KabachokTulio

Всем привет! Четвёртого октября 1957-го года человечество открыло путь в Космос. Многие недооценивают значимость этого события по влиянию на целое поколение людей, живущих в то время. И Гагаринский День Космонавтики – всего лишь следствие того прорыва в технологиях, которые позволили следующие, более сложные, космические старты. Сегодня предлагаю посмотреть на это событие глазами пяти современников этого события: тремя парами глаз советских людей (два конструктора и курсант) и двумя парами американских глаз (два мальчишки). Данным экспериментом мы установим, оказало ли это событие влияние на людей (или нет) и какое. Поехали!

Начнём мы с воспоминаний, которые нам оставил Борис Евсеевич Черток в своём монументальном труде «Ракеты и люди. Том 2. «Подлипки – Капустин Яр – Тюратам». На момент события, Борис Евсеевич находился в ОКБ-1 (т.е. на рабочем месте), непосредственного участия в запуске Спутника не принимал. По работе он занимался в тот момент, в первую очередь, системами ракеты Р-7. Напоминаю, что первый спутник был запущен на одной из ракет первой партии, которые только проходили испытания и первая ракета, которая достигла района цели на Камчатке, была запущена совсем недавно, 21 августа. Видимо поэтому всех руководителей на полигон решили не вызывать. В связи с этим есть один любопытный момент: Олег Генрихович Ивановский был в то время заместителем ведущего конструктора по первому спутнику, но Борис Евсеевич в своих воспоминаниях (даже обновлённых, во втором издании) пишет, что Олег Генрихович был ему известен только как ведущий конструктор по «Востоку» (это то что касается должности в ОКБ-1). Что это? Незнание или попытка сокрытия? Я больше склоняюсь к тому, что уже тогда люди не особо следили за всеми делами, которые творились на многотысячном предприятии. Но возвращаемся к первым воспоминаниям в главе 21 «Прорыв в космос»:

«…На заводе был круглосуточный аврал по изготовлению полированного шарика с четырьмя длинными хвостами – антеннами. Радисты согласовывали с Краюшкиным «входные сопротивления» для передатчика, поэтому антенны то удлинялись, то опять укорачивались. Рязанский по просьбе Королева разрабатывал и затем прослушивал на специальном приемнике кодированные сигналы. Этому писку было суждено в ближайшие недели потрясти весь мир. Но тогда ни на заводе, ни в КБ это никому и в голову не приходило. Охапкин со своими конструкторами круглосуточно торчали на заводе, чтобы успеть изготовить специальный обтекатель для зашиты этого красивого шарика.

Когда у нас в ОКБ начинали компоновку термоядерного боевого заряда для «семерки», я, изучая габаритно-установочные чертежи и электрические схемы, проникся трепетным уважением к этому произведению человеческого гения, который мы скромно называли «полезным грузом». И вдруг вместо многотонного «полезного груза» на «семерку» будет водружен шар чуть больше футбольного мяча, весом всего 80 кг. Его электрическая схема настолько элементарна, что ее может запросто воспроизвести любой юный техник.

В конце сентября ОКБ опустело. Вместе с «шариком», приспособлениями и обтекателем все причастные и привлеченные улетели на полигон. Оставшиеся болельщики следили по ВЧ-связи за подготовкой и обещали предупредить меня за сутки до пуска.
4 октября я приехал и влился в компанию дежурных, которых набилось в приемную и кабинет Королева, где стоял аппарат ВЧ-связи, человек тридцать. На другом конце связи, в бараке «двойки», по приказу Королева сидел наш комментатор, который, получая информацию из бункера, передавал ее нам.

Только вечером, в 22 часа 30 минут, мы услышали взволнованное сообщение, что старт прошел нормально. Еще через полтора часа уже совсем срывающимся голосом кто-то оттуда прокричал: «Все в порядке, он пищит. Шарик летает». Мы разъезжались из-под липок глубокой ночью, еще не подозревая, что отныне перешли в космическую эру человечества.

Это был шестой по счету старт «семерки». Из пяти предыдущих только две ракеты более или менее нормально прошли активный участок, две потерпели аварию и одна вообще не взлетела. Всей этой предыстории мир не знал, когда слушал голос Левитана: "Работают все радиостанции Советского Союза. Передаем сообщение ТАСС..."
Утренние газеты 5 октября успели поместить это сообщение. И только 9 октября "Правда" напечатала подробное описание спутника, его орбиты, радиосигналов и методов наблюдения. Публиковалось расписание пролёта спутника над городами страны и столицами многих стран мира. Впервые в ясную темную ночь на фоне неподвижных звезд можно было наблюдать одну быстро движущуюся. Это вызывало необычайный восторг.

По поводу этого исторического события столько сказано и написано, что очень трудно сообщить что-либо новое. <…>

Однако следует сделать некоторые комментарии.
В то время считали, что даже невооруженным глазом ночью без специальной оптики можно наблюдать подсвеченный солнцем спутник, но это неверно. Отражающая поверхность спутника была слишком мала для визуального наблюдения. На самом деле все видели вторую ступень ракеты – её центральный блок, которая вышла на ту же орбиту, что и спутник. Эта ошибка многократно повторялась в средствах массовой информации.

При старте ракеты, имевшей обозначение М1-1СП, произошло запаздывание выхода тяги основного двигателя блока «Г» на первую промежуточную ступень. Эта задержка могла привести к автоматическому отбою – сбросу схемы. Но «пронесло», на последних долях секунды временного контроля блок «Г» вышел на режим главной ступени.
На 16-й секунде полета отказала СОБ [система опорожнения баков]. Это привело к повышенному расходу керосина. В результате горючего в баке не хватило, чтобы дотянуть до расчетного времени, на которое был настроен интегратор, – 296,4 секунды. Двигатель выключился на секунду раньше аварийным сигналом «АКТ» [аварийный контакт турбины]. Турбина, освободившись от нагрузки керосинового насоса, пошла вразнос и выключила двигатель аварийным контактом, контролирующим число оборотов. В самом конце активного участка одна секунда работы двигателя существенно влияет на орбиту.

Ракета и спутник вышли на орбиту с апогеем примерно на 80-90 км ниже расчетного. Об этих замечаниях во всех последующих описаниях и сообщениях никакой информации не было.

Ни в ОКБ, ни у наших смежников никто не ожидал такого резонанса в мире. Наступило состояние опьянения неожиданным триумфальным успехом…»

Итак, мы посмотрели на событие со стороны «болельщика» за общее дело. Теперь перенесёмся в другое подразделение ОКБ-1 (сейчас предприятие называется РКК «Энергия» им. С.П. Королёва) и посмотрим на событие глазами заместителя ведущего конструктора по ПС-1 Олега Генриховича Ивановского. Многим Олег Генрихович знаком не только тем, что был ведущим конструктором корабля «Восток (о чём я писал выше), но и тем, что закрывал за Ю.А. Гагариным люк 12 апреля 1961 года. Поистине, знаковая фигура. Он оставил очень любопытные и приятные воспоминания, но только начиная с книги «Наперекор земному притяжению», о которой мы сейчас поговорим, он печатался под своей фамилией. До этого он писал под псевдонимом Алексей Иванов (книги «Впервые» и «Первые ступени»). Нас интересует глава, которая так и называется «Первый спутник»:

«…в начале сентября 1957 года группа конструкторов, испытателей и инженеров вылетела на космодром Байконур. Сергей Павлович приказал Михаилу Степановичу и мне отправляться туда же. На этом новом космодроме, с которого стартовали наши первые межконтинентальные, мне еще бывать не приходилось. <…>

Байконур мне открылся в первый приезд таким: по сторонам квадратной площадки шесть деревянных одноэтажных зданий барачного типа, посередине дощатый помост-площадка. На столбе — репродуктор. Кругом ни кустика, ни деревца, ни цветочка. Песок... Но поразил меня Байконур, конечно, и другим: громадой монтажно-испытательного корпуса. А уж о стартовом устройстве и говорить не приходилось. Перед ним только можно было молча снять шапку. Это было нечто фантастическое, грандиозное, доселе невиданное.

В монтажном корпусе была специальная комната, где и должны мы были готовить спутник. Громаду ракету готовили в большом соседнем зале. Быстро пролетели дни проверок, испытаний. Наконец спутник установили на специальную небольшую тележку и повезли к ракете. Поблескивая полушариями оболочки, он как бы светился от радости: «Вот я какой, смотрите! Скоро закроют меня обтекателем, а там и старт! Больше не увидите свое творение!»

Рядом с ракетой, важно лежащей на ложементах, наш шарик казался крошечным. Крюк подъемного крана поднял его к носовому отсеку ракеты. Обтекатель навсегда скрыл от глаз созданное нами детище.

В гулком монтажно-испытательном корпусе из репродуктора испытательной машины, стоящей неподалеку от ракеты, звонко донеслось: «Би-и-ип... би-и-ип... би-и-ип». Это был голос нашего первенца, и его слышали в ту ночь только мы. Мир его услышал позднее, 4 октября.

В зал подали мотовоз. Громадная ракета, уложенная па специальную платформу, поблескивая тридцатью двумя полированными соплами двигателей, подрагивая на стыках рельсов, медленно выползала в ночь. Рядом с ней, совсем рядом, шли Королев, его соратники по многим годам ракетной страды, члены Государственной комиссии. Шли молча. Медленно, держа шляпы в руках.

Неужели дожили? Неужели? Медленно уходила ракета в предрассветные сумерки, к стартовому устройству, к тем гигантским рукам, которые сначала обнимут ее, напоят, накормят топливом, подготовят к прыжку и отпустят в неведомое.

Минутная готовность. Какие же долгие, тягучие секунды! Наконец — отблеск пламени и гул, низкий, раскатистый гул. Ракету обволакивают клубы дыма. И вот неторопливо, уверенно белое стройное тело ракеты сдвинулось, поднялось, пошло... И — всплеск, ярчайший всплеск света! Пламя вырвалось из стен стартового устройства и разом обратило ночь в контрастный день. И тени — резкие, черные, ползущие по земле.

Ракета идет! Все быстрее и быстрее, все выше и выше. Пламя, кажется, бьет прямо в глаза, но расстояние смягчает отсвет, гул становится тише. Постепенно вступает в свои права ночь. Ракеты уже не видно, поблескивает лишь созвездие двигателей-огоньков. А потом вместо созвездия только одна звездочка. Но вот и ее не распознать среди настоящих, нерукотворных звезд...

Минута тишины, и... крик! Кричат все. Что кричат — не разберешь. Обнимаются, целуются, машут руками, кто-то налетел на меня, небритым подбородком поцарапал щеку, чуть не свалил с ног. Михаил Степанович!..

И на следующий день — сообщение ТАСС: «В результате большой напряженной работы научно-исследовательских институтов и конструкторских бюро создан первый в мире искусственный спутник Земли... По предварительным данным, ракета-носитель сообщила спутнику необходимую орбитальную скорость около 8000 метров в секунду. В настоящее время спутник описывает эллиптические траектории вокруг Земли, и его полет можно наблюдать в лучах восходящего и заходящего Солнца...»

Весть облетела весь мир. Наши газеты писали, что 10 октября спутник будет пролетать над городами: «...Вашингтон — в 14 часов 59 минут... Омск — в 21 час 06 минут, Пенза...» Рио-де-Жанейро... Манчестер... Ханькоу... Канберра... Ленинград... Москва...

И люди во всех странах поднимали головы к небу, смотрели, удивлялись, восхищались.

«Вы помните этот день? Неужели двадцать лет прошло? — писал в «Комсомольской правде» научный обозреватель Ярослав Голованов в октябре 1977 года. — Уже 20 лет. Количество только советских спутников серии «Космос» приближается к тысяче. Сообщения об их запуске в газетах ставят в подверстку — маленькими заплатками на те пробелы, которые образовались, когда встали на полосе другие, куда более важные материалы. Да и то верно: кого же сегодня можно удивить запуском спутника? Память коротка, а удивление человеческое еще короче. А ведь как недавно, в сущности, произошло это эпохальное событие! Ведь люди, которые монтировали спутник, устанавливали его под обтекателем ракеты, — это же совсем еще молодые люди!»

...Шел октябрь 1957 года. Мир повторял на все лады слово «спутник», а мы на космодроме уже готовили к пуску второй — ПС-2. Последние проверки систем и агрегатов ракеты-носителя. Пять ее частей — четыре боковых блока и один длинный, центральный — покоились на подковообразных ложементах-тележках. Толстые, черные жгуты — электрические кабели — большим количеством проводов соединяли ракетное нутро с контрольными пультами. Эти серые массивные ящики-комоды стояли в специальных пультовых комнатах.

— Товарищи, ребята! Бросайте-ка все, «стоп» испытаниям! Сейчас над нами ПС будет пролетать! Пошли во двор! — Чей-то громкий возглас сразу нарушил деловую обстановку в зале.
— Верно? Не врешь?
— Точно говорю. Пошли смотреть. Не видели ведь ни разу...
Вышли во двор корпуса. Солнце уже село. Небо на западе было чистое. Человек десять — пятнадцать, все, кто действительно смог отозваться на призыв «Бросайте все!», стояли у выхода из корпуса.
— А может, и не полетит, а? — пессимистично произнес кто-то.
— Как это — не полетит?.. Ты что? Думаешь, что говоришь? Летает ведь, уж скоро месяц как летает...
— Летать-то летает, — ответил тот же голос, — но увидим ли?
— Увидим, братцы, или не увидим, не в том суть. Важно, что он летает...
— Вон, вон он! Смотрите, летит, летит!

Разговоры сразу оборвались. По небу двигалась светлая звездочка. Это было необычно. Это было просто неестественно!

Всего месяц назад то, что завораживающе притягивало к себе взгляды тысяч людей, лежало за стенами вот этого монтажного корпуса...»

На этом предлагаю закончить смотреть на событие глазами конструкторов ракетной техники, они как говорится, «в теме», поэтому для них событие, как минимум, понятное. Но предлагаю перейти к нашему непричастному курсанту – к Юрию Алексеевичу Гагарину. Как же непричастному, спросите вы!? На тот момент курсант Гагарин был даже не лётчик ещё, а только учился, хоть и был уже на финишной прямой. Эта осенняя пора должна была навсегда ему запомниться, судя по насыщенности счастливыми событиями. О них он пишет в книге «Дорога в космос» (сразу оговорюсь, книга спорная в части того, что писал сам Гагарин, а что присланные помощники – специальные корреспонденты, и какие моменты были «заретушированы») в главе «Присяга на верность Родине»:

«…Приближалась страдная пора выпускных экзаменов. Целые дни мы проводили на аэродроме. В это время и случилось событие, потрясшее весь мир, – был запущен первый советский искусственный спутник Земли. Как сейчас помню, прибежал к самолетам Юрий Дергунов и закричал:

– Спутник! Наш спутник в небе!

То, о чем так много писала мировая пресса, о чем было множество разговоров, свершилось! Советские люди первыми в мире создали искусственный спутник Земли и посредством мощной ракеты-носителя запустили его на орбиту.

Вечером, возвратившись с аэродрома, мы все бросились в ленинскую комнату к радиоприемнику, жадно вслушиваясь в новые и новые сообщения о движении первенца мировой космонавтики. Многие уже наизусть знали основные параметры полета спутника: его скорость, которую трудно было представить, – восемь тысяч метров в секунду, высоту апогея и перигея, угол наклона орбиты к плоскости экватора; города, над которыми он уже пролетел и будет пролетать. Мы жалели, что спутник не прошел над Оренбургом. Разговоров о спутнике было много, его движение вокруг Земли взбудоражило все училище. И мы, курсанты, и наши командиры, и преподаватели задавали один вопрос: «Что же будет дальше?»

– Лет через пятнадцать, ребята, – возбужденно говорил мой друг Валентин Злобин, – и человек полетит в космос…
– Полетит-то полетит, но только кто? – подхватил Коля Репин. – Мы-то к тому времени уже старичками станем…

Спорили о том, кто первым отправится в космос. Одни говорили, что это будет обязательно ученый-академик; другие утверждали, что инженер; третьи отдавали предпочтение врачу; четвертые – биологу; пятые – подводнику. А я хотел, чтобы это был летчик-испытатель. Конечно, если это будет летчик, то ему понадобятся обширные знания из многих отраслей науки и техники. Ведь космический летательный аппарат, контуры которого даже трудно было представить, разумеется, будет устроен сложнее, чем все известные типы самолетов. И управлять таким аппаратом будет значительно труднее. <…>

Мы сразу постигли все значение свершившегося события. Полетела первая ласточка, возвестившая начало весны – весны завоевания просторов Вселенной. <…>

Наши выпускные экзамены проходили в дни всенародного энтузиазма, вызванного полетом спутника. Каждый курсант старался быть достойным этого исторического события, показать Государственной экзаменационной комиссии, что он сын своего времени и отличными знаниями вносит свой посильный вклад в успехи всего народа.

Председателем Государственной экзаменационной комиссии был полковник Кибалов – офицер, хорошо известный в авиационных кругах, готовящих кадры для Военно-воздушных сил, и давший путевку в жизнь не одному выпуску военных летчиков. Всматриваясь в каждого молодыми, живыми глазами, он выслушивал ответы курсантов по экзаменационным билетам в классах, внимательно следил за нашими полетами на аэродроме. Он часто улыбался, и по выражению его лица мы понимали: полковник удовлетворен нашими знаниями и умением пилотировать реактивные самолеты. Опытный военный педагог и авиационный командир, он все понимал: степень наших знаний и то, что творилось у каждого на душе. Выпускные экзамены – самый торжественный и самый ответственный момент в жизни каждого молодого летчика. Я бы назвал его вторым днем рождения человека. <…>

Пока наши аттестации рассматривались в Москве, в Министерстве обороны, мы пребывали в так называемом «голубом карантине» – нетерпеливом ожидании присвоения офицерских званий.

Я в эти дни находился на седьмом небе: Валя приняла мое предложение и согласилась стать моей женой. Мы в сопровождении товарищей по училищу и ее подруг побывали в загсе, поставили свои подписи в книге молодоженов и дали друг другу слово всегда быть верными своей любви. Договорились с родными свадьбу гулять дважды – сначала в Оренбурге в торжественные дни 40-летия Великой Октябрьской социалистической революции, а потом во время моего отпуска – в Гжатске. Чтобы строить новую жизнь, нам нужны были добрые советы, и мы в изобилии получили их накануне свадьбы…»

Ну что мы всё о наших людях, давайте посмотрим за океан, как это событие восприняла передовая нация в мире (на тот момент) – США. Не будем обращаться к американским конструкторам, там и так всё понятно: как профессионалы, они включатся в эту «космическую игру» и достаточно быстро достигнут внушительных результатов. Для них это сродни соревнованиям. А мы же обратимся к простым людям. Одним из них в ту пору был 12-летний Майк Маллейн, будущий астронавт НАСА, который совершит три космических полёта на шаттле, в том числе по запуску военных спутников. Давайте посмотрим, как запуск Первого Спутника восприняли в обычной американской семье и как оно повлияло на жизнь самого Майка. Эти воспоминания написаны в книге «Верхом на ракете», глава 4 «Русский спутник»:

«…Утром 4 октября 1957 года я вошел в спальню отца, чтобы попрощаться перед уходом в школу. Как обычно, он пил кофе, курил трубку и читал газету. Этим утром, однако, он был багровым от гнева. «Чертовы красные запустили что-то вроде Луны вокруг Земли! Это ж надо! Какого дьявола Эйзенхауэр сидит и ничего не делает? А если на этой чертовой штуке стоит водородная бомба?»

Я взял газету и прочел новость о запуске спутника и о том, как русские говорят, что это лишь начало их космической программы: они работают над тем, чтобы отправить человека в космос. Там же были интервью с американскими учеными, которые предсказывали, что наша страна сделает то же самое. На врезке было пояснение, что спутник в виде яркой движущейся точки можно будет наблюдать над Альбукерке сразу после заката.

Тем же вечером я стоял в холодных октябрьских сумерках вместе со всеми остальными жителями города, чтобы увидеть, как новая русская луна мерцает над головой. Отец наблюдал за ней с кресла, проклиная Эйзенхауэра за то, что тот все проспал. Увиденное лишило меня дара речи. В газете писали, что объект будет лететь на высоте 150 миль со скоростью 17 000 миль в час. Мысль о путешествии на такой высоте и с такой скоростью гипнотизировала меня. В газете говорилось, что когда-нибудь и люди сделают это. Научно-фантастические фильмы моего детства рисовали пилотируемые космические корабли, совершающие полеты к далеким планетам. Теперь спутник доказал, что это может произойти в реальности. Космические корабли будут! Я не мог представить себе более захватывающего приключения и хотел в нем участвовать. Я хотел полететь в космос.

Прошло лишь несколько недель, а я уже запускал свои ракеты в пустыне Нью-Мексико. Это были совсем не те ракеты из картона и бальсового дерева, что можно купить сегодня в магазинах для моделистов. Во времена моей юности их не существовало. Мои ракеты представляли собой многоступенчатые изделия из стальных труб длиной полтора метра, с приваренными стальными стабилизаторами и начиненные дьявольской топливной смесью домашнего приготовления. В сущности, мои ракеты были самодельными взрывными устройствами. До сих пор не понимаю, как остался жив. Я был 12-летним мальчишкой, который готовил топливную смесь для ракет в стеклянных банках и закладывал ее в стальные трубы. Трудно найти более верный способ покалечиться или убиться.

Я исследовал все источники стальных труб. Одной из первых находок была удлинительная трубка от маминого пылесоса. Блеск нержавеющей стали и легкость конструкции просто требовали превратить ее в ракету.

– Мама, это то, что надо! – прокричал я. Без сожалений она отдала ее мне.

Мать и отец не замечали опасности моих экспериментов. В ответ на новую красную угрозу с небес организовывались школьные кружки ракетостроителей, чтобы заинтересовать детей естественнонаучными и техническими предметами, а формула ракетного топлива распространялась подобно лотерейным билетам. Раз в этом участвует школа, это должно быть безопасно – такова была ошибочная логика моих родителей.

Мама не только отдала мне удлинительную трубку от пылесоса (и впредь пользовалась им, согнувшись, словно жертва сколиоза), она также позволила мне использовать утюг, чтобы нагревать полиэтилен и делать из него парашюты для полезной нагрузки моих капсул – муравьев и ящериц. Эта работа закончилась для утюга плохо. Она также разрешила мне использовать духовку для дурно пахнущего варева – ракетного топлива из сельскохозяйственных удобрений. Большой набор инструментов отца был в моем распоряжении, как и он сам. Он возил меня по мастерским, чтобы обработать сопла на токарном станке, и к поставщикам химикатов за ингредиентами ракетного топлива. Он вывозил в пустыню меня вместе с бомбами и вставал на костыли, держа наготове кинокамеру типа Super-8. Я устанавливал ракету и протягивал провода к автомобильному аккумулятору. Отец произносил нечестивую молитву о том, чтобы моя ракета приземлилась на голову Хрущева, а затем давал короткий отсчет. В момент «ноль» я касался проводом клеммы аккумулятора, уповая на лучшее. Иногда это лучшее выглядело как идеальный столб дыма, уходящий на 300 метров в небесную голубизну. Белый дымок отмечал срабатывание вышибного заряда парашюта, и мы наблюдали великолепную картину: моя капсула в виде банки из-под кофе Maxwell House спускалась на парашюте, изготовленном из полиэтиленовой упаковки для одежды из химчистки и бечевки для змея.

Чаще, однако, мои пуски сильно напоминали старты NASA. В момент «ноль» взрыв раскалывал воздух, и от творения моих рук оставалось лишь облако серного дыма. Мой папа, будучи оптимистом, заявлял, что ракета вышла на орбиту или даже попала в Луну. Мы молча ждали, не раздастся ли вой или глухой удар о землю, но ничего не было слышно. Для отца это было достаточным доказательством того, что моя ракета на пути к Кремлю. <…>

По мере того как 1957 год подходил к концу, я полнился ожиданиями. Не потому, что я хотел отпраздновать встречу Нового года, а потому, что наступающий 1958-й был объявлен Международным геофизическим годом (МГГ). Если бы можно было измерить, насколько меня захватил космос, то как раз этим… Я столь же нетерпеливо ждал начала МГГ, как большинство детей ждет окончания школы. Я прочел о нем в нескольких научных журналах. Множество стран намеревались совместно исследовать космическое пространство зондирующими ракетами и аэростатами с научной аппаратурой, а Соединенные Штаты собирались запустить свои спутники. Я был в нетерпении. <…>

Как только появилось NASA, я стал его фанатом № 1. Я смотрел по телевидению каждый запуск. Я заказывал фотографии и вешал их на стены моей спальни. Я узнавал с первого взгляда каждую ракету в американском арсенале – «Редстоун», «Авангард», «Юпитер», «Тор», «Атлас», «Титан». Я мог на память назвать их высоту, тягу и массу полезного груза. Я выучил новый словарь NASA: апогей, перигей, полезный груз, жидкий кислород, «все штатно». Я посылал в NASA чертежи собственных изделий и рацпредложения, как строить более совершенные ракеты. Я следил за проблемами и победами программы NASA с таким рвением, с каким другие дети собирали информацию о любимых командах. Когда были объявлены имена семи астронавтов программы «Меркурий», я выучил их биографии и просиживал часы над фоторепортажами журнала Life о них и об их технике. Я не мог дождаться, пока стану одним из них, и фантазировал, как бы мне оказаться на их месте. В новостях постоянно упоминалось, что у ракет NASA слишком малая тяга. Соединенные Штаты запускали спутники величиной с грейпфрут, в то время как у русских полезный груз измерялся тоннами. Я был уверен, что рано или поздно Алан Шепард, Джон Гленн и другие астронавты окажутся слишком тяжелыми для того, чтобы запустить их на орбиту. В моих мечтах NASA не удавалось найти взрослого летчика-испытателя, достаточно легкого для того, чтобы его подняла одна из их ракет. И тогда они начинали искать среди тощих американских школьников тех, кого можно взять в отряд астронавтов. Я отправил в NASA предложение на сей счет, позаботившись о том, чтобы мое имя и адрес хорошо читались…»

Дальнейшая судьба Майка была предрешена: космос его захватил и больше не отпустил. А всё началось именно с Первого Спутника. Свою книгу он заканчивает тем, как прогуливаясь по Космическому центру имени Кеннеди, наблюдает за семьями на экскурсии в шаттле, где они удивляются сложности пультов и тесноте. В первую очередь Майка привлекают дети и «…Их юные изумлённые лица переносят меня в 1957 год. Я стоял на лужайке с таким же точно видом, наблюдая, как мигает, проходя через терминатор, спутник-1».

Ну и напоследок приведём литературные воспоминания ещё одного американского подростка, которого эти события впечатлили настолько, что отойти от этого потрясения, похоже, он не может до сих пор. Я думаю многие уже догадались, что этим подростком является будущий писатель Стивен Кинг, который написал очень любопытное произведение «Пляска смерти», где, в том числе, описывает, что пугало его и толкнуло пугать других. Нас интересует первая глава с незатейливым названием «4 октября 1957 года, или Приглашение к танцу»:

«…Мы сидели на стульях, как манекены, и смотрели на управляющего. Вид у него был встревоженный и болезненный – а может, это было виновато освещение. Мы гадали, что за катастрофа заставила его остановить фильм в самый напряженный момент, но тут управляющий заговорил, и дрожь в его голосе еще больше смутила нас.

– Я хочу сообщить вам, – начал он, – что русские вывели на орбиту вокруг Земли космический сателлит. Они назвали его… «спутник».

Сообщение было встречено абсолютным, гробовым молчанием. Полный кинотеатр детишек с ежиками и хвостиками, в джинсах и юбках, с кольцами Капитана Полночь, детишек, которые только что узнали Чака Берри и Литтла Ричардса и слушали по вечерам нью-йоркские радиостанции с таким замиранием сердца, словно это были сигналы с другой планеты. Мы выросли на Капитане Видео и «Терри и пиратах». Мы любовались в комиксах, как герой Кейси разбрасывает, как кегли, целую кучу азиатов. Мы видели, как Ричард Карлсон в «Я вел тройную жизнь» [I Led Three Lives] тысячами ловит грязных коммунистических шпионов. Мы заплатили по четверть доллара за право увидеть Хью Марлоу в «Земле против летающих тарелок» и в качестве бесплатного приложения получили эту убийственную новость.

Помню очень отчетливо: страшное мертвое молчание кинозала вдруг было нарушено одиноким выкриком; не знаю, был это мальчик или девочка; голос был полон слез и испуганной злости: «Давай показывай кино, врун!»

Управляющий даже не посмотрел в ту сторону, откуда донесся голос, и почему-то это было хуже всего. Это было доказательство. Русские опередили нас в космосе. Где-то над нашими головами, триумфально попискивая, несется электронный мяч, сконструированный и запущенный за железным занавесом. Ни Капитан Полночь, ни Ричард Карлсон (который играл в «Звездных всадниках» [Riders to the Stars]; боже, какая горькая ирония) не смогли его остановить. Он летел там, вверху… и они назвали его «спутником». Управляющий еще немного постоял, глядя на нас; казалось, он ищет, что бы еще добавить, но не находит. Потом он ушел, и вскоре фильм возобновился.

И вот вопрос. Каждый помнит, где был, когда убили президента Кеннеди. Каждый помнит, где услышал, что в результате очередного безумия погиб в кухне какого-то отеля Роберт Кеннеди. Кто-то, может быть, даже помнит, где его застал Кубинский ракетный кризис.

А кто помнит, где он был, когда русские запустили спутник? <…>

Я не хочу сказать, что известие о запуске спутника оказало такое же воздействие на души американцев (хотя без воздействия, конечно, не обошлось); сравните, например, забавное описание событий, последовавших за успешным русским запуском в превосходной книге Тома Вулфа о нашей космической программе «Правое дело» [The Right Staff], но полагаю, что очень многие дети – дети войны, как нас называли – помнят это событие так же хорошо, как я.

Мы, дети войны, оказались плодородной почвой для семян ужаса; мы выросли в странной, почти цирковой атмосфере паранойи, патриотизма и национальной гордости. Нам говорили, что мы величайшая нация на Земле и что любой разбойник из-за железного занавеса, который попытается напасть на нас в огромном салуне внешней политики, узнает, у кого самый быстрый револьвер на Западе (как в поучительном романе Пэта Франка этого периода «Увы, Вавилон» [Alas, Babylon]). Но при этом нам также постоянно напоминали, какие припасы нужно держать в атомных убежищах и сколько времени сидеть там после того, как мы выиграем войну. У нас было больше еды, чем у любого народа в истории, но в молоке, на котором мы выросли, присутствовал стронций-90 – от ядерных испытаний.

Мы были детьми тех, кто выиграл войну, которую Дьюк Уэйн называл «большой», и когда пыль осела, Америка оказалась на самом верху. Мы сменили Англию в роли колосса, шагающего по всему миру. Когда наши родители, соединившись вновь, зачинали меня и миллионы других детей, Лондон лежал в развалинах, солнце заходило в Британской империи каждые двенадцать часов, а Россия была совершенно обескровлена в войне с нацистами; во время осады Сталинграда русские солдаты были вынуждены есть своих погибших товарищей. [Замечательная «осведомлённость». Хотелось бы узнать, откуда взялась такая информация, если учесть, что нынешние историки (например, Алексей Исаев) даже в блокадном Ленинграде определяют количество случаев каннибализма как «ничтожное»] Но ни одна бомба не упала на Нью-Йорк, и американцы потеряли в войне гораздо меньше людей, чем остальные ее участники. <…>

Дети поняли последствия того, что совершили русские, так же быстро и полно, как все остальные, – во всяком случае, не менее быстро, чем политики, которые изо всех сил старались представить себя в хорошем свете в этой катастрофе. Огромные бомбардировщики, которые в конце Второй мировой войны уничтожили Берлин и Гамбург, к тому времени уже устарели. В словаре ужасов появилось новое мрачное сокращение – МБР [межконтинентальная баллистическая ракета]. Как мы поняли, эти МБР – всего лишь увеличенные немецкие Фау-2. Они способны нести огромное количество ядерной смерти и разрушения, и если русские попытаются что-нибудь выкинуть, мы просто сметем их с лица Земли. Берегись, Москва! Тебя ждет большая горячая доза ПИОНЕРСКОГО ДУХА!

Но каким бы невероятным это нам ни казалось, по части МБР русские от нас не отстали. Ведь МБР – это всего лишь большие ракеты, а русские не могли запустить свой спутник с помощью бетономешалки.

И вот в таком контексте в стратфордском кинотеатре вновь начался фильм, и зловещие щебечущие голоса чужаков повторяли: «Смотрите на небо… предупреждение придет с неба… следите за небом…» <…>

Это мир, в который я добровольно ушел еще в детстве, задолго до кинотеатра в Стратфорде и первого спутника. Я совсем не хочу сказать, что русские нанесли мне травму, которая толкнула меня к жанру ужаса; просто указываю момент, когда я начал осознавать пользу связи между миром фантазии и тем, что «Май уикли ридер» обычно называл Текущими Событиями. Эта книга – всего лишь моя прогулка по этому миру, по мирам фантазии и ужаса, которые меня радовали и пугали. В ней почти нет порядка и строгого плана, и если временами вы будете вспоминать о сверхчуткой собаке, которая бросается туда и сюда вслед за интересными запахами, меня это вполне устраивает.

Однако это совсем не охота. Это танец. И иногда в бальном зале свет внезапно гаснет.

Но мы с вами все равно будем танцевать. Даже во тьме. Особенно во тьме.

Позвольте вас пригласить…»

Вот такое влияние оказал на мир полёт первого искусственного спутника Земли: кто-то мечтал, кто-то злился, а кто-то сильно испугался. Подобные эмоции могут быть доказательством только одного – это событие имело колоссальное влияние на всё человечество! А на сегодня всё! Если было интересно, подписывайтесь на канал, пишите комментарии и ставьте пальцы вверх. До новых встреч!

Когда я 10 лет назад учился, шутка звучала несколько по-другому ☺

– Выбери своего Научного руководителя.
– Как?
– Ты почувствуешь. А затем он должен выбрать тебя.
– А что потом?
– Ты должен установить с ним связь. Действуй быстро, у тебя всего одна попытка.
– Как я узнаю, что он меня выбрал?
– Он захочет тебя убить.

Всем привет! У любого исторического события есть обязательный атрибут – Дата, которая может быть закреплена в календаре в виде праздника. Но бывают дни, когда по какой-то мистической случайности в разные года, но в один и тот же день происходит много знаковых, схожих по духу, явлений. Всегда можно событие подогнать под дату, как в своё время сделали американцы, запустив в День Космонавтики 12 апреля 1981 года «Колумбию» – первый корабль по программе «Space Shuttle». День, о котором сегодня расскажу я, навряд ли был таким. Так что же произошло 15 мая в разные года и почему этот день можно смело называть по аналогии с Днём Космонавтики – Днём Ракетчика? Как всегда, обо всё по порядку. Поехали!

Первый пуск ракеты Р-7. 15 мая 1957 г. (Фотография из киноархива РКК «Энергия» из книги Б.Е. Чертока «Ракеты и люди. Подлипки – Капустин Яр - Тюратам»)

Впервые мысль на эту тему меня посетила ещё во время учёбы в институте, когда я прочитал широко известные в узких кругах четырёхтомные воспоминания Бориса Евсеевича Чертока. Сегодня мы поговорим о самых ярких «ракетных» событиях, которые произошли в этот день и для этого обратимся к книге «Ракетно-космическая эпоха. Памятные даты». В ней представлена информация по всем ракетно-космическим событиям до 2000-го года. Чуть ниже можете посмотреть какие ещё события произошли 15 мая. А мы начнём с первого ракетного самолёта.

Страница из книги «Ракетно-космическая эпоха. Памятные даты». Красным подчёркнуты интересующие нас события 15 мая.

С началом Великой Отечественной войны перед советскими инженерами был поставлен ряд сложнейших задач. Одной из них была проблема перехвата бомбардировочной авиации противника. Со смелым предложением выступили А.Я. Березняк и А.М. Исаев: было предложено создать самолёт с деревянным планером (который можно было изготавливать на мебельных фабриках) и ракетной двигательной установкой. Идея была проста: в случае обнаружения рядом с аэродромом вражеского бомбардировщика, в воздух поднимается ракетный перехватчик, который за считанные секунды набирает скорость и высоту, а после уничтожения самолёта планирует обратно на аэродром. По сути, через 20 лет данная идея превратится в зенитные ракетные комплексы, где пилот уже будет не нужен. Но, тем не менее, опытный образец самолёта был построен, и 15 мая 1942 года состоялся первый полёт БИ-1 с лётчиком-испытателем Григорием Яковлевичем Бахчиванджи. Обратимся к воспоминаниям Б.Е. Чертока:

«…Наконец по совету метеослужбы назначили вылет на 12 часов 15 мая. Но к этому времени все небо снова заволокло низкими тучами. Мы ругали погоду и сочувствовали сотням любопытных, которые, несмотря на секретность, чтобы лучше видеть, забирались на крыши ангаров, домов, влезали на деревья, стремясь разглядеть нечто, ради чего на аэродроме с утра стояла тишина. Отменили все другие полеты. Впервые запретили посадку боевым самолетам, использовавших Кольцово как промежуточный аэродром при перелете с сибирских заводов на фронт.

Борис Евсеевич Черток – автор воспоминаний и непосредственный участник всех трёх событий этой статьи.

После многодневной напряженной работы безделье в ожидании погоды создавало нервозную обстановку. Нервничал и Бахчи. В 16 часов начальник НИИ ВВС П. И. Федоров, волновавшийся не меньше нас всех, предложил Бахчиванджи взлететь на учебном самолете, чтобы определить видимость аэродрома и ориентиров с воздуха. Через 20 минут, вернувшись после полета, Бахчи доложил: «Идет погода. Можно лететь!»

День угасал, надо было лететь. В который раз осмотрели самолет. Больше всех принюхивался к парам кислоты Арвид Палло. Все, кому положено, доложили о готовности. Болховитинов обнял и по-мужски поцеловал Бахчи.

Летчик легко влез в кабину, начал устраиваться, потрогал сектор газа, покачал ручкой «на себя — от себя», пошевелил педали. Все отошли от самолета, кроме Палло. Он в последний раз хотел убедиться, что никакой течи нет. Внешне все было сухо. Бахчи спокойно сказал: «От хвоста!» — закрыл фонарь, включил подачу компонентов и зажигание. Мы все столпились метрах в 50-ти от самолета. Каждый из нас уже не раз видел, как работает двигатель на стенде и при пробежках самолета здесь, на аэродроме. Когда из хвоста крохотного самолета вырвалось ослепительное пламя, все вздрогнули. Видимо, сказалось нервное напряжение длительного ожидания.

Рев двигателя над затихшим аэродромом и яркий факел возвестили о начале новой эры. Сотни людей 15 мая 1942 года наблюдали, как самолет быстро разбегался по взлетной полосе. Он легко оторвался от земли и взлетел с резким набором высоты. С работающим двигателем самолет развернулся в одну сторону на 90 градусов, потом в другую, только успел перейти с крутого подъема на горизонтальный полет — и факел исчез. Росляков, стоящий рядом, взглянул на остановленный хронометр: «Шестьдесят пять секунд. Топливо кончилось».

Садился БИ, стремительно приближаясь к земле с неработающим двигателем. Это была первая для Бахчи посадка в таком режиме. Она получилась жесткой. Одна стойка шасси подломилась, колесо отскочило и покатилось по аэродрому. Бахчи успел откинуть фонарь и выбраться из машины раньше, чем подъехали Федоров и Болховитинов, а также пожарная и санитарная машины. Бахчи был очень огорчен неудачной посадкой. Но подумаешь, какая беда — подломилось шасси. Подбежавшая толпа, несмотря на протесты, тут же начала качать Бахчи.

Березняк Александр Яковлевич и Исаев Алексей Михайлович – разработчики самолёта БИ-1 (буквы Б и И в названии самолёта). (Фотография из книги Б.Е. Чертока «Ракеты и люди. От самолёта до ракеты»)

Поздно вечером всех нас собрали на торжественный ужин в просторной столовой НИИ ВВС. Федоров, Болховитинов, Пышнов сидели во главе стола вместе с Бахчиванджи. Открывая роскошный по тем временам банкет, Федоров поздравил Болховитинова, Бахчи и всех нас с большим успехом. Записи регистраторов уже обработали. Весь полет продолжался 3 минуты 9 секунд. За 60 секунд самолет достиг высоты 840 м, при максимальной скорости 400 км/ч и максимальной скороподъемности 23 м/с…»

Любопытно, что благодаря работе над этим самолётом, окончательно определится с делом всей жизни Алексей Михайлович Исаев, под руководством которого, в будущем будут делать ракетные двигатели для боевых ракет и космических аппаратов, включая тормозную двигательную установку космического корабля-спутника «Восток» с Ю.А. Гагариным на борту. В этой же главе есть любопытные строки, косвенно дополняющие наше сегодняшнее обсуждение по необычным датам. Для Бориса Евсеевича такой датой (помимо 15 мая, только «чёрной») стало 27 марта:

«…В седьмом полете 27 марта планировалось достичь максимальной скорости в горизонтальном полете. <…> Резкий крутой взлет с переходом в горизонтальный полет продолжался 78 секунд. Характерное рыжее облако оповестило, что двигатель выключен. На две секунды самолет скрылся в небольшом кучевом облаке. А дальше произошло что-то совершенно необъяснимое. Из облака самолет вылетел с опущенным носом и в крутом устойчивом пике устремился к земле.

Я не был свидетелем этого полета. По рассказам других очевидцев, никакого облака не было, и самолет из горизонтального полета с максимальной скоростью перешел в пикирующий режим с углом около 45 градусов и буквально врубился в землю в шести километрах от аэродрома. О гибели Бахчиванджи я узнал, находясь в Наркомате авиапромышленности. Туда сразу же пришло донесение из Кольцово.

27 марта для меня стало черным днем. Во-первых, это дата смерти матери. Через год, день в день, разбился Бахчиванджи. Через 25 лет в этот день погибает Гагарин, а 27 марта 2002 года скончался мой соратник по космонавтике академик Борис Раушенбах. Я всегда считал себя твердолобым атеистом и материалистом, не верящим ни в какие приметы или неблагоприятные даты. Но после таких совпадений перед каждым 27 марта возникает внутреннее опасение прихода неприятных известий.

После этой аварии полеты на БИ прекратили…»

Самолёт БИ-1 и лётчик-испытатель Григорий Яковлевич Бахчиванджи. (Фотография из книги Б.Е. Чертока «Ракеты и люди. От самолёта до ракеты»)

Но отбросим мрачные мысли и перейдём к следующему 15 мая, только теперь уже 1957 года. В этот день со стартовой площадки научно-исследовательского испытательного полигона № 5 министерства обороны СССР была запущена первая межконтинентальная баллистическая ракета Р-7. Сразу оговорюсь – полёт был аварийный, но благодаря ему были отработаны все операции по сборке и заправке, подготовка к пуску и сам пуск. Было получено подтверждение в правильности принятых решений по облику стартового сооружения и компоновки самой ракеты. Это был успех. А мы снова обратимся к воспоминаниям Б.Е. Чертока:

«…В последний раз я спустился в пультовую бункера по 30 минутной готовности. Здесь уже все места были заняты. Евгений Осташев выполнял обязанности главного пультиста. Рядом — «стреляющий» офицер Чекунов, а по бокам — испытатели из Загорска, проводившие огневые стендовые отработки. Пилюгин, Присс и Лакузо — слева.

Оставлен свободный стул для Королева. В других комнатах «мозговое бюро» — консультанты-схемщики, электрики и двигателисты на случай осечки при наборе схемы пуска, когда понадобится подсказка. Быстрее и лучше всех мужчин в сложнейших электрических схемах разбиралась Инна Ростокина. Она — единственная женщина, которой в эти часы разрешалось находиться в бункере. В радиокомнате и «заправочной» разложены измочаленные пухлые альбомы электрических схем всех систем. В гостевой — Неделин, Келдыш, Кузнецов, Ишлинский, Глушко, Мрыкин. В коридорах и проходах уже много стартовиков, закончивших свои дела на «нулевой отметке» старта.

С.П. Королёв – председатель неформального совета главных конструкторов по созданию первой межконтинентальной баллистической ракеты Р-7 и И.А. Ростокина – единственная женщина, которой в эти часы 15 мая 1957 года разрешалось находиться в бункере. (Фотография из книги Б.Е. Чертока «Ракеты и люди. Подлипки – Капустин Яр - Тюратам»)

По 15-минутной готовности спустились в бункер Королев, Носов, Воскресенский, Бармин. Носов и Воскресенский заняли места у перископов. Дорофеев связался с первым ИПом, где Голунский и Воршев должны были комментировать события, отображаемые наземной станцией «Трал» в виде дрожащих зеленых столбиков параметров на электронных экранах.

Минутная готовность. Дальше — полная тишина. Сознание больше, чем память фиксирует ставшие теперь уже стандартными команды: «Протяжка!», «Ключ на старт!», «Продувка!», «Ключ на дренаж!», «Пуск!»

Отмечаю, как с особым усердием по команде «Пуск!» Борис Чекунов нажимает красную кнопку. Евгений Осташев, глядя на пульт, комментирует:

— Прошла «земля-борт».

Воскресенский не отрывается от перископа:

— Отошла кабель-мачта... Зажигание... Предварительная... Главная!

От пульта доклад:

— Есть контакт подъема.

Воскресенский восклицает:

— Подъем! Ракета ушла!

В бункер проникает рев пяти двигателей.

Евгений Осташев сообщает:

— Пульт в исходном.

В пультовой больше делать нечего. Толкаясь, пробиваюсь наверх, не замечая подъема, а только досадуя, как медленно поднимается масса людей впереди. Откуда их столько? Наконец выскочил. Темнота, ведь по местному уже 21 час!

Рядом угадываю внушительную фигуру Неделина. На темном небе ярко полыхает быстро уменьшающийся факел. Но что такое? Вот он стал какой-то перекошенный. Кроме основного, образовался еще один. Ракета выскочила из тени Земли и заблестела, освещенная невидимым нам солнцем. Феерическое, незабываемое зрелище. Сейчас увидим разделение! Но вдруг на темном небе все гаснет. Маленький огонек еще светится и куда-то уходит с того места, где только что все ярко сверкало.

Вывоз МБР Р-7 на стартовую позицию, стартовый комплекс с установленной ракетой и первый пуск 15 мая 1957 г. (Фотографии из архива РКК «Энергия» представлены в книгах Железнякова А.Б. «Р-7. Легендарная «семерка». Ракета Королева и Гагарина» и Б.Е. Чертока «Ракеты и люди. Подлипки – Капустин Яр - Тюратам»)

Стараясь никого не сбить с ног, спускаемся в пультовую, туда должен поступить доклад телеметристов. Только они могут объяснить, почему раньше времени погасла наша «звезда». В бункере необычное оживление. Сбросивший привычную сдержанность Мрыкин поздравляет и обнимает еще не пришедшего в себя Королева. Воскресенский по телефону ведет допрос Голунского. Все обмениваются предположениями, но никто объяснить ничего не может. Бармин уже с «нулевой отметки» старта звонит в бункер и сообщает, что внешние повреждения по первому осмотру в стартовой системе не обнаружены.

Наконец Воскресенский отрывается от телефона и громко докладывает:

— По телеметрии визуально зафиксировали прохождение команды аварийного выключения где-то около 100-й секунды. Точнее они пока ничего не скажут. Кассеты с фотопленкой уже увозят в МИК для проявки.

Королев не выдерживает:

— Спроси, когда будут готовы?

— Сергей Павлович, дадим им по крайней мере ночь. К утру они все расшифруют. А то ведь будем зря гадать, кто виноват.

После споров о времени совещания для доклада по пленкам все же уговорили Королева уехать поужинать, поспать, а в девять часов утра после раннего завтрака выслушать телеметристов…»

В этом полёте были проверены уникальные, на тот момент, стартовое сооружение (с подвесом ракеты «в воздухе») и конструкция самой ракеты – пакетная схема была отечественным «ноу-хау», т.к. в то время ещё не разработали безотказного способа запуска двигателей непосредственно в космосе: все двигатели запускались на земле. Первый полёт завершился аварией из-за пожара в хвосте блока «Д» с последующей потерей тяги и его отделением без команды.

Пользуясь уже отработанной схемой испытаний, была подготовлена к пускам серия из шести ракет, которые были доставлены на полигон строго по расписанию. Все выявленные проблемы учитывались во всех последующих ракетах, но доработки проходили на месте. Уже в августе при четвёртом пуске ракета долетит до цели на Камчатке, но разрушится при входе в атмосферу. Воспользовавшись заминкой (т.к. разработчики боеголовки стали выяснять причины разрушения макета) 4 октября 1957 года на одной из двух оставшихся в этой серии ракет был запущен первый в мире искусственный спутник Земли.

Закономерно, что того же 15 мая, только уже 1958 года на ракете этого же типа будет запущена первая научная лаборатория, а ещё через 2 года – первый космический корабль-спутник в беспилотном варианте! Достойными упоминания в этот же день являются разработка эскизного проекта по ракете Н-1 и принятие на вооружение первой баллистической ракеты подводной лодки с подводным стартом Р-21. Всё это вехи ракетного искусства. К сожалению, ракету Н-1 погубит изжившая себя к тому моменту методология проектирования, когда большая часть испытаний проводится «в полёте». Слишком дорогой и долгой стала отработка этой незаслуженно забытой и часто оскорбляемой, но очень интересной ракеты-носителя. 

Достойные упоминания: Н-1 (рядом РН «Восток» для масштаба) и первая советская ракета подводного старта Р-21 (комплекс Д-4, подводные лодки пр.629А и 658М).

Напоследок осталось ещё одно событие, а именно 15 мая 1987 года – первый старт ракеты-носителя «Энергия». На момент этой даты с последнего пуска Н-1 прошло 15 лет! Про Н-1, как и про всю программу «Энергия-Буран» нужны отдельные статьи, настолько уникальные были проекты. А про 15 мая 1987 года нам поведает Борис Иванович Губанов (на тот момент первый заместитель генерального конструктора НПО "Энергия" В.П. Глушко, работавший над созданием многоразовой ракетно-космической системы) в своей книге «Триумф и трагедия «Энергии». Размышления главного конструктора»:

«…Готовность ракеты набиралась, приближалось время старта... <…>

Разбор нештатных ситуаций проводился с участием всех главных и генеральных конструкторов "Энергии". На одном из таких сборов Д.А. Полухин, Генеральный конструктор КБ "Салют", наслушавшись страстей вокруг наших пятисот нештатных ситуаций, уверено сказал: "До нас дело не дойдет". Этим он высказал вслух мысль о том, что дай бог этой ракете хотя бы улететь подальше от старта. Такая мысль возникала не только у Дмитрия Алексеевича - так думали многие оппоненты, не участвовавшие в разработке. Так говорили В.П. Мишин, Д.И. Козлов, В.М. Ковтуненко и многие другие. Среди не верящих были и те, кто сидел в зале, откуда управлялись работы по пуску 6СЛ, были хмыкающие и в нашем НПО "Энергия". Ну и, конечно, Дмитрий Алексеевич не знал, какая судьба уготована его "Скифу-ДМ" ("Полюсу") в этом полете. А ракета стояла на старте, как Золушка на балу, - красивая и загадочная. Шел неумолимый отсчет времени. <…>

Время двигалось медленно. По громкоговорящей связи звучали слова: "... готовность 9 минут... готовность 8 минут... готовность 7 минут, включились вспомогательные агрегаты питания блоков 10А-40А, готовность 6 минут..., готовность 4 минут, протяжка два..." В 80 секунд до "КП" система перешла на бортовое питание, 70 секунд - окончание точного приведения (ОТП). На 67-й секунде передано управление по элементам пневмогидравлической системы второй группы блока Ц бортовой системе управления. 65-я секунда – включен предстартовый наддув баков окислителя и водорода блока Ц. "Готовность одна минута". 56 секунд, выданы команды на расстыковку связей площадки 2, затем – площадки 4. 42 с, площадки два и четыре начали отводиться. 40 секунд, началась раскрутка бустерного насоса двигателей РД-0120 блока Ц. 22 с, включены зажигательные устройства системы дожигания не прореагировавшего водорода. 10 секунд – начало работы системы подачи воды первого яруса... Вода не подается!" 9,4 секунды - запуск двигателя РД-0120, 5,4 с - двигатель выходит на режим предварительной ступени тяги. 3,2 секунды - запускаются двигатели РД-170 блоков А, РД-0120 вышел на основной режим. 1 секунда - начало выхода РД-170 на режим предварительной ступени тяги, осуществляется контроль оборотов турбонасосных агрегатов и работы системы аварийной защиты. Сработал контакт подъема...

Каким будет ее полет, еще никто не знал. Все смотрели на экраны мониторов, как завороженные. Все ли мы сделали?..

После срабатывания контакта подъема, за 0,02 с подается команда на пироклапаны и пирозамки связей блока Ц с блоком Я, блоков А и Я и связей блока Ц с площадкой 3. Надежные пиротехнические средства разрывают эти связи. Подъем ракеты начался, любой отказ – нештатная ситуация, но возврата к исходному положению нет. На этот отрезок времени оставшиеся связи позволяют некоторый свободный ход ракеты - порядка 300 мм от стыковочного блока Я. За время прохождения этого короткого пути ракета освобождается от всех земных пут.

Ракета выходит из зоны возможных соприкосновений с блоком Я и... наклоняется в сторону полезного груза. Примерно так, как человек, несущий на спине тяжелый рюкзак. У многих это вызвало невольное восклицание. Казалось, что ракета заваливается. Это было небольшим стрессом, но не для динамиков. Наклон ракеты допустим, даже на гораздо больший угол. Система управления с ним бы справилась. Суть этого наклона в том, что двигатели на момент старта находятся в заневоленном положении, безопасном для контакта с блоком Я. По сути этот участок движения неуправляем до включения автомата стабилизации. Чтобы не травмировать нервы наблюдающих, на следующем пуске время включения автомата стабилизации было приближено.

Губанов Борис Иванович – автор воспоминаний и участник запуска ракеты «Энергия»

В этом полете через 3 с двигатели блоков А и Ц переходят в базовое положение полетного режима - включается автомат стабилизации. Через 5 с начинается программный разворот ракеты по тангажу. 6 секунд, начинается программный разворот по крену. "Десять секунд - полет нормальный, двенадцать – полет нормальный...", – слишком медленно, но уверено звучит голос информатора. 14, 16, 18, 20 - нормально. Наконец, 30 секунд. По нашим расчетам, нахождение ракеты на траектории, даже при аварии, уже не принесет никакого ущерба ни стенду-старту, ни другим сооружениям. Сразу возникла мысль: "Все же решение о пуске было правильным". За тридцать секунд полета мы приобрели богатейший объем информации, которого нам хватит на долгое время, для анализа и изучения.

На 30-й секунде двигатели блока Ц переводятся на дросселированный режим порядка на 30 %. С 39-й секунды дросселируются двигатели блоков А для ограничения продольной перегрузки и снижения аэродинамического скоростного напора. "50 секунд, полет нормальный, 60 секунд, 70 секунд – нормально," – звучит, как молитва. Все, завороженно глядя на экран монитора, видят только эти цифры, но они магические. Это какой-то магнетизм. Голоса внутри каждого: "Ну, лети, лети, дорогая. Еще чуть-чуть..."

77-я секунда – кончилось дросселирование тяги двигателей блока Ц, они плавно переходят на основной режим.

Уже 100 секунд все нормально.

131-я секунда – начинается перевод двигателей блоков А на режим конечной ступени...

144-я секунда – "есть команда на выключение двигателей блоков 10А и 30А".

Через 0,15 с – "есть команда на выключение двигателей блоков 20А и 40А".

145,9 с - "есть отделение параблоков".

Двигателисты блоков А, многострадальные разработчики РД-170 были уже в числе выполнивших в этом полете свою задачу. Кто-то из сидящих в зале управления захлопал. На него "зашикали" - не положено у ракетчиков радоваться, не достигнув цели пуска.

В это время стартовая команда уже работала над приведением стенда-старта в безопасное состояние. Немного приглушенно раздавались команды по стартовой связи... Стрелки часов двигались медленно, 224-я секунда, разделение параблоков на отдельные блоки А прошло даже не замеченным. Это было уже не так важно. На общий полет это не влияло. Наконец, 413-я секунда – начинается главное дросселирование двигателей блока Ц. 441-я секунда – начало перевода двигателей РД-0120 на режим конечной ступени. 467,6 секунд – "есть выключение двигателей РД-0120 N1 и N3", через 0,2 секунды –"есть выключение двигателей N2 и N4".

Через 15 секунд ракета успокоилась – "есть отделение "Полюса"...

Зал взорвался. Стали хлопать, кричать, были и слезы. Казалось, что ликование длилось всего миг, но руководители пуска недовольно прекращали этот стихийный шум – работа продолжалась. Далее – полет "Скифа-ДМ" и те же работы со стартом. <…>

Для ПИКАБУ Транспортировка, установка и первый старт ракеты-носителя «Энергия». Пуск состоялся 15 мая 1987 года в 21 час 30 минут по московскому времени. (иллюстрации взяты из альбома РКК «Энергия» «От первого спутника до «Энергии» – «Бурана» и «Мира»)

Но работа продолжалась. Все взоры к Д.А. Полухину, который получал информацию по отдельной связи от своих, которые оценивали некоторые тонкости полета "Полюса".

...Досадная ошибка закралась в программу полета "Полюса" и она была связана с заимствованием двигательных установок с другой разработки. Полет воспроизводился в точном соответствии с этой программой. Ошибка крылась в одной, незамеченной разработчиками, команде, которая "Полюсу" была не нужна. Причем при всех проверках в его наземной подготовке, автономных и комплексных испытаниях эта ошибка не могла быть обнаружена. Ведь все проверки осуществлялись на соответствие функционирования машинного организма заложенной программе. Можно было бы искать все, что угодно, но ошибка в программе – это, как рак, обнаруживается в состоянии, когда помочь невозможно.

В сообщении ТАСС о первом пуске "Энергии" отмечено: "Вторая ступень ракеты-носителя вывела в расчетную точку габаритно-весовой макет спутника... Однако из-за нештатной работы его бортовых систем макет на заданную орбиту не вышел и приводнился в акватории Тихого океана"…»

Данное событие было реваншем за провал программы Н-1, ведь большинство участников этой программы начинали с самых первых послевоенных ракет, готовили первую межконтинентальную баллистическую ракету, первые спутники и полёт Юрия Алексеевича Гагарина. А за провал с первой сверхтяжёлой ракетой на них легло нелёгкое бремя позора, который удалось искупить двумя пусками ракеты носителя «Энергия», увы, на излёте Советского Союза.

Этих трёх событий достаточно, чтобы объявить этот день – 15 мая – Днём Ракетчика, хотя бы негласно: в этот день за 45 лет произошёл небывалый технологический рост от простейшего ракетного самолёта, который поднимал, по факту, сам себя на высоту около одного километра при максимальной скорости 400 километров в час, до ракеты, выводящей 100 тонн полезной нагрузки на высоту 200 километров при скорости 28 440 километров в час (первая космическая скорость). С уважением наблюдаешь рост опыта конструкторских коллективов, которые прошли через эти проекты, которые каждый раз обуздывали силы природы на пользу человеку. Программа «Энергия-Буран» по сей день считается большим неогранённым алмазом – столько в ней было внедрено передовых технологий.

Каждый из этих трёх пусков является сосредоточением опыта и прорывных технологий на каждом из этапов развития ракетной техники. Во время запуска БИ-1 сама идея жидкостного ракетного двигателя в СССР была нова и не обкатана. Дальше всех в этом ключе продвинулась нацистская Германия, создав самый мощный на тот момент двигатель для боевой ракеты ФАУ-2. Именно этот двигатель, как и вся ракета станет предметом изучения инженеров, которые сначала полностью повторят этот опыт (что само по себе не просто), а спустя 12 лет после окончания Великой Отечественной войны, создадут уникальную ракету для своего времени – двухступенчатую межконтинентальную жидкостную ракету Р-7, выполненную по пакетной схеме. По такой же схеме будет выполнена ракета «Энергия».

Наши космические победы стали возможны благодаря усилиям миллионов людей, о которых нужно обязательно помнить. И для этих людей 15 мая навсегда останется Днём Великих Побед! А на сегодня всё! Если было интересно, подписывайтесь, ставьте плюсы и пишите комментарии. До новых встреч!

20.04.2023 года состоялось первый пуск ракеты-носителя сверхтяжёлого класса под общим названием Starship. Оставаясь большим поклонником средств выведения, я не мог пройти мимо, особенно если учесть, что данному классу носителей посвятил очень много времени в институте, а позже, и на работе. При просмотре прямой трансляции запуска, а также при ознакомлении с характеристиками данного носителя, у меня появились вопросы, которые я хотел бы обсудить. Поехали!

Старт РН Starship. (Фотография к тексту взята из свободных источников)

Скажу честно, за ракетами перестал следить с 2018 года в связи со сменой профессии (стало немного не до этого). О пуске узнал совершенно случайно, прочитав комментарий на одном из каналов о космосе в VK. А так как качественные ракетные пуски случаются не часто, решил посмотреть. И в тот же миг тонны воспоминаний и конспектов всплыли в моей памяти сразу после нажатия кнопки «Пуск» (или как там это у американцев принято). Разговор будет неприятным для поклонников Маска и всех людей, считающих, что ракетостроение – это просто. К самому Илону Маску я отношусь с осторожностью, но с достаточным уважением: большинство из его затей были воплощены в металле, хотя и «топорно». Об этом далее.

Вопросы к конструкции

Итак, Starship позиционируется как многоразовая сверхтяжёлая ракета-носитель, где вторая ступень выступает в роли транспортного космического аппарата. Концепция двухступенчатой ракеты, в целом, правильная, т.к. именно начиная с двух ступеней возможен космический полёт. Это та самая истина и то самое открытие, которое сделал Константин Эдуардович Циолковский, позволившее человечеству подняться в космос. Эмпирическим путём установлено (и подкреплено теоретическими выкладками), что, соблюдая правила размерности, двухступенчатую ракету можно наращивать до пяти ступеней. Надеюсь, что данный аспект конструкторы SpaceX тоже учли, и в скором времени мы увидим прототипы полноценной второй ступени, иначе данный носитель потеряет больше половины своих возможностей.

Старт РН Starship. Ещё один небольшой вопрос: перед стартом должны были закрыться все дренажные клапаны для наддува бака, а обильное испарение продолжается, судя по фотографиям и видео. Так и должно быть? (Фотография к тексту взята из свободных источников)

Следующий момент, который мне «резанул глаз» – это диаметр обоих ступеней ракеты-носителя, который равняется девяти метрам. Я сначала, грешным делом, подумал, что в ракете точно на одной из ступеней используется пара кислород-водород, но нет. Почитав немного, я понял в чём проблема: обе ступени должны вернуться на землю, что приводит к фатальным (для размерности) последствиям. Да, метан, который используется в качестве горючего, имеет плотность в два раза меньше, чем РГ-1 (авиационный керосин), но он привёл бы всего лишь к увеличению бака горючего, но не привёл бы к такому росту размерности. На минуточку, стартовая масса Starship (5000 тонн) почти в два раза превышает стартовую массу одной из самых малоэффективных ракет нашего прошлого – ракету-носитель Н-1 (2735 тонн)! Это наглядно показывает плату за многоразовость – двойная заправка. Мне очень интересно было бы узнать стоимость одной заправки, а также стоимость послеполётного обслуживания этой махины: как проводить ремонт баков изнутри (и сколько это стоит), как обслуживать 33 двигателя первой и 6 двигателей второй ступени (и сколько это стоит), как оценивать износ силовых конструкций и определять момент списания по износу (и сколько это стоит). Как бы не пришлось за всё это в конечном итоге платить человеческими жизнями обслуживающего персонала (которые никто не считает) или жизнями космонавтов (а может быть колонистов).

В отечественной практике большой диаметр ступеней – это головная боль. Связано это исключительно со средствами доставки частей ракет-носителей на космодром: либо по железной дороге (максимальный диаметр – 4.1 метр) или по воздуху (различные космические аппараты доставляются именно так, но размеры очень ограничены). В США исторически сложилась доставка готовых блоков морским и речным путём (так было при работах на РН «Сатурн-5»). Знатоки знают, что «максимум» из железнодорожных перевозок «выжал» Владимир Николаевич Челомей со своей ракетой «УР-500», более известной как «Протон». Создание же ракеты (всей) на ракетном полигоне – одна большая проблема, т.к. необходимо иметь на месте старта весь технологический арсенал.

Starship в сравнении с другими сверхтяжёлыми РН. (Иллюстрация к тексту взята из свободных источников)

Опыт космодрома «Байконур» при разработке двух РН сверхтяжёлого класса (Н-1 и «Энергия») заключается в огромных затратах на поддержание особого класса чистоты в помещениях монтажно-испытательных корпусов при наличии постоянных песчаных бурь. Космодром SpaceX, расположен в часто затапливаемой местности близ океана, что гарантирует наличие солёного морского тумана и повышенной влажности. Как поддерживается чистота сборочных цехов – вопрос отдельный.

Опять же, у меня есть большие вопросы к стартовому комплексу: почему рядом со стартом в открытом виде находятся заправочные ёмкости. Сразу вопрос: во время старта они пустые? Топливо для РН Н-1 хранили рядом со стартом, это так, но все цистерны были закопаны в землю, что превратило космодром в целый подземный город. А как здесь будут обстоять дела в случае аварии в первые 5-10 секунд полёта? Присутствует в этой ракете система «обязательного покидания старта» как на РН «Протон»? А также, как спасать экипаж со старта в случае аварии РН? Вопрос к обсуждению.

Стартовые сооружения для РН Н-1. Все магистрали и хранилища топлива (отмечены красным) расположены под землёй. (Фотография к тексту взята из свободных источников)

Вопросы к двигателям

Не получилось у меня стать ракетным двигателистом, занесло меня на ракетный факультет, но тем не менее, о двигателях я читал всё, что попадало в руки, а также излазил все имеющиеся двигатели в лаборатории на нашей (и не только нашей) кафедре. Отечественная и американская «школы» двигателестроения имеют как точки соприкосновения, так и существенные расхождения. Имело место и влияние «моды». Именно так в СССР главный (без скидок) двигателист Валентин Петрович Глушко, начал разработки двигателей, используя самые разные компоненты топлива, пытаясь добиться максимальных характеристик за счёт них. В результате большинство наших боевых ракет имеют двигатели разработки его коллектива на долгохранимом агрессивном топливе. Много позже его же коллектив создаст превосходные двигатели и на криогенных компонентах. В США пошли более прагматичным, но ничуть не менее сложным путём. Для создания мощнейшей РН «Сатурн-5» было выбрано две пары компонентов топлива: первая ступень (старт с Земли) – кислород и керосин, вторая и третья ступени – водород и кислород. Керосин, как горючее, имеет лучшие характеристики «у земли», а водород – в космосе. Так появились на свет два уникальных американских двигателя F-1 и J-2. Первый так и остался непревзойдённым как самый мощный однокамерный ракетный двигатель на компонентах кислород и керосин. Непревзойдённым он оказался даже сейчас для самих американцев.

Схема ЖРД Раптор. Двигатель хороший, но для данных целей слабоват. (Схема к тексту взята из свободных источников)

К чему весь этот исторический экскурс? Мне показался очень странным выбор параметров двигателя, который специально разрабатывался под космическую программу. Напомню, на ракете Н-1 стояло 30 двигателей с тягой по 150 тонн каждый и при этом в полёте могло отключиться суммарно 6 двигателей. У ракетного двигателя «Раптор» ориентировочно 200 тонн тяги и это неплохо само по себе, но не в составе такого жуткого пакета. Дело в том, что на первую ступень Н-1 поставили 30 двигателей не от лучшей жизни, об этом я как-нибудь отдельно напишу повесть «как поссорились Сергей Павлович и Валентин Петрович», а по причине отсутствия в стране даже попыток создания таких жидкостных ракетных двигателей. Позже все эти проблемы будут устранены, но на тот момент имели что имели.

Вернер фон Браун на фоне пяти двигателей F-1 в составе первой ступени РН «Сатурн-5» (Фотография к тексту взята из свободных источников)

На Н-1 стояла уникальная система управления полётом за счёт дросселирования (уменьшения тяги) периферийных двигателей (которые дальше от центра). В случае же отключения одного двигателя, одновременно с ним отключается диаметрально противоположный. На Starship я не увидел ничего похожего на эту схему: на старте сразу отключились три двигателя и симметрично ничего не отключилось. Предполагаю, что управление легло на 13 двигателей в кардановом подвесе. Кстати, несложно посчитать, что эти двигатели находятся близко к оси симметрии ракеты, а значит имеют недостаточное плечо для обеспечения управления.

Вывоз РН Н-1 из МИК. На первой ступени установлены 30 двигателей НК-15. (Фотография к тексту взята из свободных источников)

Одним из самых важных вопросов, который у меня возник по поводу этого двигателя – техобслуживание его после полёта. В этом есть тонкость, которую подметят только ракетные двигателисты: обычно жидкостные ракетные двигатели снабжены активной системой охлаждения сопла и камеры сгорания через, так называемую «рубашку охлаждения», по которой пропускают один из компонентов топлива, в данном случае – метан. При повышении температуры, метан неминуемо будет разлагаться на углерод и водород, что приведёт к выпадению сажи на трактах охлаждения. Закупоренные каналы могут привести к прогару. Вопрос – как чистить двигатели и сколько стоит послеполётное обслуживание 39 двигателей?

Что мне напомнил старт РН Starship. ☺ А ведь там была ещё и первая ступень… (Кадр из мультфильма «Гадкий я»)

Отсюда проистекают проблемы большой размерности. Напомню, на РН «Сатурн-5» на первой ступени было установлено пять мощных двигателей. Для первой ступени РН Starship таких потребовалось ориентировочно 11 двигателей, а это уже лучше с точки зрения даже человеческой – чем меньше важных узлов и агрегатов, тем больше внимания им будет уделено. На всякий случай, не смотря на обилие сопел на отечественных ракетах, двигателей там не много (у РН «Союз» в момент старта работают 5 двигательных установок, у РН «Энергия» – 8, а вот у Н-1 – 30).

А во время самого полёта меня обеспокоил огненный хвост, который оставался позади ракеты. Такое ощущение, что в хвостовом отсеке начался пожар, который и стал одной из причин такого бесславного финала полёта. Либо это всполохи огня от работы системы управления тех самых 13 двигателей, которые боролись за живучесть всей ракеты.

Старт РН Н-1 и его «огненный хвост». (Фотография к тексту взята из свободных источников)

Вопросы к испытаниям

Почему не полетела ракета Н-1? Не слушайте бредни всяких «околоэкспертов» и, даже, людей из профессии, т.к. это очень специфический вопрос, на который ответить нужно также специфически. Основную «бомбу», как сказали бы сейчас, заложил ещё Сергей Павлович Королёв, исключив из проекта наземные огневые испытания первой ступени для удешевления всего проекта. Это была основная проблема, т.к. из неё стали проистекать «одноразовые» двигатели НК-15 (их же не нужно «прожигать» больше одного раза) и многое другое. Здесь как раз нужно было целиком и полностью довериться американскому опыту (которым наши и воспользовались, когда делали РН «Энергия»), но которому, похоже, не доверилась SpaceX. Да, огневые испытания были, но как так вышло, что после них на старте сразу отключаются 3 двигателя, а в полёте ещё 2.

Также возник вопрос по системе разделения ступеней. Посмотрев несколько видео о полёте от разных блогеров, я услышал радостные визги о системе стыковки ступеней (что вторую ступень поднимают на кране и легко устанавливают на ракетный блок первой ступени). Место разделения ступеней входит в зону ответственности системы разделения ступеней, т.е. одной из самых ответственных систем во всей ракете, ведь, если не будет разделения, все эти миллиарды долларов просто упадут (как, собственно, и произошло). Я это говорю к тому, что проверять установку ступеней друг относительно друга нужно с особой тщательностью. Если часть замков при установке встала криво или была погнута, то разделения не будет. Об этом нам расскажут позже (надеюсь) сами сотрудники.

Сборка РН Starship – стыковка ракетных блоков. (Фотография к тексту взята из свободных источников)

Выводы

После взрыва Starship меня обескуражило поведение толпы в ЦУПе и, как я понял, в головном офисе: все безудержно хлопали в ладоши и поздравляли друг друга. Озадаченным выглядел один Илон Маск. Может у них так принято себя вести, но позиция Маска мне более понятна.

Да, ракета ушла со старта, поднялась на большую высоту, были отработаны установка, заправка, огневые испытания и многое другое, но я понимаю грусть в глазах Илона Маска. Я почти на все сто процентов уверен, что он надеялся на успех, как на первом пуске РН «Сатурн-5», которая тоже была испытана полностью на земле и безукоризненно поднялась в свой первый полёт, поразив всех. Здесь на лицо два очень неприятных факта: большой процент отказа двигателей (5 / 33 = 15%) и отказавшая система разделения, из-за которой был потерян космический корабль, который мог сесть обратно на землю.

… и чему-то радующиеся люди. (Фотография к тексту взяты из свободных источников)

Илону можно пожелать только удачи и, по возможности, учитывать в своих проектах опыт предыдущих поколений всех стран. Сейчас не составляет труда почитать про ту же РН Н-1 и о её проблемах, ведь она по духу очень близка ракете Starship.