годы, предшествовавшие первой мировой войне, уделяла большое внимание перспективам дальнейшего развития торгово-экономических связей между Россией и Германией, в первую очередь, проблеме подготовки нового русско-германского торгового договора (срок действия существовавшего на тот момент договора 1904 г. истекал 18 декабря 1917 года).

На страницах русских газет и журналов активно обсуждались возможные меры экономического давления на Германию с целью заключения новой торговой конвенции на максимально благоприятных для России условиях; влияние действовавшего торгового договора 1904 г. на основные отрасли российской экономики; опасность, которую представляла германская конкуренция для русского хлебного экспорта; проблема завоевания немецкими аграриями прочных позиций на внутреннем российском рынке и другие вопросы, связанные с русско-германскими торгово-экономическими отношениями.

Толчком к началу активной общественной дискуссии послужили выступления на страницах влиятельной либеральной газеты “Русское слово” видного экономиста, профессора Московского университета И. М. Гольдштейна, который, получив образование в Германии, долгое время занимался изучением истории русско-германских торговых связей12.

Летом 1912 г. по поручению председателя Совета министров и министра финансов В. Н. Коковцова Гольдштейн совершил поездку по ряду европейских стран для изучения перспектив развития с ними торговых связей. 10 декабря 1912 г. в Петербурге на заседании комиссии по подготовке торгового договора с Германией при Министерстве финансов он прочитал доклад, основные положения которого были опубликованы в следующем году в виде брошюры “Русско-германский торговый договор и следует ли России быть “колонией” Германии”.

По мнению Гольдштейна, Россия быстро превращалась в колониально-сырьевой придаток империи Гогенцоллернов. Это утверждение он аргументировал, прежде всего, огромной экономической зависимостью России от Германии, проявлявшейся в цифрах российского импорта и экспорта (с 1895 г. по 1910 г. доля Германии во всем российском экспорте возросла с 42% до 48%, а ввоз из Германии или через Германию в Россию за этот период также значительно увеличился – с 33% до 40% от всего объема российского импорта).

Гольдштейн высказывал опасения, что сильная экономическая зависимость от страны, находящейся в конкурирующей группировке держав (Тройственном союзе), в случае возникновения каких-либо политических осложнений может вызвать в России тяжелый экономический кризис. Он обращал внимание также на негативную для России динамику развития торгового оборота с Германией (Россия не только вывозила за Неман почти исключительно сырье и с/х продукцию, получая из Германии высокотехнологичные товары, но в последнее время столкнулась с угрозой завоевания немецким хлебом некоторых собственных областей – Польши, Финляндии).

Профессор Московского университета призывал освободиться от этой зависимости. “Чем скорее мы перестанем быть “колонией” Германии, избавившись от преобладания ее в нашем ввозе и вывозе, тем выгоднее это будет для экономического и политического престижа России. Эмансипация от Германии должна быть, поэтому, нашим боевым лозунгом”13. России, по его мнению, следовало активнее развивать торговлю с другими государствами, в первую очередь, с Великобританией, а также со странами Скандинавии, Бельгией, Голландией14. Позицию Гольдштейна поддержала издававшаяся на средства крупного капитала газета “Утро России”15.

Сочувственно отзывалась о взглядах, высказанных в декабрьском докладе профессора Московского университета, старейшая либеральная газета России “Русские ведомости”. Весной 1914 г. она предупреждала, что нельзя сосредоточить все внимание правительства и общества исключительно на торговом договоре с Германией. Необходимо начать планомерную работу по пересмотру торговых соглашений со всеми прочими государствами в целях обеспечения российским товарам широкого сбыта в Европе. “Это ослабило бы существующую чрезмерную экономическую связь и даже зависимость России от нашей соседки”16.

В отличие от “Русских ведомостей” близкая к ней идеологически газета “Речь”, являвшаяся рупором партии конституционных демократов, выступила с критикой кампании по поводу превращения России в колониально-сырьевой придаток Германской империи. В феврале 1914 г. Г. Я. Рохович опубликовал статью “Фантастическая колония”, ставшую ответом Гольдштейну и его сторонникам. Рохович указывал, что причины сложившегося характера двусторонних торговых отношений, когда Россия поставляет в Германию сырье и сельскохозяйственные продукты, получая из этой страны машины и другие высокотехнологичные товары, нужно искать не в торговом договоре 1904 г., а в структуре отечественной экономики с ее индустриальной отсталостью от ведущих промышленно развитых стран Запада. До тех пор пока российская промышленность не достигнет уровня, при котором она могла бы не только удовлетворить внутренний спрос, но и успешно бороться за сбыт своих фабрикатов на мировых рынках, можно заключать какие угодно договоры с какими угодно странами; однако, характер российской внешней торговли от этого не изменится17.

Рохович считал взгляды сторонников экономической независимости от Берлина не просто бессмысленными, а весьма опасными для устойчивого развития российской экономики. Он напоминал, что Россия и Германия уже проделали огромную работу по развитию двусторонней торговли, и разрушить налаженные в течение столетий торговые связи, уйти с давно освоенных рынков, не имея никакой гарантии, что российские товары будут востребованы на рынках других стран, все это похоже на авантюру. “Цель наша, – писал Рохович, – может быть только одна: по возможности расширить наш товарообмен с Германией и сделать его возможно более для нас выгодным”18. По его мнению, увлечение части российского предпринимательства, некоторых политиков и бюрократов “крикливыми фантастическими теориями” может только помешать этому.

В первой половине 1914 г. редакция “Русского слова” попыталась организовать своего рода дискуссию по проблеме русско-германского договора: она предоставила возможность высказаться не только Гольдштейну, но и другим специалистам по экономическим вопросам. Все, выступившие на страницах “Русского слова”, признавали ненормальность русско-германских отношений в торговой сфере, но расходились в оценке перспектив их дальнейшего развития.

Член Госсовета, бывший министр торговли и промышленности В. И. Тимирязев, соглашаясь с Гольдштейном в том, что России необходимо развивать более тесные отношения с другими странами и диверсифицировать свой экспорт и импорт, считал, что делать это надо в дополнение к тесным торговым связям с Германией, а не в ущерб им. Он не скрывал опасений, что правительство России на предстоящих переговорах о новом торговом договоре согласится облегчить ввоз изделий германской индустрии в обмен на снижение высоких германских таможенных пошлин на ввозимые из России продукты питания.

Тимирязев предупреждал, что это поставит развивающуюся и еще довольно слабую российскую промышленность в неблагоприятные условия конкуренции. Добиваться снижения германских пошлин на продукцию русского земледелия “во что бы то ни стало, ценою серьезного потрясения нашей покровительственной системы было бы, – по его словам, – весьма опасно для России, для ее молодой промышленности, и послужило бы, пожалуй, лучшим способом, чтобы обратить Россию в “колонию” Германии”19. Бывший министр торговли и промышленности высказывал уверенность, что будущее России связано с развитием высокотехнологичного индустриального сектора экономики, а потому развивать сельское хозяйство за счет промышленности – это неправильный путь.

Иную точку зрения высказывал А. И. Шингарев, считавшийся в кадетской партии специалистом по аграрному вопросу и впоследствии, после Февральской революции, ставший министром земледелия во Временном правительстве. Он настаивал на том, что при заключении нового торгового договора с Германией нужно учитывать, в первую очередь, интересы сельского хозяйства, поскольку им занимается большинство населения Российской империи20.

Известный экономист, член Академии наук, профессор И. И. Янжул считал, что не следует называть Россию колонией Германии. Экономическая зависимость, действительно, существует, но она взаимная, а потому “конфликты невыгодны Германии не менее, чем нам”21. Он объяснял эту зависимость от западного соседа “нашей отсталостью, нашим невежеством и ленью”.

На те же самые национально-психологические факторы указывал и лидер партии конституционных демократов П. Н. Милюков, считавший, что вряд ли стоит ожидать серьезных изменений в характере товарообмена между двумя странами22.

Большую озабоченность части русской прессы накануне первой мировой войны вызывал стимулированный системой ввозных свидетельств и усиливавшийся из года в год вывоз немецкого хлеба в ряд европейских государств, где он успешно конкурировал с русским, а также начавшийся с 1906 г. активный ввоз немецкого хлеба, прежде всего ржи, в пределы самой Российской империи.

Некоторые влиятельные органы русской прессы (“Новое время”, “Утро России”, “Московские ведомости”) усматривали главную причину победы немецких аграриев над русскими именно в системе экспортных премий, существовавшей в Германии, и призывали русское правительство на предстоящих торговых переговорах с Берлином добиться ликвидации практики выдачи ввозных свидетельств или же установить аналогичную систему поощрения в отношении отечественных экспортеров хлеба.

На страницах “Нового времени”, одной из самых влиятельных и популярных газет России начала XX в., известный публицист М. О. Меншиков летом 1913 г. с тревогой отмечал, что в последнее время Россия теряет Германию как ценный рынок сбыта для своей сельскохозяйственной продукции и сама попадает все в большую зависимость от ввоза германского хлеба, превращаясь в “колонию” Германии. Меншиков объяснял эти успехи германского земледелия, в первую очередь, эксплуатацией России. Подъем германского зернового производства произошел, по его словам, вследствие того, что Германия после вступления в силу торгового договора 1904 г. “присосалась к России, как гигантская пиявка”23.

Последствия этого договора, по мнению автора “Нового времени”, оказались для России более губительными, чем поражения на Дальнем Востоке в ходе войны с Японией: “мы и в мирном деле, какова хлебная торговля, встретились с опасным врагом… Еще задолго до военного столкновения мы оказались разбитыми на хлебном поле, и тихий погром в этой области нанес благосостоянию России более глубокие удары, чем Мукден и Цусима взятые вместе”24. В 1913 г., когда в русской прессе развернулось обсуждение проекта введения протекционистских пошлин против немецкого зерна, Меншиков на страницах “Нового времени” активно поддержал эту идею.

За введение таможенных пошлин на ввозимую в Россию и Финляндию аграрную продукцию выступили также газета партии прогрессистов “Утро России” и консервативные “Московские ведомости”25. Они указывали, что главную причину колоссального роста германского экспорта хлеба следует искать в демпинговой практике ввозных свидетельств и вывозных премий, которую эти газеты считали проявлением нечестной конкуренции со стороны Германии. Обе газеты делали вывод, что России нужно учиться у своего западного соседа умению отстаивать свои собственные интересы и умению защищать свои рынки от иностранной конкуренции.

Либеральные издания (“Русское слово”, “Русские ведомости”, “Вестник Европы”) и октябристский “Голос Москвы” занимали иную позицию. Они приходили к выводу, что угроза для отечественного земледелия со стороны немецкого зерна мнимая и специально раздувается заинтересованными кругами, в первую очередь, российскими аграриями.

Осенью 1912 г. “Голос Москвы” писал, что пока еще рано говорить об опасности для русского земледелия германской конкуренции внутри России: в 1910 г. Германия ввезла в Россию 6 млн. 442 тыс. пудов ржи, получив из России в семь раз больше – 46 млн. 36 тыс. пудов. Однако октябристской газете внушала определенные опасения сама тенденция постепенного освобождения Германии от зависимости от иностранных сельскохозяйственных продуктов. Ввоз в Россию германского зерна “Голос Москвы” рассматривал как признак нездорового состояния российского земледелия: “6 млн. пудов ржи – это капля в море, но в то же время это предупреждающий симптом серьезной болезни нашего экономического организма”26.

Чтобы эти негативные тенденции не углублялись, России, по мнению октябристов, пора “взять за образец Германию, экономическая политика которой направлена к всестороннему развитию производительных сил страны”27. В распоряжении германского земледельца, будь то крестьянин или помещик, дешевые удобрения, дешевые водные и железнодорожные фрахты, доступные кредиты, а самое главное – поощрение со стороны государства личной и общественной инициативы в аграрном секторе народного хозяйства. “Голос Москвы” отмечал, что результатом такой дальновидной политики государства стало вступление Германии в ряды стран-экспортеров зерна и исчезновение там продовольственного вопроса, который все еще остается актуальным для России.

“Русское слово” также считало, что российским с/х производителям пора учиться у своих немецких коллег ведению интенсивного сельского хозяйства и правильной организации хлебной торговли. Эта газета усматривала причины экономического завоевания Финляндии немцами не столько в субсидировании германским правительством экспорта хлеба, сколько в безынициативности и недостаточной деловой хватке российских предпринимателей, проигрывающих немцам в энергии и целеустремленности. Российские производители хлеба просто не умеют правильно организовать хлебную торговлю в Великом княжестве, неаккуратно доставляют товар, в плохой упаковке и мешках, что приводит к порче хлеба. Запретительные пошлины для Финляндии являются в этом случае лишь “поощрением инертности и рутины” отечественных хлеботорговцев, умеющих, по мнению “Русского слова”, “завоевывать” рынки только там, где нет конкуренции28.

“Русское слово” обращало внимание на то, что максимальный объем иностранного хлеба был ввезен в Россию в неурожайный 1908 год. Уже следующий 1909 г. дал очень хороший урожай, вследствие чего ввоз зерна и муки в Россию резко сократился с 16,5 млн. руб. до суммы в 7,6 млн). Количество импортируемой пшеницы упало с 5 млн. 150 тыс. пудов до 385 тыс. пудов, кукурузы – с 537 до 271 тыс., ржи – с 7 млн. 14 тыс. до 6 млн. 158 тыс. пудов29. Газета делала вывод, что приток иностранного, в первую очередь, немецкого хлеба усиливается в неурожайные годы и играет положительную роль, поскольку выступает в качестве регулятора хлебных цен на внутреннем российском рынке, смягчая последствия неурожая для российских потребителей. Установление запретительных пошлин на хлеб выгодно, по мнению “Русского слова”, лишь группе российских мукомолов, но для миллионов российских потребителей эта мера не может принести ничего кроме убытков (особенно в неурожайные годы).

Схожую точку зрения высказывал на страницах либерального журнала “Вестник Европы” Л. Литошенко, считавший естественным с экономико-географической точки зрения, что Германия снабжает своим хлебом западные окраины России – Польшу, Прибалтику, Финляндию. Ведь производящие большое количество ржи российские губернии, например, Подольская и Волынская, находятся дальше, чем Познань, “эта житница Германии”, дающая значительный избыток ржи над собственным потреблением. Он обращал внимание на то, что быстрое увеличение ввоза немецкой ржи совпало с неурожаем и малыми сборами этой культуры в самой России. К тому же 1905 – 1908 гг. были периодом наиболее высоких цен на внутренних рынках России, что повлекло автоматическое вытеснение русского зерна с рынков западных окраин.

Отмечая, что посевная площадь озимой ржи сокращается по всей России, Литошенко связывал это явление не с германской конкуренцией, а с общим сокращением спроса на рожь в мире: пшеничный хлеб все активнее вытеснял ржаной, а как кормовое средство рожь не выдерживала конкуренции с ячменем. Автор статьи в “Вестнике Европы” призывал не преувеличивать значение немецкой системы ввозных свидетельств, указывая, что “основанная на ней опасность недобросовестной конкуренции со стороны немецкой ржи представляется, скорее, потенциальной, чем фактически существующей”. Он оговаривался, что не исключает возможности введения пошлин на иностранный хлеб, но только как средство давления на Германию при предстоящих переговорах о новой торговой конвенции, “а не как средство ограждения интересов нашего сельского хозяйства от мнимой опасности германской конкуренции”30.

Тем временем правительство В. Н. Коковцова перешло к конкретным действиям по ограничению притока немецкого зерна и муки на рынки Российской империи: осенью 1912 г. оно приняло решение обложить привозимый из-за границы в Россию и Финляндию хлеб в зерне пошлиной в 30 коп. с пуда, а муку – 45 коп. с пуда. Министр торговли и промышленности С. И. Тимашев в июне 1913 г. представил данный законопроект в Совете министров, который одобрил его и в декабре 1913 г. внес на рассмотрение Государственной Думы.

27 марта 1914 г. законопроект об установлении пошлин на зерно, ввозимое в Россию, был принят депутатами после упорной борьбы между сторонниками (правые, октябристы) и противниками (кадеты) аграрного протекционизма. Хлеб в зерне, горох и бобы облагались теперь при ввозе в Россию по европейской границе пошлиной в 30 коп. с пуда. Подписанный Николаем II этот закон вступил в силу с 30 мая 1914 года. А 2 июня Дума рассмотрела и одобрила аналогичный законопроект, касавшийся Финляндии31. Как отмечает исследовавший историю развития русско-германских торговых связей Ю. Ф. Субботин, два эти закона 1914 г. свидетельствовали об обострении внешнеторговых противоречий с Германией и означали переход России к прямому аграрному протекционизму32.

Реакция российских газет на принятие этого законопроекта, направленного, в первую очередь, против Германии, не была однозначной. “Новое время” приветствовало решительную меру со стороны российского правительства, которая должна была, по мнению газеты, оказать отрезвляющее воздействие на Берлин, продемонстрировав, что Россия 1914 г. это не Россия 1904 г.: “Немцы привыкли к тому, чтобы мы причиняли себе вред для доставления им особой пользы, но теперь и они нисколько не сомневаются в том, что на такую бестолковость мы не пойдем”33.

“Русские ведомости” в целом положительно отнеслись к результатам думского голосования. В марте 1914 г. эта либеральная газета, характеризуя положение в хлебной торговле между двумя странами как “ненормальное”, писала, что победа немецкого хлеба над русским вызвана исключительно системой вывозных премий, и “мириться с этой победой мы не имеем никакого основания”. Пошлины на иностранный хлеб хотя бы отчасти могут парализовать вредное для российского земледелия действие системы ввозных свидетельств. Газета высказывала надежду на то, что в Берлине, убедившись в решительном настрое русского правительства, откажутся вовсе от действующей с 1894 г. системы субсидирования собственных с/х производителей. В этом случае перед Россией откроются перспективы отвоевания хлебных рынков скандинавских стран, откуда русское зерно было почти полностью вытеснено за последние годы немецким. “В этом был бы бесспорный выигрыш для русского сельского хозяйства, и в качестве боевого средства пошлины на немецкий хлеб можно, поэтому, принять”34.

Кадеты, голосовавшие в марте и июне 1914 г. в Государственной Думе против соответствующих законов, указывали в своей главной партийной газете “Речь” на негативные последствия их принятия для дальнейшего развития русско-германских торговых отношений. В конце апреля 1914 г. “Речь” сообщала о росте недовольства в Германии в связи с протекционистскими мерами властей России. Теперь России, были уверены кадеты, следует ожидать в ответ на репрессивные меры против немецкого зерна введения аналогичных мер против своих товаров, ввозимых в Германию. Следствием принятого Думой законопроекта станет обострение отношений между двумя странами не только в торговой, но – учитывая влияние юнкерских кругов Германии – также и в политической сфере. “Речь” предупреждала, что усиление в Берлине враждебных настроений против России может лишь ухудшить ее позиции на предстоящих торговых переговорах35.

Таким образом, уже за несколько лет до истечения срока действия торгового договора с Германией русская пресса активно обсуждала возможные меры экономического воздействия на Берлин ради достижения как можно более выгодных для российской экономики условий. Установление пошлин на иностранный хлеб, вокруг которого развернулась оживленная дискуссия на страницах русских газет и журналов, являлось одной из таких мер давления, но не единственной.

Осенью 1913 г. в “Русских ведомостях” появилась статья видного экономиста М. Н. Соболева с перечислением основных средств, с помощью которых Россия могла бы отстаивать свои требования на предстоящих переговорах с Германией. Наиболее эффективной мерой давления, по мнению Соболева, могло бы стать ограничение притока русских сезонных сельскохозяйственных рабочих в Германию36. Правда, автор статьи оговаривался, что в данном случае нужно действовать очень осторожно, поскольку эта мера ударит и по самой России, точнее, по положению тех трехсот тысяч наемных работников из Белоруссии и Польши, которые ежегодно переходили русско-германскую границу для заработков на полях юнкерских хозяйств восточной Германии. Соболев считал, что, если не будет таможенной войны с Германией, то нет никакого смысла полностью запрещать их сезонный отток в Пруссию. Можно создать лишь некоторые ограничения в свободном снабжении германского сельского хозяйства русской рабочей силой, что явится, по его словам, “полезным шахматным ходом” в будущих торговых переговорах.

В декабре 1913 г. на страницах “Голоса Москвы” против предложенной Соболевым меры выступил В. Быстренин, считавший ограничение свободного оттока с/х рабочих из западных губерний России в Германию чисто полицейской мерой. Она, по его мнению, ударит, прежде всего, по положению крестьян Белоруссии и Польши, где крестьянский труд оплачивается чрезвычайно низко. Быстренин напоминал, что Западный край имеет избыток свободных рук, который направляет в соседнюю страну. Всякая попытка ограничить такой отлив непременно пагубным образом отразится на положении местного крестьянства37.

Россия, подчеркивал Быстренин, вообще имеет небольшой выбор мер экономического воздействия на Берлин при предстоящих торговых переговорах, поскольку Германия год от года освобождается от хлебной зависимости от России. По приводимым им данным, русский вывоз хлеба в эту страну удерживался в 1913 г. на уровне 1903 г., да и то за счет усиленного экспорта ячменя и кукурузы. Что же касается пшеницы, ржи и овса, то вывоз этих культур падал. При интенсификации с/х производства в самой Германии мало шансов, что экспорт русского хлеба и других с/х продуктов в эту страну существенно увеличится.

Быстренин обращал внимание на то, что 86,1% всей вывозимой из России в Германию с/х продукции составляли кормовой ячмень и отруби, то есть те продукты, которые Россия продавала в явный ущерб своему собственному сельскому хозяйству. Быстренин полагал, что российскому правительству следует обложить вывозной пошлиной жмыхи, отруби и другие сельскохозяйственные отбросы, в огромном количестве вывозящиеся из России в Германию и служащие там кормом скоту. Хозяйства восточной Германии весьма заинтересованы в получении этих отбросов, и создание затруднений при их вывозе за Неман предоставит России определенные козыри в переговорах38.

Данное средство воздействия на Германию казалось российской прессе весьма эффективным и, кроме того, выгодным для отечественного животноводства, испытывавшего трудности из-за нехватки дешевых кормовых средств.

В “Новом времени” отмечалось, что массовый вывоз русских кормов (отрубей, жмыхов, овса, ячменя) за границу мешает развитию русского скотоводства. В результате поголовье рогатого скота в России за десятилетие 1900 – 1910 гг. уменьшилось с 41 млн. 146 тыс. до 36 млн. 511 тыс. голов, при том, что население страны за этот период возросло на 20%, а, следовательно, возросли и потребности в мясной продукции (газета оговаривалась, что нехватка кормовых средств является не единственной, но существенной причиной сокращения поголовья скота)39. В результате того, что немцы предусмотрительно отказались в 1904 г. от обложения пошлиной ввозимых к ним русских сельскохозяйственных отбросов, их ввоз в Германию возрастает в огромных масштабах. “Новое время” выражало надежду, что при заключении нового торгового договора российским представителям на переговорах удастся создать такое положение, при котором дешевые корма для скота будут •оставаться в. России, а не утекать в Германию.

С аналогичным предложением выступил издатель черносотенной “Земщины” С. А. Володимеров. В этой прогерманской газете летом 1913 г. он писал, что не следует вводить запретительные пошлины на ввозимую из Германии в Россию рожь, полагая, что данная административная мера может привести к резкому ухудшению русско-германских отношений40. Экономически гораздо более эффективным и политически безопасным средством давления на Германию Володимеров считал введение штрафов за вывоз из России отрубей и жмыхов, которые вместо того, чтобы идти на корм скоту в центральных губерниях Европейской России, все подчистую скупаются немцами. Пользу от этого получают, по его словам, только хозяйства Поволжья, выгодно продающие немцам имеющиеся у них в большом количестве отруби и жмыхи, Хозяйства же центральных губерний России “надрываются в безнадежной конкуренции” с германским сельским хозяйством. Чтобы не настраивать против себя немцев русское правительство может компенсировать такой неблагоприятный для Германии шаг, как полный запрет на вывоз русских кормов, открытием русского рынка для немецких сельскохозяйственных машин. Это, по мнению автора “Земщины”, обеспечит поддержание дружественных отношений с Германией.

Другая крайне правая газета “Русское знамя”, в отличие от “Земщины”, занимавшая накануне первой мировой войны антигерманскую позицию, шла гораздо дальше, предлагая в качестве эффективного инструмента экономического давления на Германию ввести казенную монополию на торговлю хлебом. Если экспорт зерна русское правительство возьмет в свои руки, то немцы должны будут опасаться полного прекращения поставок хлеба из России в случае обострения политических отношений между двумя государствами. Введение в России казенной монополии на хлеб, было уверено “Русское знамя”, поставит Германию в такое тяжелое положение, что “она вынуждена будет находиться у нас в полном повиновении”41.

Однако, как показывают цифры статистики, черносотенцы, писавшие об огромной зависимости Германии от поставок русского хлеба, были правы лишь отчасти. Германия, действительно, сильно зависела от ввоза из России ячменя (85% от всего ввезенного в Германию количества этого продуктам в 1913 г.), ржи (86%) и – в меньшей степени – овса (54%)42. Что же касается главного злака – пшеницы, то в последние годы перед первой мировой войной Германии удалось существенно сократить долю России в своем импорте: если в 1911 г. 45% всей ввезенной в страну пшеницы было доставлено из России, то в 1912 г. только 24,3%, а в следующем 1913 г. – уже 20,4%. Сокращение привоза из России компенсировалось за счет стран Нового Света – так, в 1913 г. 39,5% ввезенной в Германию пшеницы приходилось на США, а 17,5% – на Аргентину43.

Прекращение поставок русского хлеба в Германию, о котором мечтали черносотенцы из “Русского знамени”, могло произойти только в случае начала таможенной войны между двумя странами. С вероятностью этого приходилось считаться вследствие неуступчивости германского правительства, которое устами статс-секретаря внутренних дел К. Дельбрюка заявило в январе 1914 г. о своем намерении просто продлить действующий торговый договор с Россией На новый срок44. Тем самым Берлин недвусмысленно дал понять, что не желает вносить какие-либо изменения в торговый договор 1904 г. в духе ослабления аграрного протекционизма и не собирается идти на уступки России в торгово-экономической сфере.

Вероятность возникновения таможенной войны в ходе подготовки нового русско-германского торгового договора не раз становилась предметом обсуждения в русской прессе в 1912 – 1914 годах. “Утро России” считало, что таможенной войны с Германией не стоит опасаться45. Оптимизм газеты прогрессистов основывался на следующих соображениях: учитывая характер российско-германской торговли (Россия поставляет в Германию в основном продукты сельского хозяйства, получая преимущественно промышленные товары) России в случае таможенной войны будет легче переориентировать свой экспорт на другие страны, чем Германии найти новые рынки сбыта для своих промышленных товаров взамен утерянного российского. По мнению прогрессистов, от прекращения привоза германских промышленных изделий Россия не пострадала бы, так как все необходимое можно было бы получить из Франции, Англии, Бельгии, США и других стран.

Что касается продукции сельского хозяйства, то спрос на зерно в мире стабильно растет, – отмечало “Утро России”. Если Германия не будет закупать российскую пшеницу и заменит ее аргентинской или канадской, то соответственно уменьшится объем аргентинской и канадской пшеницы на других рынках – в Англии, Бельгии, Голландии, Италии. Туда и направится в этом случае экспорт пшеницы из России. Рожь и овес немцы сами вывозят в скандинавские страны. Если прекратится вывоз и этих культур из России в Германию, то немцы вынуждены будут всю производимую ими рожь и овес оставлять для внутреннего потребления, прекратив их экспорт в страны Северной Европы. Таким образом, российскую рожь и овес можно будет переориентировать с германского рынка на опустевшие скандинавские. Ячмень и лен Германия ввозит из России в таких количествах, что в случае таможенной войны она не найдет им замену в других странах и должна будет резко сократить их потребление. “Утро России” делало вывод, что вследствие этого Германия не решится на развязывание торговой войны с Россией.

Однако большинство периодических изданий не были настроены столь оптимистично, как “Утро России”. Некоторые из них даже не исключали возможность перерастания русско-германской таможенной войны в вооруженный конфликт.

В опубликованной в “Московских ведомостях” в мае 1914 г. статье “Накануне войны” консервативный публицист К. Н. Пасхалов обращал внимание на тот факт, что военные приготовления Германии и ее австрийского союзника против России особенно усилились именно в тот момент, когда в России развернулось общественное движение за пересмотр условий торгового договора 1904 г., когда стали все громче раздаваться призывы освободиться от “тяжкого экономического ига” Германии. Единственный смысл для Берлина идти на столь большой риск, как развязывание войны, – это “экономическое завоевание России”, без которого, считал Пасхалов, Германия не сможет существовать. Растущей колоссальными темпами промышленности Германии необходимы были новые рынки сбыта. Самым удобным и многообещающим представлялся российский рынок.

Если германская промышленность потеряет его, то она, был уверен Пасхалов, потерпит полное крушение. “Поэтому Германии во что бы то ни стало необходимо, добром или угрозами, силой или хитростью, но заставить нас подчиниться ее экономическим интересам, и только в этом случае мы избегнем войны”46. Если Германия получит полное удовлетворение своих экономических интересов в новой торговой конвенции, то на риск войны с Россией она не пойдет. Правда, сам Пасхалов не верил, что Россия сможет добровольно согласиться с ролью колониально-сырьевого придатка империи Гогенцоллернов, удовлетворив все ее аппетиты в новом договоре. “Отсюда и вероятность, что мы накануне войны”, – пессимистически писал автор “Московских ведомостей” за два месяца до объявления Германией войны России.

Большинство российских изданий того времени не заходило так далеко, как “Московские ведомости”, не скрывавшие своих опасений по поводу возможной военной агрессии со стороны Германии в целях экономического ограбления России. Чаще на страницах российских газет высказывалось другое предположение – о намерении берлинского правительства, самому сохраняя нейтралитет, создать для России внешнеполитические затруднения и, воспользовавшись ими, снова заставить Россию пойти на уступки в торгово-экономической сфере. Тем более что в русском обществе была широко распространена вера в то, что именно Берлин подтолкнул русские правящие сферы к дальневосточной авантюре и тем самым к войне с Японией в 1904- 1905 гг. для того, чтобы, воспользовавшись тяжелым положением России, навязать ей разорительный торговый договор.

На этот раз, утверждали многие российские периодические издания, Берлин попытается снова разыграть против России дальневосточную карту, натравив на Россию уже не Японию, отношения с которой после Портсмутского мира значительно улучшились, а Китай, руководимый честолюбивым диктатором Юань Шикаем. Если к войне с Японией привела борьба за сферы влияния в Корее и Маньчжурии, то причиной русско-китайского военного столкновения, вполне серьезно ожидавшегося русской прессой в 1913 – первой половине 1914 гг., могло стать российское покровительство монгольским сепаратистам, провозгласившим в 1912 г. отделение Внешней Монголии от Китая.

Многим российским газетам казалось вполне вероятным, что Берлин может также использовать антагонизм между Россией и Австро-Венгрией, их соперничество за влияние на Балканах для того, чтобы в выгодный для себя момент использовать русско-австрийскую войну для решения собственных, прежде всего, экономических задач. Если Германии удастся этот политический ход, отмечалось в редакционной статье “Утра России” в феврале 1914 г., то “свой нейтралитет по отношению к России она продаст за приличное вознаграждение – за убийственный для русской промышленности торговый договор”47.

Учитывая возможность международных осложнений в преддверии переговоров с Берлином, “Русское слово” призывало к консолидации общественных сил для подготовки нового торгового договора с Германией. “Для того, чтобы германская дипломатия не застала нас врасплох при переговорах о возобновлении торгового договора, необходима дружная работа правительства и общества… Если через три года курс нашей внутренней политики останется без перемен, торгово-политические результаты будут нисколько не лучше”, чем в 1904 году48. Таким образом, это либеральное издание использовало вопрос о подготовке нового торгового договора с Германией для того, чтобы еще раз обратиться к властям с призывом “объединить усилия правительства и общества”, делая прозрачный намек на необходимость привлекать представителей буржуазии к выработке внешнеэкономической политики государства.

Изучение русской прессы за 1912 – 14 гг. показывает, что в России в то время нарастала тревога в отношении характера двусторонних экономических связей с Германией и динамики их развития. Газеты и журналы обращали внимание на огромную роль Германии в русском импорте и экспорте. Это порождало опасения, что хозяйственная зависимость повлечет за собой со временем и политическое подчинение России Берлину.

Особое внимание русской прессы в последние предвоенные годы привлекала проблема торговых отношений между Россией и Германией в сфере сельского хозяйства. Усиливавшаяся конкуренция со стороны Германии на европейском хлебном рынке, а также начавшееся с 1906 г. активное проникновение германского хлеба на внутренний российский рынок дали основание некоторым весьма влиятельным органам прессы, прежде всего, “Новому времени”, заявить, что Россия стремительно превращается в “колонию” Германии, а характер установившихся двусторонних связей в торговой сфере угрожает России потерей статуса великой державы.

Можно сделать вывод, что данные негативные тенденции в русско-германских торговых отношениях внесли свой вклад в дальнейшее усиление в России антигерманских настроений. Показательно, что в русской прессе пре-

валировало мнение, будто главной причиной успешного развития аграрного сектора в Германии и роста экспорта хлеба из этой страны была эксплуатация России (невыгодный для России, по мнению подавляющего большинства органов прессы, торговый договор 1904 г.) и нечестная конкуренция со стороны германских производителей (система ввозных свидетельств). О высоком технологическом уровне развития германского сельского хозяйства, которое – в отличие от русского – развивалось не экстенсивным, а интенсивным путем, упоминалось редко.

В преддверии переговоров между Санкт-Петербургом и Берлином о заключении нового торгового договора русские газеты и журналы обращались к анализу действовавшего на тот момент торгового соглашения 1904 года. Русская пресса была практически едина в оценке этого договора как очень выгодного для германской стороны и невыгодного (а то и просто разорительного) для России. Раздавались призывы освободиться от “тяжкого экономического ига Германии”, наложенного, якобы, на Россию этим договором.

Однако внимательное изучение условий торговой конвенции 1904 г. позволяет сделать вывод, что в своих оценках русская пресса в начале XX в. существенно сгущала краски. Представление о разорительности для России торгового договора 1904 г. не соответствовало действительности. Тем не менее, оно получило широкое распространение в русской прессе, активно обсуждавшей в 1912 – 1914 гг. различные средства и методы экономического давления на Германию с целью изменения действовавшего торгового соглашения в выгодном для России направлении.

Поддержка значительной частью русской прессы идеи о введении высоких пошлин против ввозимой из Германии с/х продукции свидетельствует, насколько неуверенно русское общество чувствовало себя перед лицом мощной экономически развитой Германии, чья конкуренция угрожала не только слабой российской промышленности, но ставила под удар и традиционно сильные позиции России в сфере хлебной торговли.

Примечания

1. АСТАФЬЕВ И. И. Русско-германская торговля в период империализма (опыт источниковедческого анализа). Вестник МГУ. Сер. 8. История. 1978, N 2, с. 73, 80.

1. Ostelbische Agrargesellschaft im Kaiserreich und in der Weimarer Republik: Agrarkrise – jimkerliche Interessenpolitik – Modernisierungsstrategien. Berlin. 1994, S. 33 – 50.

1. PFLANZE O. Bismarck. Der Reichskanzler. Munchen. 1998, S. 208 – 216.

1. FESSER G. Reichskanzler Furst von Bulow. Architekt der deutschen Weltpolitik. Leipzig. 2003, S. 89 – 91.

1. ВИТТЕ С. Ю. Воспоминания. Т. 2. М. 1960, с. 317.

1. Материалы к пересмотру торгового договора с Германией. Вып. 1. Договор о торговле и мореплавании между Россией и Германией от 29.1.1894 и дополнительная к нему конвенция, заключенная 15.VII.1904 с относящимися к ним конвенционными тарифами. СПб. 1912, с. 194 – 219.

1. МИЛЛЕР К. К. Система ввозных свидетельств в Германии. СПб. 1912, с. 29.

1. ГОЛЬДШТЕЙН И. М. Русско-германский торговый договор и следует ли России быть “колонией” Германии. М. 1913, с. 8

1. Там же, с. 12 – 14.

1. ДЕНИСОВ В. И. Экономическое завоевание Германией финляндского рынка. Постепенное уменьшение сбыта из России сельскохозяйственных продуктов в Финляндию. СПб. 1911, с. 15.

1. Там же, с. 4.

1. ГОЛЬДШТЕЙН И. М. Русско-германский торговый договор и задачи России. М. 1912; ЕГО ЖЕ Германские синдикаты и русский экспорт. М. 1914.

1. Русское слово. 12.II.1913.

1. Там же, 5.II.1914.

1. Утро России. 12.II.1913.

1. Русские ведомости. 7.III.1914.

1. Речь. 20.II.1914.

1. Там же.

1. Русское слово. 28.II.1914.

1. Там же.

1. Там же.

1. Там же.

1. Новое время. 24.VIII.1913.

1. Там же.

1. Утро России. 31.X.1912; Московские ведомости. 2.VII.1913.

1. Голос Москвы. 18.X, 4.XI.1912.

1. Там же.

1. Русское слово. 31.X.1912.

1. Там же.

1. Вестник Европы. 1913. Январь, с. 363, 371.

1. САННИКОВ Л. И. Таможенная политика России по отношению к Германии накануне первой мировой войны (1912 – 1914 гг.). Ученые записки Ленинградского госпединститута им. А. И. Герцена. Т. 314. Л. 1967, с. 208 – 210.

1. СУББОТИН Ю. Ф. Россия и Германия: партнеры и противники (торговые отношения в конце XIX в. – 1914 г.). М. 1996, с. 196.

1. Новое время. 4.VI.1914.

1. Русские ведомости. 19.III.1914.

1. Речь. 22.IV.1914.

1. Русские ведомости. 15.XI.1913.

1. Голос Москвы. 5.XII.1913.

1. Там же.

1. Новое время. 21.VII.1913.

1. Земщина. 1.VIII.1913.

1. Русское знамя. 4.VII.1914.

1. ЛЯЩЕНКО П. И. Зерновое хозяйство и хлеботорговые отношения России и Германии в связи с таможенным обложением. Пг. 1915, с. 70.

1. АВЕТЯН А. С. Русско-германские дипломатические отношения накануне первой мировой войны 1910 – 1914. М. 1985, с. 61.

1. FISCHER F. Krieg der Illusionen. Die deutsche Politik von 1911 bis 1914. Dusseldorf. 1969. S. 528 – 529.

1. Утро России. 15.VIII.1913.

1. Московские ведомости. 15.V.1914.

1. Утро России. 2.II.1914.

1. Русское слово. 31.I.1914.

Котов Борис Сергеевич – ведущий специалист Российского государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ).

Вопросы истории. – 2012. – № 2. – C. 104-118