Москва. Поздняя весна. Воздух над нагретым асфальтом дрожал, как прозрачная пленка. Из окна квартиры на высоком этаже нового, сверкающего стеклом жилого комплекса виднелся целый лес таких же башен – острых, самодовольных, упирающихся в белесое небо. Мир успеха, застывший в бетоне.
Аня прижалась лбом к прохладному стеклу. Ей четырнадцать, скоро пятнадцать. Казалось, вся жизнь должна была быть впереди, яркая и громкая, как этот город за окном. Школа с углубленным английским, планы на лето в Италию (мама уже вовсю листала путеводители), мечты о художественной школе – она так хотела научиться рисовать людей в движении. Но сейчас… сейчас внутри все было тяжело и странно пусто.
«Анечка! Завтрак!» – голос мамы, Ольги, прозвучал из кухни, привычно бодрый, но с легкой, едва уловимой ноткой напряжения. Как струна, которую чуть перетянули.
Аня оторвалась от окна. В ноге – опять. Тупая, ноющая боль, будто кто-то вкрутил ржавый гвоздь глубоко в кость. Не в колене, не в лодыжке – где-то внутри. И усталость… не та, что после физры или прогулки. А какая-то всепроникающая, как свинцовый плащ. Она шла в ванную, и несколько шагов по коридору казались восхождением на Эверест.
– Ты опять бледная, солнышко, – встревоженно сказала Ольга, когда Аня села за стол. Она положила руку ей на лоб. – Температуры вроде нет… Спишь плохо?
– Нормально, – пробормотала Аня, ковыряя ложкой в каше. Аппетита не было. Вообще. Уже несколько дней. – Просто нога болит. Наверное, потянула на физре.
– Опять? – Нахмурился Дмитрий, папа, откладывая планшет с утренними новостями. Успешный финансист, чуть седеющий у висков, он привык решать проблемы быстро и эффективно. – Ты же говорила в прошлый раз. Должно было пройти. Может, к ортопеду? Или к спортивному врачу?
Ольга перехватила его взгляд. В ее глазах мелькнул тот самый страх, который они оба старательно гнали прочь последние недели. Странная усталость Ани, ее бледность, участившиеся легкие синяки на руках, которые она объясняла неловкостью, и вот теперь эта постоянная боль… Слишком много совпадений.
– Не к ортопеду, – тихо сказала Ольга, глядя на дочь, которая старательно, но без энтузиазма ела кашу. – Я записала нас к педиатру. В «Скандинавию». На сегодня, на 14:00. Отпросилась с работы.
Дмитрий открыл рот, чтобы возразить – зачем паниковать, может, просто авитаминоз? – но увидел выражение лица жены. И этот взгляд… Он знал его. Так смотрели в прошлом году, когда у Ольги подозревали… но тогда обошлось. Напряжение повисло в воздухе густым, липким сиропом. Аня почувствовала его и насторожилась.
– Мам, пап, что такое? Я же говорю – потянула. Ну, к врачу, так к врачу, – она попыталась улыбнуться, но улыбка получилась кривой и быстро соскользнула.
Дорога в клинику была какой-то сюрреалистичной. Солнце светило, люди спешили по своим делам, пахло бензином и цветами. Аня сидела на заднем сиденье машины отца, уткнувшись носом в телефон, но не видя экрана. Боль в ноге пульсировала в такт биению сердца. Мама молчала, глядя в окно, пальцы нервно перебирали ручку сумки. Папа слишком сосредоточенно вел машину, избегая пробок с непривычной агрессией.
«Скандинавия» встретила их прохладой, стерильным запахом и тихим гулом. Все было слишком красиво, слишком дорого, слишком… ненастояще. Педиатр, молодая, улыбчивая женщина, внимательно выслушала жалобы Ани и мамины дополнения. Осмотр был тщательным. Слишком тщательным. Врач щупала лимфоузлы на шее, под мышками, в паху. Замеряла температуру. Смотрела горло, слушала сердце и легкие. Пальпировала живот. Ее улыбка постепенно таяла, уступая место профессиональной сосредоточенности.
– Усталость, бледность, боль в костях, легкие синяки… – она перечисляла, глядя не на Аню, а на родителей. – И вы говорите, это продолжается уже несколько недель? Аня, ты не худела в последнее время?
Аня пожала плечами. Не замечала. Мир сузился до странного выражения лица врача и внезапно похолодевших рук мамы, которая сидела рядом.
– Мне бы хотелось сделать несколько анализов крови, – сказала врач, набирая что-то на компьютере. Ее голос был ровным, но в нем появилась какая-то новая, тяжелая нота. – Срочно. Развернутый клинический и биохимию. Плюс… – она немного запнулась, – …прокальцитонин, СРБ, ЛДГ. И… я рекомендую сразу сделать УЗИ брюшной полости. И рентген бедра, где болит.
– Это… это что-то серьезное? – Дмитрий наклонился вперед. Его голос, обычно такой уверенный, дрогнул.
– Не будем забегать вперед, – ответила врач, избегая прямого взгляда. – Но анализы нам нужны как можно скорее. Чтобы исключить… разные варианты.
Слово «исключить» прозвучало как приговор. Аня почувствовала, как холодная волна страха поднимается от живота к горлу. Она посмотрела на маму. Ольга сидела очень прямо, лицо было как маска, только губы чуть подрагивали. Папа нервно постукивал пальцами по колену.
Процедуры прошли как в тумане. Укол в вену (медсестра долго искала сосуд, Аня была слишком бледна). Холодный гель на живот для УЗИ. Тяжелая пластина рентгеновского аппарата. Ожидание в уютном, но душном кабинете ожидания, где журналы о здоровом образе жизни и дорогих курортах казались злой насмешкой.
Вернулась медсестра. Лицо непроницаемое.
– Доктор просит вас пройти в кабинет. С результатами.
Они шли по коридору. Шаги родителей звучали гулко и неестественно громко в тишине клиники. Аня держалась за мамину руку. Та сжала ее пальцы так, что кости хрустнули.
Врач сидела за столом. Перед ней лежали распечатки анализов. Ее лицо было пепельно-серым. Улыбка исчезла бесследно.
– Садитесь, пожалуйста, – ее голос был тихим, почти шепотом. Она посмотрела сначала на родителей, потом на Аню, и в ее глазах было что-то невыносимое – жалость и ужас.
– Результаты… – она сделала паузу, словно набирая воздух перед прыжком в ледяную воду. – Они тревожные. Очень тревожные. Гемоглобин критически низкий. Тромбоциты – тоже. Лейкоциты… зашкаливают. И лимфобласты… их много. Очень много.
В кабинете повисла мертвая тишина. Словно выключили звук у всего мира. Аня не понимала терминов, но она видела, как папино лицо стало абсолютно белым, как мел. Как мама вцепилась в подлокотник кресла, что ее пальцы побелели. Как по щеке мамы скатилась первая слеза. Быстро, молча.
– Что… что это значит? – выдавил из себя Дмитрий. Голос был чужим, хриплым.
Врач смотрела прямо на Аню, и ее взгляд был полон невероятной, сокрушающей грусти.
– Аня, дорогая, – начала она, и голос ее сорвался. Она кашлянула. – Результаты… они указывают на очень серьезное заболевание крови. Мы подозреваем… острый лимфобластный лейкоз. Это… простыми словами – это рак крови.
Слово «рак» ударило в тишину, как обух топора. Оно было тяжелым, чугунным, нереальным. Аня услышала, как мама вскрикнула – коротко, резко, как от удара ножом. Папа схватился за голову, его плечи содрогнулись. Аня сидела, не двигаясь. Слово «лейкоз» она слышала где-то, в кино, в грустных постах. Оно не имело к ней никакого отношения. Никакого! Она просто потянула мышцу! У нее экзамены! Италия!
– Нет… – прошептала она. – Это ошибка. Не может быть…
Но взгляд врача, не сдержавшего слез, рыдания мамы, сжатое в кулак отчаяние папы – все это было страшнее любых слов. Пол под ногами перестал существовать. Стеклянные небоскребы за окном клиники поплыли, расплылись в серой, безразличной мгле. Мир, ее надежный, понятный, полный планов мир, рухнул в одно мгновение, оставив после себя только ледяной ужас, боль в ноге и это страшное, непроизносимое слово, висевшее в воздухе тяжелым, ядовитым облаком: лейкоз.
