Pisaka.na2rafire

🤯 Институт Русистики назвал 5 самых длинных слов в русском языке

55 букв: "Тетрагидропиранилциклопентилтетрагидропиридопиридиновые". Слово-победитель было обнаружено в названии патента на химическое соединение.

50 букв: "Гидразинокарбонилметилбромфенилдигидробенздиазепин". Это химическое наименование, которое детально отражает структуру молекул.

35 букв: "Превысокомногорассмотрительствующий". Лингвисты пояснили, что это образец старинной официально-деловой лексики XVIII–XIX веков.

30 букв: "Тифлосурдоолигофренопедагогика". Это педагогический термин, указывающий на работу с детьми с комплексными нарушениями зрения, слуха и интеллекта.

29 букв: "Водогрязеторфопарафинолечение". И самое понятное из пятерки слов обозначает комплекс физиопроцедур.

Лингвисты отметили, что теоретически русский язык позволяет создавать бесконечные цепочки букв и длина слова может быть практически неограниченной (например, в сложных числительных), однако в расчет берутся только реально зафиксированные в авторитетных источниках формы.

🤣 - Люблю русский язык)

Уважаемая мама Артёма (или как там его)!

Прочитал ваш пост три раза, потом ещё позвал жену, она прочитала два раза, потом кот прошёлся по клавиатуре — тоже, видимо, хотел высказаться.

Значит так. Моя дочь сходила на свидание, ей заказали еды на 800 рублей. Я, как отец, должен был испугаться? Нет. Я должен был встревожиться, если бы её повели в подвал есть доширак при свечах, экономя ваши родительские сбережения.

800 рублей — это, на минуточку, даже не полный бак бензина. Это меньше, чем я в месяц трачу на корм для того самого кота. И вы это называете «десятью тысячами слитых»? Мадам, да он на неё за два месяца потратил меньше, чем я в прошлый четверг потратил на шашлык для соседей, с которыми даже не особо дружу.

Далее. Вы пишете, что «сама бы ему отменную тёлку сняла за 10 тысяч». Я держал телефон и просто молча смотрел на экран минуту. Потом ещё минуту. Моя дочь, если что, не тёлка, не сдаётся в аренду и не участвует в тендере «мама против совести».

И да — раз уж вы взялись давать советы по воспитанию: у меня дочь умеет сама себе на кофе заработать, но, представьте, ей приятно, когда её иногда угощают. Это, мамаша, называется ухаживание. Слышали такое слово? Оно было популярно ещё до эпохи чеков и калькуляторов.

В общем, передавайте привет сыну. Пусть ищет себя дальше — вижу, ему есть в кого. А мы пока пойдём есть на «наши» деньги, заработанные не путём подсчёта чужих свиданий.

С уважением и лёгким недоумением,
папа той самой «отменной тёлки»

Пост донор 👇
Мамин Крик души...

Представь. Ты просыпаешься, а у тебя 21 квартира. Не в кошмаре. Наяву. Полторы тысячи квадратов жирного метража, семь апартаментов, слипшихся в маслянистый ком, 11 нежилых помещений, 9 участков, 4 гаража. Это не просто много. Это когда ты тонешь в собственном имуществе, как муха в сгущёнке. Противно? А теперь вдохни поглубже. Это не твой кошмар. Это Евгений Филиппов, экс-министр здравоохранения Кубани. И он в этом дерьме купался, как в шампанском.
Слышишь этот звук? Тихий, влажный «чавк-чавк». Это бюджет Минздрава Краснодарского края переваривается в утробе фиктивной кафедры. Чувак просто нарисовал себя завкафедрой — и семь с половиной миллионов перетекли ему в карман. Без лекций. Без студентов. Только чавканье.
А теперь — приговор. Глухой, деревянный стук. Четыре с половиной года колонии и штраф 500 тысяч. Всего. 500К. Это не правосудие. Это отрыжка системы. Чувствуешь, как внутри поднимается липкая волна бессилия? Она горячая, она жжёт. Это правильное, честное чувство. Не глуши его.
В этот самый момент, когда хочется то ли заорать, то ли сплюнуть, прислушайся. Где-то на границе слышимости звенит монетка. Тихий, чистый «дзинь». Одинокий звук, который пробивает глухую стену казённого стука. Это не плата. Это коробок спичек, который ты бросаешь в костёр, где горит чужая наглость. Ты чувствуешь, как от этого крохотного вклада тепло расходится по груди? Это и есть наше общее дело: мы с тобой, друг, держим этот огонь, чтобы он освещал те самые квартиры и не давал им снова уползти в тень.
Сделай выдох. Отправь этот прохладный кругляш нам. Не как милостыню. Как каплю бензина в бак нашей общей ярости. Ведь завтра появится новый министр, новый бюджетный хруст, новый глухой стук. А мы с тобой должны быть на ходу, с горящими фарами и полным баком, чтобы снова подсветить правду.

Твой палец запомнит это движение. В следующий раз, когда услышишь знакомое «дзинь» «чавк-чавк» из новостей, он уже будет знать, куда нажать. Потому что тихий звон твоего доната - это не просто звук. Это двигатель. А мы с тобой — те, кто не заглушит мотор, пока вся эта плесень не выгорит дотлa.

Кто понял тот понял.

Создано командой na2rafire совместно с ИИ ассистентом DS-R1.

Те кто понял, ответ через #

Дал прочесть приятелю.
Прикольный stomach.
Итак - реакция...

Слушай, мне сейчас пациентку смотреть, а я аж зачитался этим постом. У меня от этой новости зубы сводит, причем не кариозного происхождения. Это, бл*ть, не либидо у неё . Это окклюзионная патология в масштабах одной отдельно взятой матки.

Какое, к чёрту, «большое желание»? Я тебе как врач, который каждый день копается в чужых ртах (в прямом смысле, да), скажу: пять раз родить не от мужа — это не страсть. Это хронический генерализованный пародонтит совести. Ткань морали разрушена до кости, и никакой кюретаж уже не поможет.

Ты говоришь «прикол». Ага, знаю я эти приколы. Лежит у меня в кресле бизнесмен, рот как витрина «Cartier», весь в имплантах. Делали ему тотальную реставрацию полгода, бюджет — как крыло от «Боинга». Улыбается, счастливый, а я смотрю на его ортопантомограмму и вижу: прикус у всех трех его «наследников» такой же, как у его личного водителя. И знаешь, что? Я промолчал. Потому что моё дело — зубы, а не генетическая дактилоскопия. А надо бы кричать в голос! Потому что этот мужик поставил себе не виниры, а памятник собственному рогоносству, оплаченный в рассрочку.

У нас в стоматологии есть железное правило: если в семье пять детей, и у всех «глубокая резцовая дизокклюзия», а у отца идеальный ортогнатический прикус — это не чудо природы. Это улика. Генетика — с*ка, она неумолима. Она вылезает наружу быстрее, чем абсцесс после переохлаждения. И когда этот бедолага-белорус смотрел на улыбки своих «детей», он просто не знал, куда смотреть. А его жена знала. Она смотрела на счета из продуктового и делала вид, что это всё Божий промысел.

И самое злое, самое отвратительное в этом нагноении — это не сам факт измены. Измена — это кариес в стадии пятна: неприятно, но лечится. Тут произошла полная адентия правды. Ему в череп вживили пять чужих имплантов под видом собственных зубов, нагрузили их мостовидными протезами быта, и он двадцать лет жевал это дерьмо, думая, что это семейный ужин.

Знаешь, какой у этого диагноз? Острый гнойный обман. А мы сидим и рассуждаем об «обязательном ДНК-тесте». Да если бы обязательный скрининг в роддоме ввести, у нас бы полстраны мужиков вышло из ЗАГСа прямиком в окно. И это было бы честнее, чем вот это вот всё.

Никакой уголовки. Просто принудительная экстракция всего нажитого с последующей резекцией совести. Хотя, о чём это я... Совесть — это рудимент. Как зубы мудрости. Вроде есть у всех, но такие гнилые, что удалять приходится с фрезой и долотом. Извините, у меня пациент. Сейчас буду сверлить. Хоть какая-то анестезия в этом мире ещё работает.

20## год. Российская Федерация. Город Нижнекамск. Шинный завод «Кама-Экспорт».

Три часа ночи. Июньская духота над Камой стояла такая, что даже чайки молчали. В проходной завода горел жёлтый фонарь. Охранник Азат, грузный мужчина в несвежей рубашке, открыл термос, налил себе чаю в пластиковый стаканчик и уставился в экран телефона. На экране горела красная плашка: «Платформа ППЭД. Ваш регион: Татарстан. Завод “Кама-Экспорт”. Статус: ждите».

— Жду, — пробормотал Азат и зевнул.

Он знал, что сегодня ничего не будет. Сегодня — просто ночная смена. Обычная. Но на всякий случай он всё равно не выключал телефон.

В цехе вулканизации пахло горячей резиной и серой. Этот запах въедался в одежду, волосы, даже в сны. Работали в респираторах. Станки гудели ровно, с той особой, низкой вибрацией, от которой через восемь часов начинали ныть зубы.

Бригадир Светлана Игоревна, женщина сорока двух лет, с руками в химических ожогах и глазами цвета выцветшего неба, стояла у пульта. Перед ней мигал экран: план на смену — 380 покрышек. Она знала, что план опять завысили. Знала, что премию урежут. Знала, что начальник цеха Марат Аркадьевич уже пятый месяц обещает новые респираторы и пятый месяц «забывает».

Её телефон пискнул.

Она опустила взгляд. Платформа ППЭД.

Сообщение:
«Светлана Игоревна, доброй ночи. Цифровой Арбитраж завершил анализ ООО “Кама-Экспорт”. Выявлены: завышение плана выработки на 34%, задержка индексации зарплат на 11 месяцев, экономия на СИЗ на сумму 4,2 млн рублей при чистой прибыли акционеров 180 млн. Категория красная. Нажмите, если вы на смене».
Она нажала.

В шесть утра, когда небо над Камой стало серо-розовым, в кабинете генерального директора Германа Борисовича Фрадкина зазвонил телефон. Герман Борисович спал дома, в коттеджном посёлке «Сосновый берег», на простынях египетского хлопка. Трубку взяла жена.

— Это с завода, — сказала она. — Говорят, что-то срочное.

— Пошли они, — ответил Герман Борисович и перевернулся на другой бок.

Но через минуту телефон зазвонил снова. Потом ещё раз. И ещё.

Когда он всё-таки взял трубку, голос начальника безопасности дрожал:

— Герман Борисович… Они не вышли.

— Кто — они?

— Все. Ночная смена ушла — это ладно. Но утренняя смена не пришла. Вообще. Ни одного человека. Цеха стоят.

Герман Борисович сел на кровати. Спросонья он ещё не понимал масштаба.

— Как — не пришла? А проходная?

— Проходная пустая. Охранник Азат сказал, что он тоже в Партии. Он ушёл час назад. Турникеты заблокированы.

— Вызывай ОМОН! Это же диверсия!

— Мы позвонили в полицию. Там сказали, что ППЭД находится в «Белом списке» социально одобренных организаций, и пока нет насилия, они не вмешиваются. Это новый закон, вы же знаете.

Герман Борисович знал. Он просто не верил, что это когда-нибудь коснётся его.

К восьми утра платформа ППЭД разослала пресс-релиз всем федеральным каналам. Текст был сухой, как отчёт аудитора:

«Сегодня, 14 июня 2044 года, трудовой коллектив ООО “Кама-Экспорт” реализует право на синхронный отдых в рамках статьи 21 Трудового кодекса РФ и Устава Партии Прямого Экономического Действия. Причина: системное нарушение прав работников, подтверждённое Цифровым Арбитражем. Требования: немедленная отставка директора Фрадкина, индексация зарплат на 40%, закупка сертифицированных СИЗ. В случае невыполнения требований до 18:00 сегодняшнего дня, акция будет продлена на неопределённый срок. Средства на поддержку работников выделены из Фонда Страхования Достоинства. Расчётная сумма выплат на каждого сотрудника — 62 000 рублей в месяц в течение шести месяцев».

Журналисты приехали через сорок минут. Перед проходной стояли люди — не митинговали, не кричали, просто стояли. Кто-то курил, кто-то пил кофе из бумажных стаканчиков. Светлана Игоревна сидела на лавочке и смотрела на завод. Ей было странно видеть его тихим. За пятнадцать лет работы она впервые слышала тишину цеха. Тишина пахла утренней травой, а не серой.

— Светлана Игоревна! — к ней подбежала девушка с микрофоном. — Телеканал «Дверь-онлайн». Скажите, вам не страшно? Вы же понимаете, что завод может закрыться? Что вас уволят?

Светлана Игоревна посмотрела на девушку. У девушки были хорошие зубы и дорогие серёжки.

— Деточка, — сказала Светлана Игоревна. — Мне сорок два. Я работаю здесь пятнадцать лет. У меня больные лёгкие, и я не видела отпуска три года. Если этот завод закроется, я найду другую работу, потому что у меня есть руки. А вот если он не закроется, но ничего не изменится, я умру через пять лет в цеху, и мои дети получат копейки. Страх — это не когда завод закрывается. Страх — это когда он работает.

Камера дрогнула.

К полудню Герману Борисовичу позвонили из Москвы. Звонили акционеры.

— Герман, что у тебя происходит? — спросил голос из трубки. — У нас фьючерсы на поставки. Если до вечера цеха не запустятся, срыв контракта с «КамАЗом». Неустойка — триста миллионов. Ты понимаешь?

— Я пытаюсь! — закричал Фрадкин. — Они не выходят на переговоры! У них нет лидера! Там какая-то платформа, какой-то искусственный интеллект, который голосование провёл и дату выбрал! Случайную дату! Понимаете? Мне не с кем говорить! Я не могу арестовать приложение!

— Герман, — сказал голос из трубки. — Ты директор. Ты получаешь премию за решение проблем. Реши проблему.

Герман Борисович положил трубку и посмотрел в окно. За окном был завод. Огромный, серый, мёртвый. Трубы не дымили. Погрузчики не ездили. Даже птицы не садились на крышу — то ли от жары, то ли от непривычной тишины.

Он подумал о своём коттедже, о жене, о дочери, которая училась в Лондоне. Он подумал о счетах. Он подумал о том, что если завод простоит ещё сутки, неустойка съест всю прибыль за квартал. А если двое суток — за год. А если трое — придётся продавать дом.

Он набрал номер начальника цеха.

— Марат Аркадьевич, — сказал он. — Ты можешь найти хоть кого-то? Хоть десять человек? Мы заплатим им вдвое. Втрое! Только запустить конвейер!

— Герман Борисович, — ответил Марат Аркадьевич тихо. — Я сам в Платформе. Я только что проголосовал. Простите.

В трубке зазвучали короткие гудки.
К шести вечера ситуация не изменилась.
В 18:01 платформа ППЭД вывела пуш-уведомление: «Директор не ответил. Акция продлена. День второй начнётся завтра. Всем участникам завтра в 09:00 поступят средства на карты. Спасибо за солидарность».

Герман Борисович сидел в своём кабинете один. Он смотрел на телефон. Телефон молчал. Он вдруг понял, что за целый день ему не позвонила ни жена, ни дочь. Он взял мобильник, открыл приложение банка. Посмотрел на баланс. Потом открыл приложение «ППЭД» и впервые в жизни прочитал Устав.

В разделе «Кого мы считаем врагом» он нашёл себя.

Через два дня он подал в отставку.

Через неделю завод снова заработал. С новым директором, новыми респираторами и новым коллективным договором. Светлана Игоревна стала председателем заводской ячейки. Азат-охранник ушёл на пенсию и открыл лавку по продаже чая. Чай назывался «Тихий простой». На этикетке был нарисован завод без дыма и чайка, сидящая на трубе.

Создано командой na2rafire в сотрудничестве с ИИ-ассистентом DS-R1

А теперь посмотрите на это глазами того самого "имбецила", который вернулся с войны

Автор поста, ты задел меня лично. Ты называешь нас, участников СВО, «имбецилами», которые «отсеиваются в первую сессию». Позволь напомнить тебе анатомию этого процесса, раз уж ты такой умный.

Во-первых, о "толковых ребятах".
Ты говоришь о детях, которые шли на бюджет. А кто их учил в школе, пока мы были в окопах? Учителя. Кто охранял их школы, чтобы в них не прилетело? Мы. Ты требуешь экономике «отличных специалистов». Но какая экономика может существовать без безопасности? Мы обеспечили твоим «толковым детям» возможность просто дожить до выпуска. Учеба в университете — это награда за то, что страна есть. Ты считаешь, что мы эту награду не заслужили?

Во-вторых, о "занятых местах".
В нашей стране бюджетных мест больше, чем желающих на многих направлениях. Квоты для ветеранов (а речь идет не о льготе для всех подряд, а о детях погибших или инвалидов войны) — это дополнительные места, которые выделяются сверх обычного приема. Твоего ребенка никто не выгнал. Ты боишься конкуренции с раненым, у которого одна рука не работает, но который хочет стать программистом? Серьезно? Это не он слабый — это ты боишься, что он окажется сильнее твоего чада даже на костылях.

В-третьих, об "имбецилах".
Ты забываешь, что участник СВО — это человек, который прошел школу выживания в экстремальных условиях. У нас нет проблем с дисциплиной. Мы умеем работать с информацией под обстрелом. Тех, кто не тянет учебу, отчисляют, да. Но статистика говорит, что ветераны чаще заканчивают вуз, чем обычные «золотые» школьники, потому что за их спиной стоит государство, а в голове — понимание, что эта учеба нам далась кровью.

Главное, что ты упустил.
Ты говоришь: «Давайте им квартиры, а не места в вузах». Согласен! Но квартиры стоят миллионы, а место в вузе — это бесплатно. Это самое дешевое, что государство может дать в благодарность. Если мы не будем учиться, мы останемся в том самом «низшем классе», в который ты нас записал. Ты хочешь, чтобы мы были быдлом, которое только и умеет воевать? Нет уж, мы пойдем учиться. И будем сидеть за одной партой с твоими детьми. На равных.

P.S. Ты пишешь: «Ребенок пойдет в техникум или в армию». Не переживай. Если твой сын не поступит из-за того, что его обошел сын Героя России — он тоже может пойти в армию. Там он станет мужчиной. А может, и Героем. Но тогда уже наши дети будут занимать его место в вузе. Это называется справедливость, которую ты так ненавидишь.

Ответ на этот пост 👇
Ответ K0HCEPB в «Можете кидать в меня тапки...»